Для этой эмоции Кави загодя выбрала два воспоминания, очень разных. Если Кремолл отвергнет первое, то второе уж точно должен принять.

Когда она только-только пришла работать на вокзал, то еще не знала всех тонкостей общения с пассажирами. Не умела лебезить, когда надо, одновременно сетуя на свою нищету. Поэтому частенько возвращалась домой с пустыми руками и бурчащим от голода животом. Так было и в тот вечер, когда восхитительный аромат привел ее к ларьку с самосой. Глотая слюну, Кави жадно глядела, как торговец кидает пирожки в огромную сковороду-кадай с кипящим маслом, как потом достает и выкладывает на решетку, чтобы обсохли. Как щедро льет кисло-сладкий тамариндовый соус на сложенную в несколько раз газету и кладет на эту импровизированную тарелку горячую самосу. И как довольный покупатель вгрызается в хрустящее тесто, наслаждается сочной начинкой, облизывает губы.

Рот даже сейчас наполнился слюной. Кави сглотнула.

Но Кремолл не отозвался.

– Страсть, – повторила Суман, сведя брови.

Так я и думала.

Надвигался муссон, и с моря уже задувал легкий ветерок. Он донес до ушей Кави звуки, которые потом мучили ее несколько месяцев: шепот, стоны, шорох снимаемой одежды. Эти звуки привели ее к жилищу Силы. Перевернув пустую корзину, Кави влезла на нее и заглянула в окно.

И да, Сила была там. Ее сари бесформенной кучей валялось на полу, нижняя рубашка была подвернута до талии. Оседлав лежащего мужчину, она насаживалась на него медленно, плавно поднимая и опуская бедра, прикрыв глаза от удовольствия. Вцепившись в подоконник, Кави во все глаза смотрела, как он поглаживает волосатыми пальцами шрам под пупком Силы, как тискает и мнет ее нежное тело. Вот он сунул ей в рот большой палец, а она его прикусила. Отдернув руку, он шлепнул ее по груди, ущипнул и чуть крутанул сосок. Выдохнув, Сила оттолкнула его руку и подалась вперед, наклонившись над ним. Закинула ему руки за голову, прошептала что-то на ухо, поцеловала в губы. Мужчина застонал в ее приоткрытый рот, поддал бедрами так, что она…

Кави проснулась вся в поту, с пересохшим ртом. Прерывисто дыша, огляделась по сторонам, и, убедившись, что все спят, перевернулась на живот, скользнула рукой вниз, и…

Глаза Кремолла вспыхнули. Кави аж подскочила, между ног вдруг стало горячо. Да какого…

Взгляд Суман прояснился. Губы изогнулись в усмешке.

– Ты…

По руке, засунутой в каменную пасть, вдруг пробежала дрожь. Страшный удар буквально швырнул Кави обратно на стул. В ушах дико завыл ветер, а перед глазами разгорелся неистовый свет, в котором исчезло все, кроме темного силуэта женщины за столом. Кави крепко зажмурилась.

А когда снова открыла глаза, вокруг была пустота.

Все стихло. Не было больше ни кабинета, ни стула, ни стола, ни артефактора с надменным лицом.

И самой Кави тоже не было. Ее тело исчезло, лишь крохотный отголосок сознания плыл сквозь бескрайнее черное ничто.

И в этой тьме возникла ярость. Кроваво-красная, неистовая, она звала ее по имени.

КАВИ.

КАВИТРИ.

Глухим, замогильным шепотом в уши вполз запретный боевой клич:

Аадхайер Тэму.

Заткнись, заткнись, кто-нибудь услышит и…

Тьма дрогнула. Один раз, другой.

В ней начал проступать огненно-красный круг, и пустота внутри него словно пела о смерти и мести, о жажде крови. Кави моргнула, хотя у нее больше не было век, и увидела еще круг. И еще.

И вот тьму прорезали уже пять кругов идеальной формы. Таких огромных, что Кави рядом с ними была меньше песчинки. Красный. Зеленый. Белый. Оранжевый. Синий.

Красный звал, манил к себе, и девушка не стала противиться. Поплыла сквозь тьму, и, приблизившись к Джинну, отдала ему свою боль. Свое горе. Свой гнев.

И он принял.

Кави запрокинула голову и дико закричала. Завыла, затряслась под тяжестью наполненных страданиями веков, что обрушились на нее. Захлебнулась страхом и одиночеством, что таились в пустоте и теперь нахлынули чудовищной волной. Все кончено, сейчас она умрет.

Я не хочу умирать.

Я-не-хочуумирать.

Янехочуумирать!

Чья-то ладонь вдруг коснулась ее спины. Толкнула вверх.

Помоги мне. Прошу.

Ее поддержала еще рука. И еще одна. И еще. Дюйм за дюймом невидимые ладони поднимали ее безвольно обмякшее тело.

Кави вывернула шею, ожидая увидеть сзади парящие в пустоте руки, но вместо них к спине прикасались толстые синие канаты, вроде тех, что держали мост, соединявший трущобы с городом. Эти канаты, свиваясь кольцами, тянулись от края синего круга. И по ним снизошел, заструился по телу покой, какого она никогда еще не испытывала.

Отшатнувшись от красного круга, она ухватилась за эти спасительные нити, поползла к их источнику. Под ногами наконец возникла твердь, Кави шагнула в синий круг и очутилась…

…в пыльном мареве заброшенной фабрики. Жестокие чужие глаза словно раздевали догола, грубая рука толкнула ее в худенькую костлявую грудь.

– Аппа?

Монеты перешли из рук в руки. Высокий мужчина с бессильной яростью в глазах повернулся к ней спиной.

– Аппа?

Чужие руки схватили ее, потащили куда-то.

Высокий наклонился, поднял с пола агукающего младенца, притиснул к себе. С другого бока к нему жался маленький мальчик. Размазывая по лицу слезы и сопли, он тянул к ней ручки и шептал:

– Акка…

Мужчина схватил его за плечо, дернул назад. И повел прочь, все так же держа другой рукой младенца.

– Ап…

…па? – распахнув глаза, Кави вновь увидела светло-серый потолок кабинета.

– …избыточная реакция, – донесся голос Суман. – Поднимите ее.

Чьи-то широкие сильные ладони ухватили ее за запястья, потянули вверх, вынуждая подняться. Кави встала, пошатываясь. Она все еще была там, в пустоте. Где таились Джинны, где ей привиделся отец. И где обитало воспоминание, которое никак не могло быть настоящим. Девушка обвела взглядом кабинет, губы у нее дрожали. Нет, точно не могло!

– Аппа? – прошептала она, подняв глаза. Перед ней стояла Грима, Старший Клинок.

Суман усмехнулась.

Грима чуть сжала ее плечо.

– Здесь нет твоего отца, – мягко пророкотала она.

Подняла упавший стул, помогла Кави сесть.

Артефактор перевернула песочные часы на столе, белая струйка устремилась вниз через узкое отверстие.

– Итак, Джинн выбрал тебя?

Кави рассеянно кивнула, думая совсем о другом. Этого не могло быть. Просто не могло.

Суман насмешливо приподняла бровь.

– Лжешь, тэму? Мне?

Нет, этого не было. Аппа ведь не мог… не мог… или мог?

Ее бросило в дрожь, по спине забегали мурашки.

Там, в этой пустоте, она видела его лицо. Его морщинки, его тонкие сухие губы, густые усы и бороду, глаза с красными радужками. Вот его тонкие пальцы потянулись к вискам, коснулись, вонзились в кожу. Глубже, глубже, вот уже погрузились по самые костяшки. Дрогнули. А потом дернулись и поползли назад, разрывая на куски по-прежнему спокойное лицо. И из-под кровавой плоти, из-под желтых раздробленных костей проступило новое лицо, совсем другое.

Лицо женщины из кошмара, который снился Кави в больнице. Той, что швырнула ее в туннель. Еще одно ложное воспоминание, порожденное сотрясением мозга. Ничем другим это объяснить нельзя. Тот же гордо поднятый подбородок, те же печальные, полные слез глаза… и в сознании Кави всплыло слово, наполненное самым главным смыслом, великой тоской и любовью. Это слово и это лицо слились, стали единым целым.

Амма?

Стены, каменные, незыблемые, рухнули вниз, превратив лицо женщины в кровавую кашу.

Кави заморгала, покачнулась на стуле, едва не свалившись. Что за бред, надо собраться! Она перевела взгляд на голову мраморного тигра, черную как ночь, с синим огнем в глазах.

Синим?

Кави вздрогнула. Да, глаза Кремолла и вправду горели синим.

Ниласи сделал свой выбор.

Она – целитель.