За дверью оказалось помещение с куполообразным потолком и без окон. Был лишь один широкий воздуховод наверху, его окружали, радужно переливаясь, желтые газовые светильники. Половину места занимала металлическая стойка – почерневшая, оплетенная трубами и усеянная клапанами. Из них то и дело вырывались струйки пара и дыма. На другой половине стоял стол с учетным журналом, большой прямоугольный стальной короб, а позади стола виднелась еще одна дверь. Рядом высилось непонятное приспособление – агрегат для испытаний, догадалась Кави. Она застыла на месте, дожидаясь, пока высокий худой мужчина – видимо, механик – не закончит распекать ученика за открытый по ошибке клапан.

Встреча с Бхагу выбила ее из колеи и теперь грызла, словно голодный клещ. Кави как будто все время ощущала пальцы, впившиеся в плечо, сиплое дыхание у самого уха, брызги слюны на лице, и руки у нее тряслись. Скрежетнув зубами, она усилием воли отбросила эмоции, оставив только мысли.

Если провалит испытания, он встретит ее там, снаружи, как и обещал.

Придется драться, а потом бежать из города. Другого выхода нет. За нападение на хавальдара полагается публичная порка и шесть месяцев тюрьмы. Но в ее случае… просто разденут догола, привяжут к столбу и запорют насмерть.

Да, он больше. И сильнее. Но слишком самоуверен и к тому же так долго вытирал об нее ноги, что будет попросту не готов. И она успеет ударить первой. Два длинных прыжка, замах и – в полную силу. Без жалости. Прямо по яйцам. А потом сразу бежать. Сорок восьмой товарняк отходит на закате, там полно места, будет где спрятаться.

Механик наконец заметил ее, ткнул большим пальцем в сторону стола. Подошел, взял привязанный к журналу карандаш.

– Имя?

– Кавитри.

– И все? Без фамилии, что ли?

– Тэму.

Он записал с каменным, ничего не выражающим лицом. Зато его ученик с отвращением вылупился на нее, напомнив пучеглазую лягушку.

– Сумку сюда, – велел механик, похлопав по столу.

Кави с трудом шагнула ближе и аккуратно пристроила сумку подальше от края.

– Есть с собой еда? Папиросы? – спросил он, оглядывая ее драные шальвары. – В карманах или еще где-то в одежде?

– Нет.

– Проверь, – кивнул он ученику.

Парень подошел, намереваясь обыскать кандидатку на предмет любой органики, но взглянул ей в глаза и попятился.

– Не-е-ет, сир-джи, я не могу! – заныл он, разводя руками.

Механик глубоко, устало вздохнул.

– Маниум, – сказал он, – мне все равно, кто у тебя папаша. Если не будешь делать, что я велю, твое ученичество немедленно прекратится. Я сказал, обыщи ее.

Маниум нехотя шагнул ближе, опустился на колени.

– Досмотр, – буркнул он и ухватил ее за лодыжки. Повел руками вверх, стараясь дышать через раз, словно ему под нос подсунули дохлую рыбу.

Он раздражал ее. Движениями, брезгливой миной, резким запахом пота. Этот тип искренне, всецело верил, что он лучше нее.

Его руки бесцеремонно щупали, мяли, сдавливали. И постепенно ее стыд уступил место откровенному презрению. К этому человеку, к его манерам и воспитанию, к его убеждениям и образу жизни. Он был ей глубоко противен. И она не собиралась это скрывать.

Маниум невозмутимо ощупал ее промежность, провел руками по животу, грубо стиснул соски. Не дождавшись никакой реакции, поднял голову. Взгляд, который он увидел, тут же погасил в нем похоть пополам с гадливостью, оставив взамен глухую ярость.

Кави читала его мысли, словно открытую книгу, роман своего любимого Цубумани:

«Как эта жалкая тэму смеет так на меня глядеть? Сука. Шлюха. Грязная тварь, красноглазая нелюдь».

– Этот тест покажет, выдержишь ли ты тяжесть Джинна и мощь его мааина, – сказал механик, когда Маниум, не переставая пучить глаза, отошел в сторону.

– Если выйдешь из этих стен магом, начнешь ощущать мааин, научишься выдерживать его тяжесть и воздействие. Эту способность можно натренировать, как мышцы. Сейчас же ты почувствуешь то, что ждет каждого в самом начале обучения. Не выдержишь, потеряешь сознание – значит, это не для тебя.

Кави молча кивнула.

Механик подошел к прибору для испытаний. Это был стеклянный куб, внутри которого установили что-то вроде дыбы. Наверху поблескивала металлическая пластина, с которой свисали кожаные петли для рук и два провода, черный и золотистый. Измерив рост Кави, механик потянул за какой-то рычаг в полу.

Пластина, заскрипев, опустилась на несколько сантиметров.

– Отпустишь – не прошла. Потеряешь сознание – не прошла. Ослушаешься требований – не прошла. Выдержишь до конца и останешься в сознании – поздравляю, зачет, следующий! – Он делано отсалютовал ей.

Кави вытерла окровавленные ладони о шальвары, поморщилась. Было больно и ужасно обидно за единственный костюм, еще утром чистый и опрятный, а теперь рваный и заляпанный кровью. Не глядя на механика, сняла сандалии и вошла в куб.

На полу темнели пять пар небольших углублений в форме ступней. Девушка попробовала встать в одну, в другую… третья от входа пришлась впору.

Петли, болтавшиеся над головой, были еще влажные от пота предыдущего кандидата, а выемки в полу не успели толком остыть. Воняло чем-то вроде горелого молока – знак того, что здесь недавно запускали магический механизм. Кави взялась за петли, крепко сжала кулаки. Зашипела от боли, когда ремни врезались в израненные ладони.

Механик одобрительно кивнул, повернулся к ученику.

– Давай сам, Маниум. Мне нужно приглядеть за кристаллами.

– Я, сир-джи? – удивился парень.

– Да. Постепенно, через все три уровня, – кивнул наставник, указывая на стальной ящик напротив прозрачного куба. – По минуте на каждый. После третьей минуты, если выдержит, открути назад до нуля. Если сдастся раньше – тоже.

Ученик вошел в куб вслед за Кави, прикрепил золотой провод к шее чуть ниже ее затылка, а черный – напротив сердца. Маленькие металлические диски на концах проводов с тихим ш-ш-ш плотно прилепились к коже.

– Маниум, – окликнул наставник, когда он закончил.

– Сир-джи?

– Смотри не напортачь.

– Да, сир-джи, – буркнул тот, глядя в пол.

– Погоди, я сам установлю таймер, – сказал механик, подходя к стойке с клапанами.

Кави глядела на стальной ящик, в который был вмонтирован один-единственный циферблат, зеленый с красными цифрами по кругу. По минуте на каждый уровень. Всего три минуты, и можно переходить к следующему испытанию. Она наконец…

Где-то лязгнули, смыкаясь, металлические плашки.

– Таймер готов! – донесся зычный голос механика.

Она не отрывала глаз от циферблата. Вот ученик лениво перебрал по нему короткими толстыми пальцами, слегка сжал. А потом одним резким движением отвернул стрелку сразу до третьего уровня.

Челюсти рефлекторно сжались, тело застыло. Невыносимая тяжесть разлилась где-то в груди и выплеснулась наружу. Плоть словно превратилась в камень, а кости – в железо, нельзя было ни шевельнуться, ни вздохнуть. Яростное пламя вспыхнуло в затылке, рванулось по венам.

Кави неимоверным усилием напрягала шею и стискивала зубы. Только бы не потерять сознание! Руки и ноги уже тряслись, сердце колотилось о ребра так, словно вот-вот пробьет грудную клетку. Слуховые проходы как будто сжались, что-то теплое потекло из ушей по щекам и шее.

Голова начала кружиться, и вдруг дурноту и боль прорвал ясный, громкий звук – удар гонга.

Перед глазами все завертелось. Непонятный механизм начал плавиться, толстый парень, все еще державший руку на циферблате, дико заорал. Кави крепко зажмурилась, покрепче уперлась ногами в пол.

Это все не взаправду.

Я выдержу.

Выдержу.

Скрипнув зубами, она разжала челюсти и стала дышать. Тяжело, натужно, брызжа слюной и чуть не выплевывая легкие.

Аадхайер Тэму. Аадхайер Тэму. Аадхайер Тэму.

Снова и снова она повторяла про себя, как мантру, запретный боевой клич своего народа. Повторяла до тех пор, пока слова не слились в одно, теряя смысл. И по-прежнему молча терпела боль, только слезы текли из глаз.

А в голове метались горькие и печальные отголоски прошлой, совсем другой жизни. Она отчаянно цеплялась за них, как за ненадежные, крошащиеся уступы. Мы были бесстрашны, Кави. Мы были воинами.

Бесстрашны… Были… Скорбь, безмерная, нескончаемая, снова сжала костлявыми пальцами сердце. Из груди вырвался сдавленный всхлип.

Гонг ударил снова, еще громче. И сознание разлетелось на мелкие осколки.

Не осталось ничего, кроме невыносимой тяжести и боли. Будущее потонуло в красно-черной ряби, прошлое осыпалось пылью. Здесь и сейчас только сердце еще продолжало биться. Еще удар. И еще.

Зачем? К чему это глупое упрямство? Можно просто разжать руки и признать свое поражение. Это ведь так просто…

Но она продолжала отчаянно сжимать ременные петли, не закрывая глаз, не сгибая коленей.

Неожиданно в пелене огня и боли проявилось лицо. Тошнотворно рыхлое, с большими глазами и широким, изрытым оспинами носом. Оно злорадно ухмылялось.

Я тебя помню.

Да, тебя.

Что, надеешься меня сломить?

Рот она и так уже ощерила от боли, а теперь растянула губы в ответном оскале.

Побледнев, ученик механика потянулся к циферблату.

Гримаса застыла у нее на лице. Неужели это не последний уровень? В глазах и так уже темнеет, еще чуть-чуть, и она потеряет сознание. Тогда всему конец.

Третий удар гонга сотряс, казалось, все помещение. Зашипел клапан, в облаке пара появился остолбеневший механик.

– Что ты… – начал он, ошалело глядя то на Кави, то на своего ученика, так и не убравшего руку с циферблата. Отшвырнул в сторону гаечный ключ, перескочил через какой-то бак на полу и в два прыжка оказался возле стального ящика. С размаху съездил ученику по уху так, что тот взвизгнул и пошатнулся. И немедленно отвернул стрелку на ноль.

– Вон отсюда, – велел он, развернувшись к ученику.

– Сир-джи, да ведь она…

– Я. Сказал. Вон! – ткнул он пальцем в дверь, сверкая глазами и гневно раздувая ноздри.

Маниум, потирая ухо, поднял на него обиженный взгляд.

– Мой отец…

– Ты понимаешь, – медленно, зловеще начал наставник, – что нас ждет, если кандидат погибнет на первом испытании? И если об этом станет известно за пределами Управления?

– Но она же просто…

– Нас выкинут из гильдии. Затаскают по судам. Если только мы вообще до них доживем.

Маниум затравленно зыркал то на измученную, еле дышащую Кави, то на взбешенного учителя.

– Она не…

– А это не твое дело, – понизил голос механик. – Она вошла сюда, Маниум, остальное не имеет значения. Джинны слепы и воспринимают все не так, как мы. Они не видят перед собой ни женщину, ни тэму. И только представь, – прошипел он, – что будет, если она пройдет все три испытания, отправится в Азраайю и расскажет там, что сделал ученик механика.

– Но мой отец…

– Что твой отец? У него что, есть связи в Вэйголе?

– Он… – Маниум умолк, злобно таращась на Кави. Губы у него дрожали, а глаза были на мокром месте.

Все из-за тебя, говорили они. В каком-то смысле это была правда. Из-за нее он еще больше возненавидел народ тэму. И однажды – неважно, десять месяцев пройдет или десять лет – кто-то вроде нее снова за это поплатится. Кави осторожно разжала руки, морщась от боли в истерзанных пальцах, когда те с трудом отлипали от кожаных ремней. И все равно – да пошел он, этот Маниум!

Бурча под нос что-то про отца и какого-то дядю в Азраайе, ученик захлопнул за собой дверь.

Механик повернулся к Кави. Нахмурившись, оглядел окровавленные ладони и запястья. Оторвав подол рубашки, Кави разорвала тряпочку пополам и кое-как перевязала раны. Он молча наблюдал, потом, устало вздохнув, подошел к столу.

– Прошла, – сказал он, делая соответствующую запись в журнале. Потом кивнул на дальнюю дверь: – На второе испытание – туда.

Еле переставляя дрожащие ноги, Кави подошла к столу, вскинула на плечо сумку.

– И все?

– А тебе мало? – проворчал механик.

– Нет, – подняла руку она. Кровь уже пропитала повязку. – Спасибо.

Механик только хмыкнул.

В последний раз окинув взглядом это место, Кави открыла дверь и вышла наружу, в новый коридор, шире и длиннее предыдущего. У двери обнаружился очередной хавальдар. Сидя на корточках, он так самозабвенно ковырял в носу, что было ясно: торчит здесь уже давно и весь извелся от скуки.

– Стоять! – нахмурился он.

– Что? – не поняла Кави.

– Тебе туда, – он указал средним пальцем на дверь посередине коридора, – к мадам Суман.

Кивнув, она заковыляла вперед. По обе стороны тянулись ряды дверей, между ними стояли кадки с цветами. На каждой двери висела табличка с надписью мелом. Одну даже украшала гирлянда из лаймов и чили, отгоняющая злых духов.

Не выйдет, уважаемые, я уже здесь.

Надписи на табличках обозначали, кому принадлежит кабинет: проф. Реттанмурти, наст. Джому, ст. преп. Бунуш, архимаг Шри Шри Манши. И одно-то «шри» значит большую шишку, а тут аж два! Он что, гадит золотом? Вздохнув, Кави прошла мимо, тихо радуясь, что ей не надо к этому глубоко-глубокоуважаемому Манши. И остановилась у другой двери, с надписью адъюнкт-проф. Суман.

Взялась за ручку и застыла. Где-то внутри ворочалась тяжелая, дурнотная тревога. Это последний шанс повернуть назад. Но если она откроет дверь и войдет, и если тот целитель не ошибался…

И что тогда?

Пускай ей останется всего семь лет – ну и что?

Когда она умрет и тело ее, сгорев, обратится в пепел, солнце не перестанет вставать и садиться. Поезда все так же будут уходить с вокзала, нищие – сидеть на обочинах с протянутыми руками и пустыми животами. Бандиты продолжат убивать ради потехи, а политики – именем закона. Словом, время не остановится. Так что вперед, хватит раздумывать.

Но Кави отпустила ручку двери. Мысли о смерти и отчаянии, о поражении и страхе крутились в голове, метались, навевая воспоминание, один-единственный образ: усталое, обветренное лицо отца. В его взгляде сквозило разочарование, как часто бывало, когда он заводил разговоры об их героических предках. О том, как крельцы, захватив субконтинент, согнали их с обжитых мест и заставили идти в авангарде своей армии. И как потом, много веков спустя, тэму встали плечом плечу с рааянцами в борьбе с Империей. И бились до тех пор, пока Восстание Метхуна не было подавлено…

За каждую каплю нашей крови они платили литром своей. Литром, слышишь? Да сиди ты тихо! В чем дело, дочь? Ну, успокоилась? Так вот слушай. Мы одни продолжали биться. Не натрианцы, не проклятые рааянцы – только мы. Все остальные сдались. Кроме нас.

Против их магического оружия у нас была лишь чистая сталь и священная ярость. И мы предали их мечу за то, что они отняли у нас родину.

Мы были берсерками, Кави. И не ведали страха.

Что крельцы почти уничтожили тэму именно за участие в Восстании Метхуна, для отца значения не имело.

Наших воинов казнили, женщин стерилизовали, мужчин угнали в рабство, стариков и детей забили кнутами до смерти, говорил он с такой гордостью, словно это были великие подвиги. Когда в Этуране все кончилось, крельцы приняли новые законы, чтобы извести оставшихся тэму во всей Раайе. Собираться в группы больше трех запретили. Говорить на родном языке – тоже. Верить в наших Богов и молиться им – тем более. Потом придумали эти свои банки крови. А нам резали языки, если мы… Куда это ты собралась, а? Я не закончил!

Сядь и слушай.

Из нас сделали идеальных козлов отпущения. Изгоев. Когда-то мы были авангардом их армии, а стали занозой в разжиревшей заднице. Мы пошатнули их авторитет, показали, что и в других имперских колониях может случиться то же самое. И вот, чтобы отплатить нам, чтобы посыпать перцем наши открытые раны, они…

Они, крельцы, насаждали в обществе идею, что именно тэму спровоцировали восстание. Что голод, который случился после и унес миллионы жизней, – вина исключительно тэму, как и прочие несчастья и кары, постигшие субконтинент.

А рааянцы взяли и поверили. Ай-яй-яй, вот мерзкие ублюдки, ну конечно, это они во всем виноваты. Сечь их кнутами, гнать прочь из наших городов, отнять и уничтожить их мечи!

Кави живо вспомнилась кривая отцовская улыбка.

Но мы по-прежнему здесь, а?

Да, теперь, спустя три века, они по-прежнему были здесь. И их все так же ненавидели.

Мы были бесстрашными.

Настоящими мастерами меча.

Мы были берсерками.

Слова метались в голове, звенели в ушах. Кави пошатнулась.

Помни и гордись.

Мы были воинами.

Уши резко заложило. Кави согнулась пополам, и ее вырвало в пустую цветочную кадку у двери.

Скоро желудок опустел, остались только сухие позывы да звон в ушах. Тогда она вытерла о штаны вспотевшие руки и выпрямилась. Еще одно воспоминание, гораздо более свежее, словно всплыло со дна грязной лужи и безжалостно впилось в сердце.

Они уселись в круг, все четверо: Камит слева от нее, аппа справа, а на коленях теплый сверток – малыш Хаган.

– Камит, подожди, сейчас не твоя очередь, – велел аппа, мягко отстраняя сына.

Отломил кусочек лепешки-роти, несколько раз макнул в бледную, жидкую чечевичную похлебку. И протянул ей.

Она приняла и осторожно положила в рот.

Лепешка была несвежая и черствая, но похлебка ее размягчила, так что удалось прожевать. Попалось даже несколько целых чечевичных зернышек, они приятно похрустывали на зубах, добавляя вкуса.

Следующий кусочек, поменьше, аппа снова размочил в похлебке и дал Хагану. Потом Камиту. Потом снова Кави.

– Аппа, теперь твоя очередь! – запротестовала она, отпихивая его руку.

– Я не хочу, – покачал он головой, – ешь.

Раз за разом он пропускал свою очередь, пока не скормил им все до последней корочки.

Кави выдохнула, подождала, пока успокоится сердце. И повернула ручку двери.

Нет, аппа. Воинами мы были – ими и остались.