Она поправила ремень сумки, одернула камиз, глянула вправо-влево. Теплый, чуть солоноватый ветерок трепал волосы, хавальдар на той стороне улицы смачно сплюнул, где-то на крыше каркнула ворона.

Нервно, прерывисто вздохнув, она шагнула с тротуара на дорогу. И замерла.

Семь лет.

Это много.

Для тех, кто собирается прожить долгую жизнь.

Там, в доме сахиба, стоя на мягком песке, было так легко болтать о великих планах на будущее. А теперь, когда это будущее нависло над ней, словно отточенный тальвар палача…

Но ведь еще не поздно повернуть назад. Сахиб возьмет ее на работу клерком, она накопит денег и сможет уехать куда-нибудь, где никому не будет дела до ее внешности и цвета глаз. Может, найдет кого-то, кто разделит ее странное чувство юмора и страсть к вкусной еде. Они поселятся вместе, заведут собаку или даже двух… Она забудет отца и братьев, забудет, как была всеми гонимой и одинокой, забудет свой народ и как его ненавидели и уничтожали. Забудет все ночи, проведенные в пустой лачуге с жалкой свечой, стопкой обтрепанных книг и одной-единственной мечтой.

Но как же она тогда посмеет взглянуть в глаза той девочке? Как скажет, что в один прекрасный день просто отказалась от своей мечты из-за страха? Испугалась, что мало проживет. Не захотела с ужасом гадать, сколько ей осталось. Не выдержала мысли, что все это будет напрасно. Что ничего не получится.

И что ей ответит та, маленькая Кави?

Трусливая ты тварь.

У тебя был шанс стать кем-то другим. Найти аппу, и Камита, и малыша Хагана. А ты выбрала судьбу жалкого клерка. И смерть труса. Себялюбивая чутия, да чтоб ты…

Семь лет.

Что ж, надо не потратить их впустую. Кави снова глянула туда-сюда и наконец перешла улицу. Хавальдар кивком указал на ворота – они были не заперты и даже слегка приоткрыты. Она осторожно скользнула внутрь, стараясь не зацепиться подолом за засов. Свершилось. Она здесь.

Кандидаты выстроились в очередь под длинным пологом у входа. Некоторые сидели на складных стульях: в руках газеты, на коленях тарелки с едой. Другие стояли, гордо выпрямив спину и сложив руки на груди, слуги обмахивали их опахалами из павлиньих перьев. Чуть в стороне, под другим пологом, поменьше, стоял стол с напитками и закусками: ледяной ласси, лаймовый сок с пряностями, самоса, аккуратно нарезанная на маленькие кусочки, и горка сливочных пирожных.

Может быть, потом. На обратном пути.

Прижав к груди сумку, Кави подошла на цыпочках, встала в конец очереди. Взятка взяткой, подумала она, но с них станется заявить «пошли вы со своими взятками, мы ненавидим тэму больше, чем любим деньги». И избить ее до полусмерти. Она не поднимала глаз от пяток стоящего впереди, надеясь только, что никто не заметил, как нагло она сюда просочилась.

Секунды сливались в минуты. Струйки пота ползли по спине и шее, промокшая ткань липла к груди. Было тихо, никто ни с кем не разговаривал. Человек, что стоял перед ней, одного слугу послал за прохладительным, а другому велел энергичнее работать опахалом. Тот подчинился, страдальчески возвел глаза к небу, потом скользнул усталым взглядом по Кави. И все, больше никто не обратил на нее внимания.

Она немного успокоилась. Оттянула воротник, чуть подула на грудь. Какая нынче короткая очередь! В день общих испытаний она начиналась от самых ворот, тянулась по тротуару, огибала перекресток и уходила почти до конца улицы Голмади, где пересекалась с очередью в ларек за блинчиками идли-доса. Они сливались в одну, и начинались выяснения, кто где стоял:

– Я? Ах ты ж сука, не подвинешься – я тебя так тресну!

– А ну захлопни пасть, коротышка, или накормлю сандалиями!

Заканчивалось это обычно мордобоем.

– Следующий! – донесся от входа громкий мужской голос.

Стоявший перед ней шагнул вперед. Она – за ним.

Это повторялось каждые пятнадцать минут. И очередь неумолимо подползала к проему арки, который поглощал очередного кандидата.

Прошел час. Кави все более нервно теребила ремень и грызла ногти. Впереди вдруг зашушукались.

– Эй! А через заднюю дверь нельзя? – крикнул тот же голос, что объявлял следующего.

– Через заднюю? Да ты глянь, он же не пролезет! – отозвался другой голос, более низкий и хриплый.

Стало тихо. Потом донеслось:

– Так-так… давай… О, хорошо.

– Что «хорошо», бенчод? – опять раздался низкий голос. – Как ты его донесешь? Смотри, какой здоровый!

О Боги, что там такое? Может, лучше не знать? Не выдержав, Кави все-таки высунулась из очереди и посмотрела вперед.

Двое мужчин несли на носилках третьего, мускулистого здоровяка. Он был весь в поту и без сознания. А тех двоих шатало из стороны в сторону, и колени у них подгибались от напряжения.

– Через заднюю дверь? Ага, как же! – прокряхтел тот, с низким голосом. – Не-е-ет, Чамчу, если они не наймут третьего, устроим забастовку.

– Устроим, босс, – сдавленно просипел Чамчу.

– Проклятый бычара, – выдохнул главный, когда они, пошатываясь, шли мимо Кави. – Что они там, за мостом, жрут-то, гады?

– Бириани с курицей, – проворчал Чамчу, – каждый день.

– Охренеть! Неужто каждый день?

– Боги свидетели, босс, мне тетушка Джайя сказала. Она у одного сахиба няней работает.

– Джайя? Так эта корова твоя тетка?

Так, ворча и переругиваясь, они потащили обморочного здоровяка дальше. Но первое испытание – не такое уж тяжелое, как сказал Битун, – то самое, о котором она вообще не волновалась, теперь приняло облик бойца-тяжеловеса. С переломанными ушами, закрученными вверх усами и без передних зубов. От его лысой головы валил пар, он сжал чудовищные кулаки и с кровожадной ухмылкой навис над ней. Кави сглотнула.

– Следующий!

Очередь сонно качнулась вперед, и Кави наконец увидела, откуда доносится голос.

Свежие бисерины пота выступили на лбу, и без того мокром. Словно железный крюк, ее пронзило желание броситься на человека у входа, швырнуть его на землю. Но было и другое желание – подсознательное, нутряное, которое, словно цепью, сковало ноги, потащило назад. Спрячься, кричало оно, забейся в любой темный угол, любую дыру или щель, только скройся, умоляю!

Эти порывы столкнулись, и Кави приросла к земле, не в силах пошевелиться.

Там, у входа, стоял доблестный хавальдар Бхагу – мощный, широкоплечий, с навощенными усами и напомаженной шевелюрой. Он курил папиросу, наблюдая за встревоженными кандидатами и почти не скрывая презрения.

Бхагу ничем не дал понять, что узнал ее. Но кое-что неуловимо изменилось: чуть вздернул подбородок, выпятил грудь и еле заметно усмехнулся в прокуренные усы. И Кави поняла: узнал.

Следующий! И вот очередной кандидат идет к арке, которую охраняет он. Тяжелый шаг, еще один и еще – и все, Кави осталась одна. Задержав дыхание, шагнула к хавальдару, вдохнула вечно исходившую от него удушливую вонь табака и пота.

Бхагу стряхнул пепел, затянулся снова. Дал серому дыму заполнить легкие, подержал несколько ударов сердца. А потом выдохнул прямо в лицо Кави.

Она отшатнулась, замахала рукой, чтобы хоть как-то его развеять.

– Следующий! – приглушенно возвестили из-за арки.

Кави машинально шагнула вперед.

Бхагу поднял руку.

У нее упало сердце, пальцы судорожно стиснули ремень сумки. Память о прошлой встрече с этим человеком ворвалась в мозг резко и болезненно: хлесткие удары дубинки по спине, кровавые сгустки в разбитом носу, ненависть в его глазах и яд в голосе. Мочевой пузырь, опорожнившийся от страха. От чистого, животного ужаса: вот сейчас он ее убьет.

– Ну, иди, – щелкнул пальцами Бхагу.

Сдержав облегченный выдох, Кави шагнула мимо, низко опустив голову.

Но едва успела подумать, что все обошлось, он остановил ее, схватив за плечо. Наклонился так, что губы почти коснулись ее уха, и прошептал:

– Я ведь говорил, что будет, если еще увижу тебя здесь.

Кави отшатнулась.

– Но сахиб…

– Как же ты этого добилась, а? Отсосала ему? Или дала себя трахнуть? – Он рванул ее за плечо, притягивая ближе. – Такой у него заскок – любит совать член в грязь, да? Или он только смотрел? Сам-то уже не может, вот и любит смотреть, верно?

– Нет…

Бхагу еще крепче стиснул ей плечо. Она зашипела от боли.

– Тут, в городе, есть пара местечек, где извращенцы вроде твоего сахиба платят хорошие деньги, – хавальдар облизнулся, – очень хорошие деньги людям, которые могут такое организовать.

Похолодев, Кави попыталась вывернуться. Но Бхагу наступил ей на ногу, навис еще сильнее.

– Пожалуйста… – выдохнула она.

– Заткни пасть, тэму, – прошипел он, брызгая слюной ей в лицо. – Когда провалишь испытания – а ты провалишь – и пойдешь обратно, я буду тебя ждать.

Он отпустил ее плечо, скользнул пальцами по спине и с силой толкнул в холл.

Споткнувшись обеими ногами о внутренний порожек, Кави не удержала равновесия и полетела на пол. Упала с размаху на ладони и колени, сумку отбросило прочь. Книга, мыло, ночная сорочка, чашка и коробка с печеньем полетели во все стороны. Чашка разбилась вдребезги. Коробка от удара о стену открылась, печенье рассыпалось по полу.

Бхагу, усмехаясь, глядел, как она ползает на коленях, пытаясь все собрать.

– В чем дело? – донеслось из глубины холла. – Следующий, я же сказал!

Ноготь на большом пальце ноги треснул ровно посередине и уже стал иссиня-черным. Кровь залила и бороздки по его краям. Кожу на ладонях стесало начисто, ярко-розовая плоть кровоточила и немилосердно саднила. Коробку и осколки чашки Кави поднимать не стала, остальное кое-как сгребла и запихала в сумку. Нет времени. Печенье потом соберет и отряхнет от грязи. Шальвары тоже порвались, лохмотьями висели на окровавленных коленях. Нет времени! Бхагу, может, еще не вдоволь над ней поиздевался.

С трудом поднявшись на ноги, Кави отерла с лица его слюну и похромала по коридору вперед, крепко прижимая сумку к груди. Не оборачивайся, не смотри на него! Он наверняка глядит вслед. И нельзя, чтобы он увидел ее стыд и страх, заметил, как дрожат губы от бессильной злости.

И тот комок ярости, тот берсерк, что сидел у нее внутри, ожил и зашипел. Мы можем убить его. Подойти и вернуть десятикратно боль, что он причинил. Протащить лицом по полу. Посмеяться над его стонами и мольбами. Измолотить его же собственной хваленой дубинкой.

Она остановилась у двери с номером 1 и надписью «Дух». Из-за нее пробивался желтоватый свет, слышался лязг механизмов и свист пара.

Нет. Заткнись.

– Это точно был последний? – донеслось оттуда. – Проклятый хавальдар, никакого с него проку. Маниум, сходи проверь.

Кави усмирила ярость, загнала подальше жажду мести. И толкнула локтем дверь.