Представления о чудовищных птицах осповываются на тех же восточных и, главным образом, индийских сказаниях, на которых, как мы видели, развилось представление и о чудовищном ките. Сказание о чудовищной птице, как и сказание о ките, мы находим в том же арабском сборнике сказок 1001 ночи. Здесь – прежде всего во втором путешествии Синдбада – рассказывается о громадной птице Roch, которая при своем полете закрывала небо, подобно темному облаку, и яйцо которой походило на шар, имевший в окружности 50 шагов. Эта же чудовищная птица и вынесла Синдбада с пустынного острова[245]. В том же самом арабском сборнике сказок 1001 ночи мы находим сказание о мудром Гейкаре, которое, еще по указаниям Карамзина, послужило источником нашей повести об Акире Премудром. Здесь мудрый Гейкар, по требованию фараона – в виде задачи – построить дворец между небом и землею, выпускает двух умелых орлов с корзиной, привязанной к их ногам; мальчики, сидевшие в этой корзине, поднявшись на воздух, начали кричать, как были научены, требуя строительных материалов; понятно – исполнение последнего оказалось невозможным, и фараон признал себя побежденным[246]. То же самое говорится и в сказании «О премудром Акире» с заменой лишь орлов двумя птицами-«ногами»[247]. В южнославянском тексте сказания о премудром Акире, изданном Ягичем, рассказ сохранился тот же, но с тою разницею, что отрок поднимается здесь не на орле, но на птице «ноевичь»[248]. Баснословная биография мудрого Эзопа, составленная исключительно на основании разных восточных преданий, приняв в себе все черты сказания об Акире Премудром, сохранила и этот эпизод о путешествии на орлах мальчиков для постройки башни по желанию Нектанеба[249]. Кроме того, здесь рассказывается о воздушном полете Нимрода на четырех орлах, который, объявив открытую войну богу, с этой целью поднялся в воздух с луком и стрелами. Этот рассказ о воздушном полете вошел, как известно, и в греческую «Александрию», где говорится именно, что этот полет совершил Александр Македонский на грифах[250]. Этот рассказ находится, впрочем, не во всех редакциях; в западных «Александриях» он пользовался особенной популярностью. Художества этого полета украшают западные соборы Св. Марка, Базельский, Фрейбурский и др.[251]. С западных соборов эти изображения были перенесены и на Дмитриевский собор во Владимире-на-Клязьме (1197 г.); снимок с последних совершенно совпадает с западными снимками[252].

Восточные и, главным образом, индийские сказания о чудовищной птице вошли также и в Талмуд. Так, в вавилонском Талмуде в Baba-Bathra (73а ff), о котором мы уже упоминали, Rabba говорит следующее: «Однажды мы увидели птицу, которая стояла в море только по колена, голова же простиралась до неба; вода же в том месте была так глубока, что опущенный в нее топор через семь лет еще не дошел до дна»[253]. В другом месте – в Bechor 576, R. Ismael, сын Sathriel-я (это имя не встречается более в Талмуде) или Kathriel-я рассказывает R. Schud-Е: Однажды в нашем месте упал кедр, на котором могло поместиться и ехать в ряд 16 повозок. Однажды упало яйцо из гнезда птицы, и разрушило 60 городов и разбило 300 кедров «R. Sehudah, сын R. Simon-a Wajikra (Rab 22) говорит об одной птице, которая была настолько велика, что когда расширяла она свои крылья, то совершенно затемняла солнце[254].

Птица Рухх. Книжная иллюстрация

Все эти восточные сказания, а в том числе и талмудические, послужили источником для «Физиологов», в которых мы находим описание нескольких птиц, замечательных в каком-либо отношении. «Физиологами», как известно, пользовались некоторые Учители Церкви для толкования Св. Писания[255]. Из «Физиологов» также черпали многие апокрифы, к числу которых принадлежит также и «Беседа трех святителей». Представляя в первоначальном своем виде апокрифическое толкование Св. Писания, «Беседа» впоследствии, введя в свой состав Псалтырь и книги Премудрости Соломона и сына Сирахова, расширила несколько свои рамки и внесла символическое толкование Св. Писания, что сближает ее с иллюстрированными библейскими книгами вообще и в частности с Палеями – Толковой и в особенности – сокращенной, где также мы находим разные символические толкования, нередко в духе чисто народном – наивном, не только разных мест Св. Писания, но и разных священных предметов и церковно-служебных принадлежностей.

Стих о Голубиной книге на вопрос, какая птица всем птицам мати, во всех пересказах, за исключением одного (№ 89) отвечает: Страфиль или Естрафиль. Впрочем, самое название этой птицы, изменяясь в списках до неузнаваемости, представляет следующия интересные вариации: Страфиль, Естрафиль, Истрофиль, Страхиль, Стрихиль, Вострохиль, Страхвиль, Страхвирь, Страфель, Стрефил, Стрипел и Аштраха. Все эти названия сводятся, очевидно, к одному названию греческому στρουϑός, означающему маленькую птичку, и к μετρλη στρουϑός, т. е. страус. В тождестве названий здесь не может быть никакого сомнения; но, судя по описанию этой птицы в разных пересказах стиха, и сравнивая эти описания с разными сказаниями о птицах, рассеянными в книжных источниках, должно прийти к заключению, что в названии «Страфиль» стиха скрывается собирательное имя, так как черты, приписываемые ей в стихе, принадлежат разным птицам, носящим в памятниках разные названия. Почему в данном случае народ выказал предпочтение названию «Страфиль», т. е. страус, объясняется отчасти самим «Физиологом» и азбуковниками. В «Физиологе», изданном Буслаевым по рукописи XVII в., «О струфе» или «струфокамиле» мы читаем: «Яйца его велики. Их вешают в церкви. Когда снесет их, не согревает своим телом, как прочие птицы, но кладет их перед собою, и смотрит на них в течение сорока дней. Говорят, что если раздерешь струфа, то в устах его найдешь камень целительный от болезней очей»[256]. Наши азбуковники сведения о «струфокамиле» взяли из сочинения преп. Максима Грека и путешествия Трифона Коробейникова. По Максиму Греку, «струфокамил – животное ливийских стран, величиною с собаку, имеет кожаные крылья и голое тело. Струфокамил ходит, а не летает. Большое, белое и гладкое яйцо его вешают в церквах под паникадилом не для красоты, а для назидания: дабы очи наши всегда простерты были к Господу»[257]. Таким образом церковь популяризировала имя страуса среди народа русского, чем и можно отчасти объяснить предпочтение, данное народом этому названию в стихе.

На обычный вопрос, почему эта птица всем птицам мати, стих отвечает.

Черты, приписываемые здесь Стрефилу, напоминают то описание, какое находим в «Физиологах». Так, в славянском «Физиологе», изданном Ягичем по рукописи XVI и XVII в., в III кн. Knjizevnik-a, на с. 126, мы читаем о струфокамиле следующее: «Стрько-камиль есть велии птица, егда раждаеть яйце, в воду сносить его и седить на воде, очима зрить яица своего, да аще очи своеи камо отвратить, заирьтакь боудеть. да егда хощеть спати, той одним оком спить, а дроузем блюдет, есть дроугая вещь прилична к змии и дльжина ее иесть.҃н. лакать, да егда видим стрько-камила яица раждающа, он приходить и зрить, иегда камо отвратить очи стрькокамиль, да спппа дьхнеть на яица[258]». Эта славянская статья находится в несомненной связи с «Περὶ τοῦ Στρουϑοκαμήλου» греческ. «Физиолога», изданного Pitra в «Spiceleg. Solesm», где о струфокамиле читаем: «Λέγεται περὶ τοῦ στρουϑκαμήλου, ϐτι ϐταν Έπωάζη τά ὼἀ αὐτοῦ οὐ σἴρέφει τοὐς ὤπας αὐτοῦ ἀλλαχόϑεν. Εὶ γἀρ ἀλλαχόσε πρσσίϑη, οὐκέτι τά ὼἀ χρησιμεύεν, ἀλλ ἄγονα ταῦτα καϑίσταται. Λέγεται δὲ καὶ πεπυρώμενα σίδηρα καὶ ἤλους καραπίνει, καὶ πάντα καταναλίσκει, καὶἄνϑρας πυρός, καὶ πάῦτα ταῦτα καταναλίσκει τῶ στομάχω. Πάνυ γαρ ἡ φύσυς αὐτοῦ ψυχρά»[259]. Несколько ближе к стиху стоит статья, встречающаяся только в армянском «Физиологе», изданном также Pitri в Spicileg. Solesm., где она является под заглавием: De ave Zerahav. Вот ее перевод: «Est avis, quae vocatur Zerahav, mare incolit, enixe laborando pullos edit, multaque cum aerumna ovum parit maximum. Quod asportat, et quasi in nido ponit, in imo mari occano. Tum aegre surgit, et iterum descendit, ob mare et hostes; deinde, occano supereminens, despicit abyssos, et ovum desuper fovet, usque ad pulli tempus. Tum auxilium sibi assumit, et descendit, et ad terram vehit ovum, et illud in lucem educit, editumque nutrit»[260]. Еще ближе к стиху в данном вопросе стоят наши азбуковники в описании птицы «неясыти», или «Алконоста». «Алконос, или алконост, – читаем мы в азбуковниках, – вьет себе гнездо у самых берегов моря и здесь кладет яйца. Детей выводит в зимний год (в зимнее время). Когда станет приближаться время вывода детей, алконост вынимает яйца из гнезда, ввергает их в морскую глубину, а сама садится на поверхности моря. В это время умолкают ветры, и морская вода не движется до тех пор, пока в течение семи дней алконост сидит на гнезде, и пока не выведутся птенцы и не познают своих родителей[261]. В азбуковнике, таким образом, мы находим объяснение не только тем чертам стиха, что птица эта «живет среди моря и плод плодит на синем море», но и, кроме того, в нем указывается еще на влияние, какое оказывает эта птица на море, в чем также сближается он со стихом. В стихе вслед за приведенными словами читаем:

Птица. Традиционная русская домовая резьба

Таким образом, как в стихе, так и в азбуковнике, птица оказывает влияние на море; но в то время как Алконост только успокаивает море, Стратим «топит корабли гостиные со товарами драгоценными». Азбуковники такую силу предоставляют рыбе Цеце: «Цеца рыба морская. Егда учнет играть, то кричит голосом, аки лют зверь, а на носу у ней вверху, что две трубы дымные, и как пригнет в те трубы и от того прыску корабли потопают»[262].

В пересказах стиха под № 80 и 81 в описании птицы мы находим следующие новые черты:

Здесь ночное движение или трепетание Стрефила, живущего в море, поставлено в связь с ночным пением петухов и с освещением или пробуждением всей вселенной. Эти черты находят себе соответствие и объяснение в апокрифической статье «О всей твари», о которой говорит прибавление к соловецкому индексу. В ней мы читаем: «Глаголет писание: есть кур, ему же глава до небеси, а море до колена; егда же солнце омывается в окияне, тогда окиян всколебастся, и начнут волны кура бити по перью; он же, очинив волны, и речет кокореку; протолкуется: светодавче Господи, дай же свет мирови. Егда же то воспоет и тогда вси куры воспоют в один год по всей вселенней»[263]. С этим описанием вполне согласен стих, говоря:

Алконост. Русский лубок. Конец XVIII – начало XIX в.

Сличите с этим исполинскую птицу талмудических сказаний, которая стоит в море по колена, голова до неба, а вода в том месте так глубока, что опущенный в нее топор через семь лет еще не дошел до дна[264]. В мусульманских преданиях рассказывается, что у Бога есть белый петух; у него одно крыло простерто на восток, другое на запад, голова под престолом славы, ноги в преисподпей. Ежедневно рано утром он возвещает своим пением время для молитвы, и слышат его все жители неба и земли, кроме тех, кто отягчен грехом. Ему отвечают все петухи на земле. Но, когда настанет день воскресения, Господь скажет ему: собери твои крылья и не пой, чтобы все жители неба и земли, кроме отягченных грехом, узнали, что настал день судный[265]. В одном разноречии стиха такое же движение Страфила приводится в связь с «последним временем». Когда

Это напоминает такую же подробность отреченного Апокалипсиса Иоанна, по греческому тексту у Тишендорфа: «καὶ ἀπὸ τὴν φωνὴνὴ, τοῦ στρουϑί ἀνασουήσεται πάσα φύσις, τοῦ φωνήν ἀρχαγγέλου ἀναστήσεται πάσα φύσις ἀνϑροπίνη» (Tischendorf. Apocal. apocr. P. 77); в церковнослав. переводе вопросов Иоанна (изд. Срезневского, Древн. слав. пам. юсового письма, с. 418): «преже под гласом птичем всека тварь вьстанеть и тогда вьскреснеть всека пльть человечьска».

Нам остается коснуться еще одного пересказа, который в рассматриваемом вопросе значительно отступает от прочих. Так, в № 89 мы читаем:

В этом пересказе повторяется то же самое явление, какое мы наблюдаем в других списках стиха по данному вопросу. Взяв название известной в Библии и в «Физиологах» – птицы Феникс, народ приписывает ей не те черты возрождения, с какими она является в «Физиологах»[266] и в средневековой символике[267], а черты совершенно другой, также встречающейся в «Физиологах» птицы, Сирины и Сирены. Об этой последней в «Физиологах» мы читаем следующее: «Птица Сирин обретается на море; сладко поет, наводя на пловцов тяжкий сон. Когда они спят, корабль сокрушается о камень, и они становятся пищею Сиренам»[268]. Если первоначальные черты Феникса по данному пересказу указывают прямо на «Физиолог» и, в частности, на птицу Сирену, то дальнейшее его описание указывает на новые, очевидно, добавочные черты, которые не находят себе соответствия в «Физиологах». Она

Эти черты, судя по физиологам, не относятся ни к Фениксу, ни к Сирене. Многоуважаемый ученый А.Н. Веселовский, касаясь указанного места стиха, говорит, что «это в классическом образе – та же легенда о шамире, раздробляющем самые твердые камни, хранителем которого является ноготь соломоновского апокрифа», а самую птицу ноготь он сближает с нагартурой талмудического рассказа; с грифом перевода Св. Писания и, наконец, отождествляет со Страфиль стиха о Голубиной книге, равняющемся греческому ἡ στρουϑος = страус[269]. Действительно, связь нагартуры с шамиром засвидетельствована Талмудом[270] – точно так, как связь ноготь птицы с тем же шамиром показана в соломоновском апокрифе[271]. Согласно с Талмудом и соломоновским апокрифом и «Физиолог» ставит в связь с камнем Струфокамила (страуса), о котором здесь читаем следующее: «Говорят, что если раздерешь Струфа, то в устах его найдешь камень целительный от болезней очей»[272]. С другой стороны, и Азбуковники при описании Струфокамила дают также некоторые реальные черты, которые могут иметь отношение к рассматриваемому образу птицы. По описанию, заимствованному из сочинений преп. Максима Грека и путешествия Трифона Коробейникова, Струфокамил – животное ливийских страи (по Коробейникову – водится около Синайского монастыря), величиною с собаку (человеку по плечи), имеет кожаные крылья и голое тело[273]. Таким образом, находя и со своей стороны связь между камнем и Струфом и не только последним, но и вообще с птицей, как это видим в восточных сказаниях[274] и, указывая на кожаные крылья, как на черты, которые также могли способствовать сложению фантастического образа птицы, я, тем не менее, полагаю, что в основе представления о птице со стальными булатными перьями лежит не талмудическая легенда о раздробляющем камни шафире, связывающая его с известными и часто встречающимися в книжных источниках птицами – Ногою или Страусом, а лежит другой – более фантастический и притом готовый образ. Действительно, такой образ встречается в книжных источниках. Припомним «Сказание об Индийском царстве», возникшее в Греции в XII веке, в котором священник или поп Иоанн и вместе царь Индийский в посланиии к греческому царю Мануилу, описывая свою страну, говорит: «…есть у нас птица, перо тое птици кости режоуть всяк камень и железо»[275]. Самый образ этой фантастической птицы явился в греческой повести, как чисто народная реминисценция о тех баснословных птицах, сказания о которых сложились гораздо ранее и жили среди греческого народа. Припомним сказания о стимфальской птице с железными крыльями, перья которых представляются чрезвычайно острыми[276]. Что этот образ птицы с железными перьями взят из области греческих представлений, в том убеждает нас и связь этих черт с птицей Сиреной, которая также указывает на греческий горизонт представлений, и в этом именно круге представлений и возбуждена в данном случае народная реминисценция.

Райская птица Сирин на яблоне. Русский лубок. Первая половина XIX в.

Земля после грехопадения. Художник Ф.-Р. фон Розенхоф