Стих о Голубиной книге на вопрос, которая рыба всем рыбам мати, отвечает:

«Беседа трех святителей» и в данном вопросе послужила прямым источником стиха. Так, в списке Московской синодальной библиотеки XV в. под № 408 (713), на об. л. 522 мы читаем: «Вопрос. Петр приник и виде ризы едины лежаще и сядарь иже бе на глове его. и с ризоми лежащи. но «особь свить на едином месте (по списку XVII в. у Тихонравова, т. II, с. 436, читается: «не с ризами лежаще, но особе свить на едином месте, (с)ударь есть два плата служебная на блюде, а ризы его верьхнее ибо до преисподняя бездны, то ти есть бездна яко и риза. а стихарь есть. з҃. небес. а пояс железное столпие около великого моря, на немже плавает. а под поесом земля и толстота ея. яко от востока и до запада (по списку XVII в. у Тихонравова: а пояс – железное столпие окияна великого моря, на нем же земля плавает; а толстота земли – сколько от востока до запада; а основала на трех китех великих, на тридцати китех на малых). и повеле господь агглом согнати пену морскую и сотворити землю на трех китех а тридесят малых китов тридесят окопець заляжет. а третия часть в них райскыя вони. идят рыбы на воню тятся же сять сыти (по списку Соловецкой библиотеки под № 925: а душа их третия часть райския воня, идут рыбы на ту воню и тем сыты бывают), глубина же того моря великого впятеро того глубинее яко земля под тем же морем великим притщится к железному столпию. тож дно стоит на седми столпех железных. тут же есть адово жилище». Это же самое место буквально повторяется в следующих списках «Беседы»: 1) Московской синодальной библиотеки XVII в. под № 908, изданном Тихонравовым в Пам. отреч. рус. лит. Т. II, с. 436; 2) в списках Соловецкой библиотеки XVII в. под № 942, на л. 106–114; 925, на л. 171–174; и 1138[221]; и наконец, 3) в списке В.И. Григоровича[222]. Представленное здесь символическое толкование церковнослужебных предметов находится в несомненной связи с известным уже нам апокрифическим отрывком о семи устоях земли. В нем, как известно, предлагаются следующие вопросы: «Въпрос. да скажи ми що дрьжить землю, рече. вода висока. да що дрьжить воду. Ответ. камень плосень вельми. да что дрьжить камень. рече камень дрьжить.҃д. кутове платы, да что дрьжить кутове платы рече река огненаа. да что дрьжит того огня. рече други огнь еже есть пожечь того огни.҃в. чести, да что дрьжить того огни рече доубь железны, иеже есть прьво посажден. от въсего же корение на силе божией стоить»[223]. Этот отрывок, как указывали выше, вошел в болгарские списки «Беседы»: 1) изданный Новаковичем и 2) в список, находящийся в Котельском сборнике, хранящемся у М.С. Дринова, а также встречается и в статье под заглавием «Слово небеси и земли», изданной Ягичем по сербской рукописи XVI в., хранящейся в Праге[224]. Следы апокрифического отрывка об устоях земли заметны также в апокрифической «Книге Бытия», где о китах говорится: «…и рече господь: будите тридцать три кита на мори тивериадском, на тех китах землю рассея господь» (по списку Барсова «Слово о зачатии неба и земли»). То же самое представление о китах, на которых основана земля, мы находим и в отреченно-апокрифической книге «Liber S. Johannis», где в отделе творения мира, между прочим, говорится следующее: «Et transcendens subtus terram invenit duos pisces jacentes super aquas, et erant, sicut bores juncti ad arandum, tenentes totam terram invisibilis patris praecepto ab occasu usque ad solis ortum»[225]. Это место о двух рыбах, лежащих на водах и держащих всю землю, напоминает латинскую 4‐ю книгу Ездры (= славянской 3‐й), где (VI, 49–50) излагается иудейское предание о двух огромных животных: Енохе (по эфиопскому переводу – Бегемоте) и Левиафане, из коих первому назначена суша, последнему – море. (В арабском переводе кн. Ездры ничего не говорится об этих животных[226].) С этим иудейским преданием мы непосредственно вступаем в область талмудических представлений, среди которых встречаем также и представления о чудовищных рыбах. Главным источником для всякого рода сказаний – географических и естественно-научных – служит Baba Bathra (73а tf.) в вавилонском Талмуде. Приведем некоторые места из того, что там Rabba рассказывает своему сыну des Bar-Chanah-y. «Однажды мы были на корабле и увидели чудовищную рыбу, на которой (in dessen Kiefem setzte sich…) сидело маленькое насекомое; когда потом волны выбросили его на берег, то через него пострадало 60 городов. Притом 60 городов насытились его мясом и сделали большие запасы, насолив (себе) оставшегося мяса; из его глазного яблока 60 городов наполнили 300 кадок маслом, и когда мы на другой год снова прибыли сюда, то увидели, что из его костей снова обстроились города»[227]. Далее Rabba рассказывает следующее: «Однажды мы увидели с корабля чудовищную рыбу, на спине которой была земля и на ней росла трава. Мы взошли на эту землю, развели огонь и варили на ее спине. Когда же эта чудовищная рыба почувствовала жар, пришла в движение, и если бы вблизи не было корабля, мы все погибли бы»[228]. Далее следуют рассказы других об этой чудовищной рыбе, которая в малом виде походила на Левиафана[229]. Эти талмудические сказания находятся в тесной связи с теми восточными сказаниями о разных дивах и дивовищах, которые своим непосредственным источником имеют индийские сборники вроде Панчатантры и Махабхараты. По одним индийским сказаниям, известным из Махабхараты, мир держится на чудовищном змее Anautas; по другим сказаниям – вся вселенная покоится на одной только из голов змия Сэша; кроме этого, у индийцев сохранилось еще предание, что землю поддерживает слон головою своею: когда чешется у него в голове и он пошевеливает ее несколько, тогда бывает землетрясение[230]. Эти индийские сказания, сохранившиеся большей частью в индийских сборниках, сделались впоследствии предметом многочисленных арабских переделок, в которых индийские сказания преимущественно получили форму сказки. Такие сказания мы именно находим в сборнике арабских сказок 1001 ночи. Припомним в данном случае путешествия Синдбада, и именно первое его путешествие, где рассказывается о громадном ките, которого путешественники приняли за остров, так как он был слишком велик и покрыт зеленью. Когда они взошли на него и, разведя огонь, ели и пили, остров дрогнул; путники должны были спасаться, так как мнимый остров оказался хребтом кита[231]. Эти, несомненно, индийские сказания о дивах, частью в арабских переделках, частью устным путем через путешественников, перешли к грекам, а вместе с тем проникли и на Запад. Так, тот же самый рассказ о громадном ките, принимаемом путниками за остров, мы находим у Псевдокалисфена, а следовательно, и во всех необыкновенно распространенных «Александриях». В рассказе Псевдокалисфена этот эпизод вставлен, по-видимому, позднее, и потому во многих редакциях его вовсе не встречается[232]. Тем же самым путем, путем устной передачи индийских сказаний и посредством арабских и персидских переделок этих сказаний, а главным образом путем особого рода поэтических описаний путешествий на Восток, образовались и те рассказы и описания животных и дивов, какие мы находим у Аристотеля, Ктесия и Мегасфена. Эти последние, путешествовавшие на Крайний Восток, черпали свои рассказы из устной передачи индийских рассказчиков. Эти же последние передавали Ктесию и Мегасфену старые сказания индийской народной поэзии о чудных животных, о дивах; они передавали древние сказания индоевропейских народов, которые с особенной чистотой уцелели в Индии. Восточные сказания о животных и вообще о дивах, собранные Аристотелем, Ктесием и Мегасфеном, в свою очередь, способствовали образованию греческого «Физиолога», который, вмещая в себе описание диковинных животных, растений и камней, скоро сделался очень важным пособием в руках церковных учителей – для комментирования христианского учения; вот почему эти христианские учители обрабатывали его сообразно с своими целями, сокращая описания и прибавляя длинные морализации[233]. Сказание об огромном ките, или вообще о чудесной рыбе, принимаемой за остров, встречается уже у святого Василия Кессарийского (329–379). В 7‐м слове его толкования на историю творения, т. е. в Шестодневе, читаем следующее: «Сотворил Господь и киты великие. Называются великими, потому что величиною тела подобны великим горам; часто представляются они островами, когда появляются выше поверхности воды»[234]. В Шестодневе современника Василия Великого – Евстафия, архиепископа Антиохийского, читаем такое же сказание, но оно здесь подробнее изложено: Кит называется «аспидохелоном», ростом он наивысочайший, так что часто мореплаватели принимают его за большой остров. В греческом же «Физиологе» говорится следующее: «Кит похож на остров; корабельщики пристают к нему и, вбив колья, привязывают к ним корабли; чудовище не трогается; но, как только разведут на его хребте огонь, оно тотчас уходит в глубину, увлекая с собою обманутых пловцов[235]. Таким образом, греческий «Физиолог» в статье об «аспидохелоне» буквально повторяет то, что читаешь у Отцов Церкви и что находится в «Путешествии Синдбада». Затем и в славянских Шестодневах и Палеях, как пользовавшихся преимущественно Шестодневом Василия Великого, находятся следы древнего сказания о китах. При толковании на 5‐й день творения в славянском Шестодневе мы находим, напр., следующее: «Тогда убо киты великие родятся, иже подобни островом, другии ж дробнии вся исполнивающи море и реки»[236]. Из Палеи и Шестодневов это сказание перешло, конечно, и в русские азбуковники[237]. Что касается «Беседы трех святителей», то сказания о китах она могла заимствовать: во-первых, из Палеи, с которой в некоторых пунктах находится в близких отношениях; во-вторых, из более древних, чем она, апокрифов, из которых отчасти она и составилась.

Бегемот и Левиафан. Художник У. Блейк

Два рыбака на аспидохелоне. XII в.

В стихе о Голубиной книге к представлению о китах, поддерживающих землю, в некоторых его пересказах прибавляется еще новая черта, связывающая движение кита с кончиною света. Так, в № 80 мы читаем:

То же самое мы находим и в одном варианте стиха о Егории, где говорится:

Это место стиха говорит, очевидно, о том миропредставлении, которое знало опоры земли и неба, при колебании которых потряслась бы вся вселенная. В памятниках библейско-апокрифных мы действительно открываем черты такого именно миропредставления. Мы находим здесь столбы неба, краеугольный камень земли, на котором покоится вся ее тяжесть. Припомним, например, то место в книге Иова, где в таких величественных чертах изображается могущество Иеговы: «Господь отвечал Иову из бури и сказал: Препояшь ныне чресла свои, как муж, я буду спрашивать тебя, и ты объясняй мне: где был ты, когда я полагал основания земли? Скажи, если знаешь? Кто положил меру ей, если знаешь? Или кто протягивал по ней вервь? На чем утверждены основания ее (в слав. переводе: на чем же столпи ее утверждены суть). (Иова. 38, 3–6). В псалмах: колеблется земля и вси живущие на ней: Я утвержу столпы ея». (Пс. 74, 4) или «кто положил краеугольный камень ея?» Значение краеугольного камня земли понятно из самого его названия. Это камень, qui sustinet pondus totius terrae, как замечает один толкователь[239]. Камень этот упоминается также и в книге Еноха (гл. 18, ст. 2)[240].

Эти миропредставления об опорах земли, о краеугольном камне, о столбах и т. д., рельефно сконцентрированы, как известно, в апокрифическом отрывке об устоях земли, причем эти устои распределены по ярусам, сообразно с семью небесами, висящими над землею[241]. Среди этих устоев земли показаны также и киты («.҃д. китове златы»), которые таким образом приведены здесь в связь с библейским краеугольным камнем и столпами, которые утверждены Богом, по выражению псалма (74, ст. 4) для того, чтобы не колебалась земля.

Соединяя с движением китов колебание земли, стих о Голубиной книге в то же самое время говорит:

«Беседа Иерусалимская», или «Повесть града Иерусалима» представляет в данном случае интересный вариант: «А рыба рыбам мать кит-рыба великая; как та рыба кит взыграетца, а пойдет во глубину морскую, тогда будет свету представление»[242]. Таким образом, с движением китов соединяется здесь не только колебание земли, но и конец света. Это последнее представление имеет свое основание также в апокрифической литературе. В сказании Мефодия Татарского о Ное Всемирный потоп объясняется так: «Повеле Бог в море ҃л китов отитти от мест своих, заложит бо ҃л оконец морских, – и поиде вода вси оконцы на землю, иже отступити киты, и бысть туга велика и плачь горек в людех, превратися веселие их в рыдание. Тако без милости пожре вода всех сущих на земли»[243]. Согласно с этим сказанием Мелодия Татарского в «Беседе трех святителей» также говорится, что земля плавает поверх великого моря и основана на трех китах больших и на тридцати малых: последние прикрывают собой «тридцать оконец морских; а вокруг моря поставлено железное стояние. Емлют те киты десятую часть райского благоухания и от того сыти бывают»[244].