На вопрос, которое море морям мати, все списки стиха отвечают единогласно: «Окиян море всем морям мати, изменяя только при этом название Окиян – в Киян, Киянь, Кием».

Таким образом, стих заменил в данном случае малоизвестное ему море «тивириядьское» («Беседа» Моск. синод. библ. под № 408 [713]) более известным «Окиян-морем».

Самое представление об Океане-море, неразлучное с представлением о рае, выработалось главным образом посредством византийской или вообще греческой письменности, а в том числе – посредством апокрифов. Так, в Адамовой эфиопской книге (ed. Dillmann. 1853, р. 13) мы находим следующее описание рая: «Бог насадил сад в третий день на востоке земли, на восточной стороне земли, и на восточной границе света, далее которой к Востоку ничего не лежало, кроме воды, которая омывает целый свет и в конце граничит с небом». Это же представление об Океане мы находим также в апокрифе «О всей твари», где, между прочим, говорится: «Небо же круговидно комарою а земля на.҃д. углы. елико же от конец земля до конец толико же до небссн толико же и до воды на неи ж земля плавает, тоиже воде нет конца, за окияном же есть земля на неиже раи и муки»[187]. Те же самые взгляды об устройстве земли с обтекающим ее океаном мы встречаем и в «Христианской топографии» византийского писателя VI в. Козьмы Индикоплова[188]. Сочинение это состоит из 12 слов и написано Козьмою с тою целью, чтобы опровергнуть Птолемееву систему мира и доказать справедливость той системы, которая господствовала в его время, именно, что земля не шар, а возвышенная плоскость. Излагая для этого сказание Моисея о шести днях творения (3‐е слово) и разные места Св. Писания и приводя свидетельства Отцов и Учителей Церкви (слово 10‐е), он вставляет очень много апокрифических подробностей. Здесь, кстати, вспомним описание миниатюр Синайского кодекса «Топографии» Козьмы Индикоплова под № 1186. Кодекс этот сходен с кодексом Лаврент. библ. (Plut 9, cod. 28) и, относясь к X в., представляет снимок с Ватиканской редакции[189]. В этом кодексе встречаются следующие миниатюры: л. 64 об. – схема вселенной, земли, океана и неба; земля посредине в виде горы; л. 65 об. – схема в виде арки: вверху – ὕὸατα ἐπάτνω τοῦ στερεώματος; посреди – καὶ ἐκαλεσεν δ Θεὸς τὸ στερέωμα οὐρανὸν и στερέωμα συνδεδεμένον τῷ πρωτῷ οὐρανῷ, внизу – γῆ συνδεδεμένη-τῷ πρωτῷ οὐρανῷ κατάт τὸ πλάτος. Л. 66: построение в виде параллелепипеда: наверху написано – στερεώμα; по бокам οἱ στύλοι τοῦ οὐρανοῦ; внизу под горою – ὠκεανός. Л. 66 об. схема Океана, обтекающего с четырех сторон землю, в медальонах четыре ветра – юноши с трубами. На Востоке, за пределами земли – сад – δ ἐν ἐδέμ ραὸεισος. Л. 67 – вновь схема земли, обтекаемой океаном, и вселенного круга[190]. Взгляд Козьмы повторяет Георгий Писид (VII в.) в поэме, известной под названием «Шестоднев»[191]. В апокрифическом сказании Мефодия Патарского «О царствии язык последних времен» упоминается море «еже наричеться слнца земля»[192]. Затем этот же взгляд о море-Океане вошел отчасти в византийские хроники Иоанна Малалы, Георгия Амартола и Константина Манассии, а с ними и в наши хронографы. Так, в хронографе 1‐й редакции сравнительно с древним переводом Манассии есть небольшая вставка. К словам «древняя же мати источник от долу истецаше» прибавлено: «еже есть великая Окиян река»[193]. Кроме того, в хронографе встречаются выписки из богословия Иоанна Дамаскина, где место библейской реки заступает океан, окружающий всю землю и разделяющийся на четыре главных реки: Фисон, Геоп, Тигр и Евфрат. «Есть убо океан, яко же и река, обходя всю землю… Та же и в четыре реки разидеться. Имя единой Фисон, се есть Гангис Индичьская, и имя друзей Гуоп, то есть Инд, яже от Ефиопия в Египте приходит, имя третьей Тигр, имя четвертой Ефрат» (Хронограф № 1510, рук. Соловецкой б-ки)[194].

Вслед за хронографами те же самые взгляды повторяются в переводных космографиях, которые в неполном виде вошли также в хронографы 3‐й редакции и которые впервые появились в русском переводе в XVI в.[195] Приведу места из космографии, переведенной с латинского языка и напечатанной в «Временнике Имп. м. общ. ист. и древн. рос.». Кн. XVI. М., 1853. Смесь, с. 1—14. «Кругом же тех трех частей (уделов сыновей Ноевых) обходит великое море, зовомое Окиян; и те убо три части всего света земли на воде, яко же на блюде простерты силою преблагого Творца» (с. 2). Еще точнее выражен этот взгляд в «Луцидариусе», где на вопрос «о устроении мира» следует такой ответ: «Сей мир есть около облия водами и есть взаправду кругом, и облия есть виндальским морем. Внем же плавае земля яко желток в яйце»[196].

Картина мира по Козьме Индикоплову. VI в.

Согласно с указанными представлениями о Море-Океане, обтекающем землю, стих о Голубиной книге на вопрос:

отвечает:

Представления об Океане-море, «еже нарицается солнечная страна», – о море, лежащем на Крайнем Востоке и омывающем, по Адамовой кпиге, целый свет, находятся в связи, как выше было сказано, с представлениями о рае, лежащем также на Крайнем Востоке, и четырех реках, исходящих из этого рая. Так, в той же эфиопской Адамовой книге (ed. Dilmann 1853, с. 13) говорптся: «Адам и Ева отправились к югу от рая и нашли воду, которая текла от корня древа жизни райского и, выходя наружу, разливалась четырьмя реками». Отношение этих четырех райских рек, «напаяющих всю землю» (Моис. 2, 6) к Океану-морю более точно и ясно определяется в космографиях. Так, в цитированной уже нами космографии по данному вопросу читаем следующее: «Да тут же под востоком солнца есть место, где исходят великие четыре реки райские, а искони создания мира устыма шли из самого едемского рая, яко же и глаголет в миротворной книге в бытии, что сотвори Бог четыре реки великие напаяти едем и рай, имя первой реце Тигр, второй имя Ефрат, третей имя Нил, четвертой имя и Фисон. Ныне же по тем рекам доитти до блаженного рая невозможно, потому что рай блаженный от земли отдален бысть по преступлении Адамове, только он на земли ж стоит, а те реки ход свой подле землю скрыли, и круг того рая и едема обтекли морские пучины, реки же те исходят во многие страны напояти лице земли, широтою же несильно велики они, но глубоки и быстры, и всякими плоды и рыбами изобильно, и златом, и серебром»[197]. Таким образом, здесь рай отделяется от земли пучиной морской Океаном-морем, а из рая текут под землею четыре райские реки, напояющие землю. Естественно поэтому, что эти райские реки сливаются в представлении с Океаном-морем, и притом самые представления настолько смешиваются, что от этого Океана-моря пошли уже все реки по всей земли. Вот почему стих о Голубиной книге на вопрос:

Карта мира из Лондонской Псалтири. XVII в.

отвечает:

Впрочем, большинство списков стиха о Голубиной книге на вопрос, почему Окиян-море всем морям мати, отвечает:

Здесь очевидно суживается понятие всесветного Океан-моря и заменяется в уме русского человека представлением о более подручном и более известном ему Теплом море – море Черном, с которым неразлучно была связана легенда о Клименте, папе римском. Черты этой легенды еще точнее выражаются в следующем пересказе:

Из церковно-исторических преданий христианства известно, что св. Климент, папа римский, муж еще времен апостольских, сослан был на заточение из языческого мира в нынейший наш Крым и там впоследствии восприял мученическую смерть, утопленный в море, близ древнего греческого города Херсонес; затем по восторжествовании христианства утвердилось в христианском мире повсюдное верование, что ежегодно, в день памяти св. мученика, море в Херсонесе отступало от берега, и во глубине его обнажалась чудесно возникшая церковь, в которой истинные мощи Святителя представлялись благочестивому поклонению христиан. Имя св. Климента связалось потом самым теснейшим образом с самыми первыми христианскими воспоминаниями всех вообще славян и преимущественно славян русских. Все современные предания единогласно рассказывают, что св. Константин или Кирилл (один из братьев первопросветителей славянских) был в Крыму – в Херсонесе – для просвещения евангельской проповедью господствовавших там в то время хазар и что в награду его богоугодных заслуг дано было ему видеть пред собою повторение сказанного чуда, до тех пор было уже прекратившегося, и даже взять из глубины морской святые мощи древнего угодника Божьего, которых часть носил он потом с собою во время апостольского своего действования у славян. Вследствие этого и память св. Климента у христианских славян сделалась народной; для русских впоследствии это подтвердилось еще известным событием при равноапостольном Владимире, который после крещения своего в Херсонесе взял оттуда мощи св. Климента и ученика его Фива и положил в Киеве в Десятинной церкви Св. Богородицы. Мощи св. Климента, по словам архиеп. Макария[198], перенесены к нам, без сомнения, не в целом своем составе, потому что часть их еще в 866 отнесена была в Рим славянскими первоучителями св. Кириллом и Мефодием, из которых первый и содействовал открытию их во время своего пребывания в Херсоне[199]. Впрочем, эта часть была, вероятно, самая незначительная; а все почти тело и глава священномученика находилась у нас. В XII–XIII вв. один из наших проповедников в слове по случаю обновления Десятинной церкви, обращаясь к раке св. Климента, восхваляет этого святителя. А о главе св. Климента упоминают летописи под 1147 г., когда собор русских епископов поставил ею в митрополита Климента Смолятича[200]. Где девались эти священные останки во время нашествия татарского на Киев (1240 г.), сокрыты ли верующими под церковью или перенесены в другое место – неизвестно[201].

Несмотря на то что память о св. Клименте сохранилась в особенности на Руси, будучи поддерживаема священными останками этого святого, я, тем не менее, полагаю, что в стихе о Голубиной книге сохранилось не только русское воспоминание, но всеславянское, и притом самая память о св. Клименте, папе римском, муже слишком древних времен, потому-то и дорога для всех славян, что она связана с именем Кирилла, первопросветителя славян, открывшего эти мощи и зажегшего свет Христовой истины среди славян[202]. Память о св. Кирилле послужила, как известно, поводом к раскопкам на месте базилики Св. Климента в Риме вследствие желания славян отыскать гробницу св. Кирилла – ко времени тысячелетия прибытия славянских апостолов в Моравию[203]. Результатом этих раскопок и было открытие первоначально колонн и фресок древнейшей базилики, а затем, наконец, двух здаиий, послуживших основанием постройке IV в. и относящихся ко времени св. Климента. Среди фресок на стенах, построенных впоследствии в древнейшей базилике, относящихся по преимуществу к IX–X вв., мы находим некоторые эпизоды из жизни св. Климента, а в том числе и надгробное здание Св. Климента, построенное посреди моря. В этом надгробном здании с алтарем мы легко узнаем «церковь соборную, богомольную Климента, папы римского» стиха о Голубиной книге. Здесь же на стенах базилики около группы, которая, естественно имеет отношение к истории святого, Г. Росси, делавший раскопки, прочел имя Кирилла (ACIR1L). По соображениям Виноградского, эта группа имеет отношение к истории просвещения славян, и в фигуре, имеющей надпись C1R1L, одетой при этом в восточную одежду, должно видеть просветителя славян[204]. Еще другая фреска базилики относится к истории славянского апостола. Подпись говорит о перенесении тела святого при папе Николае из Ватикана в церковь Климента. По соображениям того же Виноградского, здесь изображено перенесение мощей не Климента, а Св. Кирилла[205].

Обретение Кириллом и Мефодием мощей св. Климента. Средневековая книжная миниатюра

Таким образом, по общеславянским воспоминаниям память о Клименте тесно связана с памятью о в.[еликих] просветителях славян и в этих святых и дорогих сердцу славян именах память о св. Клименте находит себе объяснение и постоянную живучесть в устах славянского, а в том числе и русского народа.

К образу церкви, стоящей среди Океана, в некоторых списках стиха присоединяются еще новые, довольно интересные, черты. Так, в № 82 и 87 мы читаем:

Церковь, выходящая из Океана с Царицей Небесной наверху, может быть сближаема с символическими изображениями скалы с четырьмя изливающимися реками и агнцем, на ней стоящим, аллегорически обозначающими Христа и его церковь. Такие символические изображения известны в христианской иконографии[206]. В виде же скалистой горы изображается гора Сион – в миниатюрах Хлудовской Лицевой Псалтыри Имп. публ. библ.[207], где Сион представляется или в виде высокой башни, в окне которой виден Христос (Пс. LXIV, 2), или же в виде скалистой горы, на которой виден дом с Богородицей и Младенцем (LXXVII, 68–70), или же с иконой Знамения LXVII, 16; при этом в окне видна царица Сиона. Эта же гора становится и той скалой, из которой Моисей извел воду в пустыне, ибо на ней в сцене изведения изображен к пс. LXXX, 11, сидящим сам Христос, а надпись в Лонд. рукописи говорит: ἠ δέ πέτρα ἤν Х҄с[208]. Помимо этих символических изображений церкви в иконографии и миниатюрах, следует еще привлечь к сравнению символический образ церкви, встречающийся на замечательных мозаиках Рима, где языческая церковь изображается в виде юной девы, а церковь иудейская – в виде старой матроны. В образе знатной римской девы является также здесь и Пр. Богородица[209].

Интерьер базилики Св. Климента

Но, сближая образ церкви, выходящей из Океана с Небесной Царицей наверху, со скалою, источающей «реки на исцеление», а также с горой Сион, я в то же время полагаю, что, как в сказании о церкви Св. Климента в основе лежит историческое событие, связанное с заветными воспоминаниями славян, так точно и в этих чертах, которые несомненно прибавлены позже к церкви Св. Климента, в образе Царицы Небесной, выходящей из этой церкви и омывающейся в море-океане, должно искать, по моему мнению, также более реальной подкладки. Так как сказания о чудесной церкви с мощами Климента в устах народа связаны, несомненно, с воспоминаниями о Кирилле и Мефодии, первопросветителях славян, и так как эта памятная деятельность св. братьев на пользу славян относится к IX в. или, точнее, к середине IX в., то спрашивается, не было ли в этот период еще другого события, также важного и знаменательного, которое по своему значению могло бы быть связано и соноставлено с заветными воспоминаниями славян о Кирилле и Мефодии. Такое событие действительно было, и, будучи притом современным деятельности Кирилла и Мефодия, было не менее важным и знаменательным в истории христианского просвещения руссов. Я разумею нашествие Аскольда и Дира на Царьград и последовавшее засим крещение русов как следствие неудачного похода. Для большой ясности припомним самое событие. В царствование греческого императора Михаила III, по словам одних византийских писателей[210], в то время, когда император отправился с войском против агарян, у стен Константинополя явились на двухстах ладьях новые враги империи – скифский народ – русы. С необычайною жестокостью опустошили они всю окрестную страну, ограбили соседние острова и обители, убивали всех до одного пленников и привели в трепет жителей столицы. Получивши столь горестную весть от цареградского епарха, император бросил войско и поспешил к осажденным. С трудом пробился он сквозь неприятельские суда в свою столицу, и здесь первым долгом счел для себя прибегнуть с молитвою к Богу. Целую ночь молился Михаил вместе с патриархом Фотием и бесчисленным множеством народа – в знаменитой Влахернской церкви, где хранилась тогда чудотворная риза Богоматери. Наутро – при пении священных гимнов изнесена была эта чудодейственная риза на берег моря, и едва только она коснулась поверхности воды, вдруг море, дотоле тихое и спокойное, покрылось величайшею бурей; суда безбожных русов были рассеяны ветром, опрокинуты или разбиты о берег; весьма малое число избежало погибели. Испытавши таким образом гнев Божий, по молитвам управлявшего в то время церковью Фотия, – продолжают другие греческие писатели[211], русы возвратились в отечество, и спустя немного прислали послов в Константинополь просить себе крещения. Их желание было исполнено: к ним послан был епископ. Когда этот епископ прибыл в столицу русов, повествуют третьи[212], разверз Евангелие, начал благовествовать о Спасителе и Его чудесах. На требование совершить чудо, после которого они уверуют, было, по просьбе их, брошено в огонь Евангелие, но чудом было спасено. Пораженные величием чуда варвары немедленно начали креститься. Оставляя в стороне все спорные вопросы, связанные с этим событием, я обращаю внимание при этом лишь на несомненно достоверное. Достоверным в данном случае является следующее: 1) нападение русов на Византию в царствование греческого императора Михаила III (842–867), о чем говорят 12 византийских писателей и между ними три современника; 2) чудесное поражение этих русов у стен Византии, что также подтверждается семью греческими писателями и одним современником; и 3) наконец, последовавшее затем крещение наших предков, в чем также уверяют 7 свидетелей, из которых Фотий был не только современником, но и главным деятелем[213]. То же самое, наконец, следует повторить о чуде, которое совершил греческий архипастырь пред глазами наших предков и которое привлекло их к святой вере: о нем упоминают все византийцы, подробно описавшие обращение русов, – в числе пяти и во главе их император Константин Багрянородный, который родился в начале Х века и мог слышать об этом событии в собственном семействе[214]. Это-то чудо, происшедшее от риз Богоматери, и привлекшее русов к христианству, до такой степени запечатлелось в умах русского народа, что впоследствии по принятии крещения оно и послужило, по всей вероятности, поводом к установлению в Русской церкви особого празднества в честь Покрова Пр. Богородицы. Эта догадка тем более вероятна, что праздник в честь Покрова, установленный не позднее 1148 г., существует только в Русской церкви; в греческой же церкви праздника 1 октября не было и теперь не существует[215]. А при таком высоком значении этого влахернского чуда в глазах русского народа весьма естественным является предположение, что самое чудо должно было сделаться предметом народных сказаний, черты которого, по всей вероятности, отразились и в сказании о церкви, выходящей из Океана (Влахернская церковь находилась вблизи церкви Св. Илии недалеко от морского берега) и Царице Небесной, выходящей из церкви и омывающейся в море-океане.

Св. Климент. Фрагмент мозаики храма Святой Софии в Киеве

Поход Аскольда и Дира на Царьград. Радзивилловская летопись

Если наша догадка справедлива относительно связи двух знаменательных событий: 1) просвещения славян и в частности, 2) начального христианского просвещения Русп, отразившихся в народных воспоминаниях о мощах Климента и в сказании о церкви с выходящей из нее Царицей небесной и омывающейся в море-Океане, то легко при этом объяснить еще одну черту, являющуюся в некоторых списках стиха в связи с вопросом о Море-Океане. Так, в списке 86 мы читаем:

Влахернская икона Богоматери

Если память о Клименте находится в связи со св. Кириллом, то и в книгах самого Христа, являющихся в церкви, можно видеть славянские богослужебные книги св. Кирилла, явившиеся и объявившиеся в церквах славянских и русских благодаря трудам и стараниям просветителей славян. Но ввиду того, что в некоторых списках стиха (76) это явление и пребывание книг самого Христа не связано с церковью Климента, а указывается вообще на церковь, выходящую из Океана, я допускаю возможным также представление о книге, являющейся в церкви «Окиянстей», связать с апокрифическим сказанием о Псалтыри, тем более что, как увидим ниже, эта книга по некоторым спискам стиха, всем книгам мати. По апокрифическому сказанию, «Давид царь устрой ковчежец мал и псалтирь запечатав и вложи в ковчежец и залияв оловом и вверже в море по своей мудрости и рече: аще есть словеси право мое сопоставление псалтырное, да изыдет из моря сий ковчежец и писание в нем. И бысть в море псалтырь п҃ лет. И по смерти Давидове вверже Соломон мрежи в море и обрете в мрежи ковчежец оловян. И распечата Соломон и обрете псалтырь Давида отца своего списание псалмов рн҃г. И тех проповеда мирови, и положити в соборной церкви… славити Вышнего Бога…» (Сборн. Соловецкой библиотеки XVII–XVIII вв., № 941)[216]. Таким образом, Псалтырь, найденная Соломоном в море и положенная Соломоном в «соборной церкви», напоминает нам несколько книги, которые явились и почивают в «соборной Окиянстей церкви» стиха о Голубиной книге.