Цветами имперского триколора были белый, синий и красный. После большевистской революции в октябре 1917 года «белые» и «красные» оказались вовлечены в смертельную схватку. Что до синего цвета – того, что в середине, – он вполне мог символизировать «синюю тоску», охватившую представителей всех классов бывшей Российской империи, хотя описывать этот период в истории как тоскливый или печальный было бы серьезным преуменьшением. Слезы и кровь лились рекой, разлучались семьи, люди лишались крова и имущества, множились болезни, надежда слабела с каждым днем, карьеры рушились – вся жизнь будто бы двигалась к катастрофическому концу. Жестокому Богу, по-видимому, оказалось недостаточно принесенных войной разрушений: на ослабевшее население Западной и Центральной Европы обрушилась небывалая эпидемия. Ресурсов здравоохранения того времени отчаянно не хватало, чтобы справиться с такой катастрофой, да и медики тогда еще плохо представляли, как действовать в пандемию. Вирус гриппа H1N1 назвали «испанкой» – вероятно, потому, что Испания была одной из немногих европейских стран, сохранивших нейтралитет в Первой мировой войне. Но пришел вирус не из Испании, а, скорее всего, из Азии. С января 1919 года до конца 1920-го заболели около 500 миллионов человек – от 3 до 5 процентов населения Земли; умерли по меньшей мере 50 миллионов – больше, чем в войну и в самую ужасную пандемию за всю историю человечества – средневековую эпидемию чумы. Проведенные недавно исследования ДНК позволили предположить, что первая вспышка «испанки» произошла в Форт-Райли, штат Канзас, в марте 1918 года, из чего следует, что в Европу вирус завезли американские солдаты, участвовавшие в военных действиях, а там он быстро мутировал. Первые американские войска высадились в Европе в июне 1917 года, а массовые высадки состоялись весной и летом 1918-го. Стремительно распространявшийся грипп пришел в Восточную Европу уже в конце 1918 года. Мой отец утверждал, что по прибытии в Стокгольм перенес «испанку» в легкой форме. Хотя Швеция сохраняла нейтралитет, ее порты служили перевалочными пунктами для войск; через них вполне могли проходить зараженные солдаты.

Несмотря на подписание Брестского мирного договора и прекращение огня в ноябре 1918 года война продолжалась в странах Балтики и на прилегающих территориях. После заключения перемирия немцы установили на освобожденных территориях марионеточные режимы, а после прекращения огня в бывших балтийских регионах началась борьба за власть различных политических сил, разразились междоусобицы.

В эти местечковые войны вскоре вмешалась только что образованная Красная армия. Военного министра большевистского правительства Льва Троцкого, объединившегося с революционными силами Германии и других государств Центральной Европы, считали главным «экспортером» коммунизма в эти страны. Но больше всего потеря западных территорий Российской империи не давала покоя Ленину, хотя он сам пожертвовал ими, чтобы завоевать политический приоритет и выйти из Первой мировой войны. Почти сразу же после ее окончания Ленин начал серию военных интервенций, одновременно работая над укреплением все еще шаткой власти в пределах своего государства.

В октябре 1918 года немецкие моряки подняли бунт, и по всей Германии запылали революционные костры; кульминацией событий стало отречение кайзера и период политической нестабильности, когда партии ожесточенно обсуждали принятие новой республиканской конституции. Ленин увидел в этом судьбоносную возможность аннулировать Брестский мир, начать вторжение Красной армии в Литву и прочие государства Балтики и вернуть отданные территории. Это привело к непредсказуемой и сложной войне с участием множества сторон, которая продолжалась весь 1919 год и перетекла в 1920-е: шло противостояние националистических сил, Красной армии и сформировавшейся после революции Белой армии.

В частности, начались военные действия между Польшей, только что получившей независимость и возглавляемой воодушевленным лидером нового государства маршалом Пилсудским, и Красной армией, которая дошла почти до Варшавы. Столицу спасло одно из крупнейших (и, вероятно, последних) в истории конное сражение в Комарове, деревне под городом Замостье. В этой войне также активно применялась авиация; важную роль сыграло участие эскадрильи Костюшко, в которой состояли семеро американских пилотов-волонтеров.

Ввиду этих событий можно предположить, что Мария Магдалина, сбежавшая из большевистского Петрограда к кузинам в Польшу, надеясь найти там помощь, вряд ли обрела покой и мир. И все же она оказалась с семьей, а это сулило некую стабильность. В Польше большевикам никто не симпатизировал; поляки в то время были полны решимости установить независимость, ведь страна веками была разделена на зоны влияния иностранных держав: России, Пруссии и Австро-Венгрии.

Мария Магдалина всего на четыре года младше своего двоюродного дяди Станислава Игнатьевича. Она наверняка видела Станислава, когда тот учился в Санкт-Петербурге, и, хотя он завершал образование в Мюнхене, в 1916 году он вернулся в Петроград, где служил в Центральном гражданском комитете Королевства Польского в России. Комитет помогал польским жертвам войны. Станислав уже в молодости был вовлечен в политику и гражданскую активность. После смерти отца он унаследовал поместье Ходув, активно участвовал в борьбе за независимость в 1919 году, а с 1920 по 1935 год состоял в польском парламенте.

Компания Игнатия Игнатьевича – Южно-Русское Днепровское металлургическое общество – развивалась и процветала, и он и его партнеры сколотили немалое состояние. Изначально Игнатий планировал купить поместье в родной Литве, но российские законы того времени по какой-то причине этого не позволяли. Его отец, Игнатий Андреевич, родился и жил в Ковно (Каунас), втором по численности городе Литвы и бывшей литовской столице.

Игнатий Андреевич возглавлял следственный комитет гражданского суда и был опекуном двух племянников (вероятно, близнецов), чье семейное поместье Белозерово находилось в Паневежисе, городке возле Ковно. Его жена Бона, в девичестве Белопетрович, похоронена в Вильнюсе вместе с двумя своими сестрами, что наводит на мысль, что супруги, возможно, жили в поместье отца Игнатия, Андрея, которое находилось в местечке Желядь возле города Свенцяны. Еще одному племяннику Игнатия – Гаэтану (Каетану) Викентьевичу – принадлежало поместье Нирмайне близ Лиепаи, города на побережье Балтийского моря в Латвии, расположенного в двухстах километрах от Паневежиса.

Отыскав на карте территорию, заключенную между точками с этими экзотическими названиями, можно увидеть, что семейные корни Игнатия Игнатьевича идут из Южной Ливонии, или Лифляндии – прибалтийских губерний Российской империи. Но потом он переехал на юго-запад, в уезд Кутно в Польше, и купил усадьбу и деревню Ходув, в XVIII веке принадлежавшие польскому роду Ястшембовских, а позже – балтийским аристократам фон Тресковым, которые и продали их Игнатию Андреевичу в 1897 году. После его смерти, совпавшей с началом войны (он умер в августе 1914 года), поместье перешло Станиславу, который тогда еще жил в Санкт-Петербурге. Но к октябрю 1917 года он вернулся в Польшу; известно, что Мария Магдалина встретилась с ним в Ходуве.

Согласно новым данным, полученным от наших двоюродных родственников, Мария Дмитриевна уехала из Петрограда в Финляндию; она воссоединилась с дочерью и прочими Ясюковичами в Польше лишь в 1931 году. Неясно, где именно она находилась в краткий период своего пребывания в Финляндии: отец говорил, что у них была дача на Карельском перешейке, излюбленном месте летнего отдыха петербургского высшего общества – примерно как берег штата Мэн у старых американских семей с Восточного побережья. До XVIII века Карелия, как и, собственно, Финляндия, входила в состав Швеции, но с установлением российской гегемонии в балтийском регионе образовалось Великое княжество Финляндское (автономная территория в составе Российской империи. – Прим. пер.). Именно с этой дачей связана история о том, как моя бабушка по пути в город в конце летних каникул забыла на станции шубу, а в следующем году начальник станции со всеми церемониями шубу вернул. Я всегда рассказывал эту историю, когда продавал финские акции. Возможно, в 1930 году бабушка поехала именно туда.

Ирина всегда отличалась самостоятельностью и спустя много лет призналась внучке, что, несмотря ни на что, всегда была большим патриотом своей Родины.

К отцу с его новой женой, жившему в Нью-Йорке, девочки поехать не могли.

Кроме того, Ирина была замужем за Георгием Колюбакиным. После революции его службе в Императорской армии, естественно, пришел конец, и он снова занялся наукой и медициной – предметами, которые изучал до того, как из-за войны вынужденно поступил в Пажеский корпус и отправился на фронт. На фотографиях он совсем не похож на военного и скорее напоминает профессора: близорукий и немного унылый. Мне удалось развенчать миф о том, что Георгий сражался во время Гражданской войны на стороне Белой армии.

По всей видимости, после свадьбы супруги Колюбакины отправились в семейный дом в Невеле, и там 14 августа 1920 года родилась их единственная дочь Галина. Известно, что в январе 1919-го Георгий служил в военном комиссариате в Невеле, но из-за сильной близорукости был комиссован. Наши новые двоюродные родственники являются потомками Галины, и мне жаль, что я не могу уделить больше внимания ее биографии. Ее детские фотографии в зимнем комбинезоне с лопаткой, видимо, сделаны в Невеле.

Дом в Невеле – поистине загадка нашей семьи. Ирина часто упоминала о нем в разговорах с внучкой, Аллой Ивановной. На фотографиях (явно дореволюционных) мы видим теннисный корт, угол большого дома и счастливую компанию родственников и друзей. Однако все попытки найти этот дом не увенчались успехом: во время Второй мировой войны и оккупации немцы уничтожили все городские архивы.

Тут мы снова подступаемся к той части большой семейной истории, о которой мой отец никогда не упоминал. Подозреваю, что дом в Невеле принадлежал моей бабушке Марии Дмитриевне, и унаследовала она его от первого мужа, Диллениуса, человека явно балтийского происхождения. Невель находился в самой северо-западной точке Российской империи, отчего веками оставался центром геополитических раздоров. Впервые он упоминается в завещании Ивана Грозного в перечне городов, основанных в период его правления. Между 1580 и 1772 годами территориальная принадлежность города менялась более десяти раз. Король Владислав IV пожаловал Невелю Магдебургское право – городскую хартию, созданную императором Священной Римской империи Оттоном I во II веке нашей эры, одно из основополагающих понятий средневекового права, предоставлявшее городам существенную автономию. На протяжении большей части своей истории Невель находился на территории Речи Посполитой, за исключением нескольких кратких периодов, когда город переходил в другие руки. Но после первого раздела Польши Российская империя поглотила его навсегда. Сразу после Октябрьской революции 1917 года Невель ненадолго вошел в состав квазинезависимой советской Беларуси – всего на год. Расположение города – он находится в центре треугольника, образованного Литвой, Беларусью и Россией – в некоторой степени отражает историю семьи Ясюковичей, различные ветви которой также происходили из этого треугольника. Через много лет Ирина не смогла вспомнить, что случилось с семейным домом, но после революции она с супругом действительно какое-то время там жила. Кроме того, Колюбакины и Мария Дмитриевна (до ее отъезда в Финляндию) тогда жили в доме на Шпалерной, но делили его с семьями бедняков, которых расселяли в бывшие частные дома по всему городу.

Раскол семьи из прекратившей свое существование Российской империи оказался настолько острым и бесповоротным, что ее ветви не могли воссоединиться в течение целого века. Невозможно не задумываться о том, что их судьба могла бы сложиться иначе. Генерал-майор Ясюкович мог погибнуть на Австрийском фронте. Его могли направить на Восточный фронт в составе Лейб-гвардии саперного батальона. В Нью-Йорк на закупки военной техники мог отправиться любой другой военный инженер.

Ирина могла бы уехать с сестрой Марией Магдалиной в Польшу и даже взять с собой мужа, Георгия Колюбакина, который хотел продолжать заниматься медициной. Можно ли представить обстоятельства, при которых трое детей Ясюковичей воссоединились бы в Америке? Это маловероятно: ведь если бы сестры остались в Польше во время Второй мировой, они могли и не выжить; а после войны Польша вошла в Восточный блок, и уехать оттуда в Соединенные Штаты было бы уже непросто.

В то же время США, куда в конце 1918 года приехал Дмитрий Михайлович Ясюкович, переживали одну из самых драматичных и положительных трансформаций в своей недолгой истории. Здесь все было совсем не так, как в Европе. От Старого Света остались развалины, люди там утратили надежду и мучились от неопределенности. Будущее виделось безрадостным. А вот послевоенная Америка представляла собой совсем другую картину. Вступление США в войну, которое одобряли далеко не все американцы, создало исторический прецедент (не считая действий американского флота и морской пехоты в берберийских войнах в 1905 году, когда Штаты пришли на помощь европейским державам, безуспешно пытавшимся избавить Западное Средиземноморье от квазинезависимых североафриканских шейхств, совершавших пиратские нападения с целью получить выкуп). Однако все последующие внешние интервенции США ограничивались Мексикой и Карибским регионом.

После возвращения войск из Европы в 1917–1918 годах «испанка» сгубила гораздо больше американских солдат, чем полегло на полях сражений Первой мировой. Однако вернувшихся приветствовала нация, переживавшая начало экономического бума. Массовое производство автомобилей и киноиндустрия до неузнаваемости изменили экономический климат и национальную культуру. А столкновение с великим европейским кризисом пробудило в американцах чувство общей судьбы, которому способствовала идеалистическая политика президента Уилсона, ратовавшего за экспорт американских демократических ценностей в качестве государственной стратегии.

Нью-Йорк, куда прибыл Дмитрий и тысячи других лишившихся дома европейцев в надежде на новую жизнь, готовился стать центром восторженного прославления нового космополитизма, уверенности в будущем и слепой веры в безграничные возможности. Введенный в 1920 году сухой закон, который отменили лишь в 1933-м, имел эффект ровно противоположный тому, на какой надеялись законодатели.

Притягательность запретного плода, предприимчивость американцев и их сноровка во всем, что касается торговли, привели к существенному увеличению потребления алкоголя, который поступал в Штаты через плохо охраняемую канадскую границу и производился в подпольных домашних самогонных цехах. Попойка стала самым распространенным видом досуга, тайные питейные притоны процветали, а популярная культура изменилась навсегда.

Дмитрий поселился с отцом и мачехой Тоней в квартире 152 на Сорок Девятой улице. Генерал пребывал в депрессии, что не мешало его бурной социальной активности. На его психическое состояние повлияло не только потрясение, связанное с Октябрьской революцией, – многие высокопоставленные чиновники предвидели нечто подобное. Гораздо больше его удручала деятельность Комиссии по закупкам, где процветали политические интриги, подсиживание, некомпетентность и коррупция.

Процесс закупок регулировался странной договоренностью, закрепленной в англо-российском финансовом соглашении от сентября 1915 года. По условиям этого соглашения экспорт военных товаров из США в Россию финансировался займом правительства Великобритании, выданным посольству России под залог российских облигаций, хранившихся в Лондоне.

Нью-Йоркская комиссия отчитывалась перед такой же комиссией в Лондоне, которую возглавляли генерал российской армии Гермониус и британский генерал Эллершо. В мае 1917 года генерала Балдина, который руководил нью-йоркской Комиссией по закупкам с начала войны, вызвали в Россию при не самых благоприятных обстоятельствах, что и привело к назначению главой Комиссии генерала Ясюковича. Он занял эту должность в августе 1917 года.

Некомпетентность генерала Балдина спасла жизнь моему деду, и именно благодаря ей его сын Дмитрий в итоге оказался в Америке. Но в следующем году, в мае 1918-го, Комиссию ликвидировали, а ее функции передали специальному отделу посольства России в Вашингтоне.

При ликвидации сократили почти тысячу сотрудников, и скандалам, склокам, интригам и взаимным инсинуациям не было конца. Внутренние сложности спровоцировали расследование, которое осуществлял надзорный орган Временного правительства в Петрограде. Поскольку генерала Ясюковича в Нью-Йорке назначили главой отчетного комитета и поручили проследить за переходом функций из одного ведомства в другое, события в Комиссии глубоко на него влияли.

Приехав в Нью-Йорк, Дмитрий обнаружил, что его отец не бедствовал. Председатель Комиссии по закупкам получал 1260 долларов в месяц. Когда нью-йоркскую Комиссию ликвидировали, а ее функции перевели в Вашингтон, он продолжил получать 900 долларов в месяц как глава отчетного комитета. На эти средства генерал отправил Дмитрия в Колумбийский университет, где тот проучился полгода. В университетской ведомости за апрель 1919 года значатся превосходные оценки по черчению, математике, физике и английскому. Судя по дате, Дмитрий начал учиться осенью 1918 года – и только так можно определить примерное время его прибытия в США. Сохранилась фотография, на которой генерал едет верхом по Центральному парку; рядом с ним, свесив ноги вбок, сидит неизвестная симпатичная дама в котелке. Этот снимок хорошо иллюстрирует рассказы Тони о моем деде – а говорила она о нем всегда с лукавой искоркой в глазах. Куртуазный и веселый генерал пользовался большим успехом у нью-йоркских светских львиц, а пережитые им знаменательные исторические события не оказали на него столь сильного влияния, чтобы вынудить вести отшельническое существование.

Однако вскоре Дмитрию пришлось устроиться на работу и содержать не только себя, но и генерала с Тоней. Мой дед поначалу не хотел работать инженером, хотя обладал выдающейся квалификацией: он считал, что генералу Императорской армии не пристало «ходить на работу», как обычному гражданскому.

Но в конце концов он был вынужден потянуть за нужные ниточки и обратиться к промышленникам, с которыми познакомился, служа в Комиссии по закупкам. Для него нашлось место в New York Central Railway – Центральной железнодорожной компании Нью-Йорка. По-видимому, это поправило финансовое положение семьи, ведь после перевода Комиссии по закупкам в Вашингтон генерал перестал получать зарплату (а Комиссия снабжала военными товарами Белую армию на протяжении всей Гражданской войны).

По словам племянника Тони, Александра Нечволодова, генерал хотел, чтобы Дмитрий продолжал учиться в Колумбийском университете, но Тоня настаивала, что юноша должен сам выбрать свой карьерный путь. Она сказала об этом Александру, но мне никогда не говорила. Действительно, мой отец был своенравным и отчаянно стремился к независимости. В Америке наступил экономический бум, и ему не терпелось оказаться в гуще событий.

Окончив Колумбийский университет с отличными оценками, Дмитрий отправился искать работу на Уолл-стрит. Англия восстанавливалась от тягот Первой мировой, и центр финансовой активности постепенно перемещался из Лондона в Нью-Йорк. Но для заключения международных сделок Уолл-стрит не хватало одного: сотрудников со знанием языков.

В то время английский еще не был международным языком финансов и коммерции; средством телеграфного сообщения и деловой корреспонденции оставались местные европейские языки, особенно французский – лингва франка Восточной Европы, значительной части Ближнего Востока и Азии.

Так знание языков стало для Дмитрия лучшей и единственной рекомендацией. Вскоре он устроился в отдел торговых операций Prince & Whitely— старейшего инвестиционного банка США с корнями в Филадельфии, который специализировался на арбитраже международных ценных бумаг. Многие популярные акции, особенно золотодобывающих компаний и прочих добывающих предприятий, котировались на нескольких главных национальных биржах.

Арбитражер покупал ценные бумаги на европейской бирже и продавал в Нью-Йорке, и наоборот. По современным меркам телеграф тогда работал очень медленно. Из лондонского «района биржевиков» Shorter Court в ближайшую телеграфную контору отправляли посыльных.

Наш биржевой новичок Дмитрий съехал с отцовской квартиры в отдельную – маленькую, однокомнатную. Ему надоело, что генерал проматывал почти весь его недельный заработок в ночных клубах. Мой отец рассказывал, что в его первой квартире шкафы и дверь в ванную комнату можно было открывать, не вставая с кровати. Он ходил на все вечеринки и почти каждый вечер надевал смокинг. Среди эмигрантов из Европы – не только русских – было много привлекательных молодых людей благородного происхождения; их охотно приглашали. Двери особняка богача Джона Фляйшмана на Пятой авеню были всегда открыты для дворян-эмигрантов из континентальной Европы. Нуждающиеся гости не могли устоять перед ломившимися от яств и напитков столами. У Фляйшмана отец дважды встречал близнецов Клеммов фон Хоэнбергов: отца и дядю моего давнего и лучшего друга Майкла фон Клемма.

1929 год стал переломным для отца, как и для всего мира. Лопнул пузырь нью-йоркской фондовой биржи, где половина населения США покупала акции в кредит под залог самих же акций. Последней каплей стал финансовый кризис в Европе, спровоцированный крахом венского банка Creditanstalt Bank и усугубленный негибкостью золотого стандарта: большинство европейских валют были привязаны к золоту, и центральные банки европейских стран строго следовали правилу привязки валют к золотому стандарту.

Я не стану пытаться объяснить великий биржевой крах и причины последующей экономической депрессии – здесь для этого неподходящее место, и объяснения по-прежнему рождают много противоречий. Скажу лишь, что многие финансовые учреждения того времени приказали долго жить, в том числе банк Prince & Whitely. Когда это случилось, Дмитрий пытался накопить капитал, необходимый для того, чтобы стать партнером банка.

Если бы заключил партнерство с банком до его краха, то потерял бы все и оказался в долгах. Но этого не произошло, и Дмитрий смог продолжить карьеру благодаря одной случайной встрече. В конце 1920-х годов он вступил в Squadron A – престижный конный отряд Национальной гвардии штата Нью-Йорк. Говорят, всадники этого эскадрона изобрели так называемое арена-поло (игру в поло в помещении командами по трое), играя в своем арсенале на Пятой авеню. Там Дмитрий познакомился с Алеком Уайтом, сыном старшего партнера инвестиционного банка White, Weld & Co, не пострадавшего в финансовой катастрофе.

Алек предложил собрать небольшую команду трейдеров, оставшихся без работы после разорения Prince & Whitely (среди них был еще один русский эмигрант из известной семьи – Строганов), и привести их в свою фирму, где, несмотря на царившие на Уолл-стрит мрак и уныние, планировали открыть иностранный отдел. Кто оказался столь предусмотрительным и догадался, что финансовый и политический хаос в Европе приведет к утечке частного капитала в США? Немногочисленные архивы компании об этом умалчивают.

Теперь, когда будущее представлялось Дмитрию более стабильным, он был готов пуститься в новые жизненные приключения. На балу в Нью-Йорке его познакомили с француженкой, дочерью парижского банкира, который отправил ее к своим партнерам в Бостоне учить английский. Ее звали Дениз Анри. После очень краткого периода ухаживания они поженились в Париже. По возвращении в Нью-Йорк Дмитрий представил супругу отцу, и тот в свойственной ему манере тут же попытался с ней флиртовать.

Теперь на время оставим эту ветвь семьи Ясюковичей, которая довольно неплохо устроилась в Новом Свете и была полна надежд на светлое будущее, отгородившись от судьбы дочерей и сестер, оставшихся по ту сторону Атлантического океана. А дочерей и сестер тем временем ждал период неопределенности, за которым начался настоящий кошмар. Жизни Ирины Михайловны и ее дочери Галины разительно отличалась от новой жизни Дмитрия в Нью-Йорке. Отголоски событий Октябрьской революции, Гражданская война, бушевавшая до 1922 года, и неумолимое насаждение советской власти, последовавшее за крахом надежд, – все это вынудило Ирину и тысячи других подобных ей сосредоточиться на выживании.

Вскоре стало ясно, что революция не принесла благополучия населению в целом, но особенно нелегко пришлось представителям бывшего правящего класса, по убеждениям или по несчастью не сумевшим эмигрировать: они были вынуждены скрывать свое происхождение во избежание преследований. Впрочем, молодые могут пережить почти любые трудности, пока остается надежда.

Над Советским Союзом сгущалась плотная завеса, и бедствия народа стали хранимой от всего мира тайной. В США о них не догадывался никто: в период восстановления после Первой мировой войны, в которой Штаты приняли относительно скромное участие, страна прибегла к политике изоляционизма. В начале 1920-х годов Дмитрий сумел восстановить связь с сестрой, но впоследствии он никогда об этом не рассказывал. Он также связывался с матерью Марией Дмитриевной до ее отъезда в Финляндию в 1930 году. Моя мать переписывалась со свекровью после того, как вышла замуж за отца в 1929-м. Мария Дмитриевна пробыла в Финляндии недолго; мы не знаем, с кем она там общалась. Отец упоминал о даче, которую его родители снимали на Карельском перешейке, где располагались популярные среди жителей Санкт-Петербурга летние курорты. Известно, что Мария Дмитриевна заболела и была прикована к инвалидной коляске; из Финляндии в Польшу к дочери Марии Магдалине она ехала в багажном вагоне.

Гражданскую войну в России часто описывают как борьбу «красных» и «белых». На самом деле все было намного сложнее, и в конфликт оказались вовлечены многие государства. Различные фракции, преследующие разные цели, осложняли вооруженное противостояние; вмешивались иностранные державы, в том числе большинство союзников времен Первой мировой, и даже страны Центральной Европы, потерпевшие в ней поражение и стремившиеся вернуть территории, потерянные из-за Брестского мира, который ознаменовал выход России из войны. Красная армия тоже возникла не в одночасье, а образовалась из Красной гвардии, стоявшей во главе большевистского переворота октября 1917 года.

Историки редко упоминают, что после захвата Петрограда (во время которого Дмитрия Михайловича арестовали за оборону телефонной станции) прошли запланированные выборы в Учредительное собрание, на которых большевики проиграли своим заклятым врагам меньшевикам и их союзникам. Реакция на унижение оказалась типичной для большевиков: Учредительное собрание распустили.

Однако после подписания Брестского договора, который предусматривал отказ от значительных территорий в обмен на мир, большевики начали терять поддержку других левых партий. Да и никакого мира не наступило: военные действия в разных регионах бывшей Российской империи в той или иной форме продолжались до 1922 года. Отвоевывали независимость бывшие прибалтийские губернии и Польша; против нового режима восстала Украина. Будущий народный комиссар по военным и морским делам Лев Троцкий понимал, что для тотального захвата власти большевикам нужна полноценная новая армия.

Троцкий создал Рабоче-крестьянскую Красную армию на основе красногвардейских отрядов. В нее также записывали военных из офицерского корпуса бывшей Русской императорской армии; чтобы обеспечить их верную службу, семьи офицеров брали в заложники. Именно тогда к каждому отряду стали приписывать политкомов – политических комиссаров, которые поддерживали нужный настрой и гарантировали преданность.

Политкомы – интересный пример неверия коммунистов в силу собственной идеологии, которая оказалась не в состоянии увлечь умы масс. Крестьян записывали в Красную армию силой. Справедливости ради отмечу, что методы командиров Белой армии по набору рекрутов из крестьян также не отличались щепетильностью. К тому времени все были по горло сыты войной.

Зона военных действий поделилась в соответствии с основными регионами Российской империи: Северо-Запад, включавший прибалтийские губернии и Финляндию; Поволжье, Урал, Сибирь и Дальний Восток. Военные действия в этих регионах, по сути, являлись локальными войнами, происходившими в революционный период в характерных для каждого региона обстоятельствах. Главной военной слабостью Белой армии было отсутствие центрального командования и контроля и отсутствие общей мотивации.

Белая армия состояла из бывших землевладельцев, республиканцев, монархистов, консерваторов, социалистов, выступавших против большевиков, сторонников демократических реформ, высокопоставленных офицеров Императорской армии и иностранных наемников. Всех объединяло неприятие большевистской власти, но у каждой отдельной группы было свое видение будущего России в случае победы.

Красная армия, напротив, имела общую цель – тотальный захват власти и насаждение марксистско-ленинской идеологии. Противоборствующим сторонам приходилось также отвлекаться на конфликты с внешними силами. Белые оказались вовлечены в войну с украинскими националистами – так называемой Черной армией во главе с известным анархистом Нестором Махно. Красные договорились с новым независимым правительством о разоружении и высылке Чехословацкого корпуса бывшей Императорской армии, но члены корпуса дезертировали, рассредоточились по всему Поволжью и распались на отдельные бандитские отряды. Иностранная интервенция тоже внесла свою лепту.

Я уже говорил, что посольство Российской империи в Вашингтоне продолжало снабжать оружием и военной техникой подразделения Белой армии на Дальнем Востоке; в том же регионе с красными успешно бились британские танковые дивизии. Однако преданным патриотам белогвардейцам иностранное вмешательство скорее претило, а монархисты считали, что США и Британия будут выступать за установление в России республиканского правления.

Я не стану подробно описывать ход военных действий в Гражданскую войну в каждом из регионов; скажу лишь, что обе стороны терпели попеременные успехи и неудачи. Но я сделаю исключение для Северо-Западного фронта, потому что в этом регионе находилась семья Ясюковичей, оказавшаяся в самой гуще турбулентных событий, последовавших за Октябрьской революцией. Напомню, что весь этот регион, кроме Финляндии, некогда относился к Речи Посполитой, которая была сильной европейской державой, а после раздела и захватнических войн XVII века, как и Финляндия, стала частью Российской империи.

После Февральской революции 1917 года Временное правительство начало склоняться к предоставлению автономии прибалтийским губерниям; однако после Октябрьской революции ни эти губернии, ни Польша, ни Финляндия так и не добились независимости, которую в теории им обеспечивал Брестский мир.

Еще до поражения в Первой мировой войне Германия начала интервенцию в Прибалтику с целью восстановления влияния; значительная часть немецкого населения губерний ее поддержала. Большевики утратили контроль в Ливонии и Курляндии (нынешние территории Эстонии и Латвии), и в период с сентября 1917 года до марта 1918-го балтийские немцы учредили региональные советы и собрания для управления регионом.

В марте 1918 года местный ландесрат (Landesrat (нем.) – земельный совет. – Прим. пер.) объявил о восстановлении Курляндского герцогства, которое также называли Объединенным Балтийским герцогством или Великим герцогством Ливонским; предполагалось, что это автономное суверенное государство, признанное кайзером, который обеспечивал ему протекторат. Главой государства назначили герцога Мекленбург-Шверинского Альбрехта.

В Латвии управление силами национальной обороны взяли на себя балтийские немецкие бароны под командованием Альфреда Флетчера (несмотря на британское имя, он был немцем), и в мае 1919 года отряды Белой армии и немецкие фрайкоры[8] захватили Ригу.

Гаэтану (Каетану) Ясюковичу принадлежало имение Нирмайне возле приморского города Лиепая – крупного порта стратегического значения. Лиепая (Либава (от нем. Libau) – прежнее название города Лиепая, которое использовалось до 1920 года) – город с великой историей, достойной отдельного упоминания. Гаэтан был сыном Винсента (Викентия) Ясюковича; тот, в свою очередь, был одним из шестерых сыновей Андрея Ясюковича, которому принадлежало имение Желядь близ города Свенцяны в Литве.

Свенцяны расположены к северо-востоку от Вильнюса. В сентябре 1915 года здесь произошло знаковое событие Первой мировой войны: 10-я и 5-я русские армии под командованием генерала Радкевича прорвали немецкое оцепление, установленное после взятия Вильнюса; сражение вошло в историю как Свенцянский прорыв. В наше время вокруг Свенцян находится несколько национальных парков.

Всю Ливонию можно справедливо считать колыбелью рода Ясюковичей, и мне до сих пор интересно, почему отец так мало упоминал о ней. У Андрея было шестеро сыновей: Винсент (Викентий), Иван, Михаил, Антон, Игнатий и Устин, но нас в первую очередь интересует Игнатий и его жена Бона, в девичестве Белопетрович.

Они интересны нам потому, что двое их сыновей впоследствии прославились в различных сферах. Речь об успешном промышленнике Игнатии, чей сын Станислав станет польским патриотом и погибнет мученической смертью; и его брате генерал-майоре Станиславе, деде героинь моего рассказа Ирины и Марии Магдалины. Я узнал обо всем этом благодаря генеалогическому исследованию, которое предприняла моя двоюродная бабка Евгения Красовская, в девичестве Ясюкович: она вышла замуж за уездного предводителя дворянства, жила в Вильнюсе и провела немало времени в вильнюсских архивах. Детей у нее не было, по хозяйству помогала прислуга, поэтому Евгения могла позволить себе глубоко окунуться в генеалогические дебри. К счастью, мой отец сохранил составленное ею семейное древо с именами, записанными от руки кириллицей и латиницей, что вызвало некоторую сумятицу; дальнейшая транслитерация с кириллицы на латиницу внесла еще больше путаницы. Был ли Винсент на самом деле Викентием, Антон – Андреем, Игнатий – Игнатиусом, Гаэтан – Каетаном, а Петр – Питером?

Гаэтан Ясюкович из имения в Лиепае принадлежал к тому же поколению, что Станислав и Игнатий, которые приходились ему двоюродными братьями, а Ирине – родным и двоюродным дедом. Детей у Гаэтана не было, и, возможно, он уже не застал драматические события 1917–1919 годов в Невеле. Но Ирина и ее муж Георгий Колюбакин, должно быть, находились недалеко от расположения Белой армии под командованием генерала Николая Николаевича Юденича. Сын судейского чиновника, за плечами которого была блестящая военная карьера, Юденич участвовал в Русско-японской и кавказских войнах. После Октябрьской революции Юденич нелегально проживал в Петрограде, скрываясь на верхнем этаже в доме «Русского страхового общества» на Петроградской стороне, под охраной дворника, бывшего фельдфебеля Лейб-гвардии Литовского полка, который служил с Юденичем еще в Памирской экспедиции 1894–1895 гг. Затем он бежал в Хельсинки, где присоединился к Русскому комитету, образованному с целью противостояния большевикам. Юденича назначили главой Белого движения на Северо-Западе России. Весной 1919 года он побывал в Стокгольме и встретился с дипломатами из Британии, Франции и США, пытаясь заручиться их поддержкой в борьбе с большевиками. В июне Юденич ездил в Омск и встречался с представителями Всероссийского правительства адмирала Колчака; затем прибыл в Таллин (который все еще назывался Ревелем, несмотря на официальное новое название, принятое в 1918 году) и говорил с генералом Родзянко, главнокомандующим Северной Белой армии, которая готовилась к нападению на Петроград под эстонским верховным командованием. Позже Родзянко стал правой рукой Юденича.

В августе 1919 года англичане были заинтересованы в предоставлении законных гарантий безопасности своему новому союзнику – Эстонии, и с этой целью убедили Юденича создать коалиционное правительство Северо-Запада России, куда вошли монархисты и меньшевики. Генерала назначили военным министром, и следующие несколько месяцев он готовил свою армию к наступлению. К сентябрю того же года в его распоряжении находилось 17 тысяч солдат, 53 артиллерийских орудия и шесть танков с британским экипажем, предоставленных Британской армией (это были единственные наземные подразделения Британской армии, сражавшиеся на стороне белых).

Юденич был старым другом маршала Маннергейма, национального героя Финляндии. Маннергейм учился в Николаевском кавалерийском училище в Санкт-Петербурге и служил в Русской императорской армии. Он был готов присоединиться к Юденичу и предстоящему нападению на Петроград во главе Финской белой гвардии, но будучи военным министром Финляндии, недавно получившей независимость, отправил Стольбергу телеграмму, в которой излагал свои мысли и предложения (отправлено из Парижа 28 октября 1919 г.) о том, что Финляндии необходимо принять участие в воссоздании России. Юденич был готов признать новый статус Финляндии как независимой республики, однако адмирал Колчак, главнокомандующий Белой армией, его не принимал.

Это типичный пример раскола в Белом движении. Кто-то из белогвардейцев охотно признавал существование нового мира независимых государств; другие верили в многонациональную Россию и противостояли сепаратистам, стремившимся образовать новые национальные государства. Представители второго лагеря, должно быть, очень удивились, когда намеченный ими путь выбрал Сталин и создал советскую империю. Как бы то ни было, из-за позиции Колчака президент Стольберг отказал Маннергейму, и тот не присоединился к Юденичу.

Маршрут наступления Северо-Западной Белой армии на Петроград должен был проходить к северу от Невеля, расположенного на юге Псковской губернии. На пути из Пскова в Петроград Юденич взял Ямбург (Кингисепп) и Гатчину, а 19 октября 1919 года оказался на подступах к Петрограду. Но его армия не смогла захватить важнейшую линию железнодорожного сообщения, соединявшую Петроград с Москвой. Революционный военный совет большевиков направил на оборону города многочисленное подкрепление. Наступление Юденича было отражено, и к концу месяца он был вынужден отступить и бежать в Эстонию.

Эстонское верховное командование разоружило и распустило войска белогвардейцев, так как намерения их главнокомандующего относительно независимости Эстонии оставались неясны. Колчак допустил трагическую ошибку, заняв подобную позицию относительно независимости бывших прибалтийских губерний и Финляндии: было очевидно, что новые государства не собираются отказываться от только что обретенного суверенитета и возвращаться в пределы Российской империи. Особенно глупо было надеяться на возвращение Финляндии.

Великое княжество Финляндское и при Российской империи обладало автономным статусом: в Финляндии был свой язык, культура и даже парламент. Вкусив плод независимости, финны уже не собирались останавливаться. Даже Троцкий впоследствии признавал, что с помощью финских белогвардейцев Маннергейма почти через два года после большевистского переворота Юденич мог бы взять Петроград.

Доподлинно неизвестно, в какой степени эти знаменательные исторические события коснулись жизни Ирины и Георгия Колюбакиных, которые в то время жили в Невеле. Мы знаем, что из-за близорукости Георгия комиссовали; он снова занялся медициной, хотя неизвестно, был ли он практикующим врачом или занимался наукой (скорее всего, второе). Но война не могла не повлиять на жизнь молодой семьи.

Судя по всему, в Петроград Колюбакины вернулись лишь в 1920 году, когда появилась на свет Галина – хотя позже она говорила детям, что родилась в 1921-м. Возможно, они возвращались, чтобы показать малышку Марии Дмитриевне, которая в то время, по-видимому, жила одна на Шпалерной улице: Мария Магдалина уехала в Польшу, Дмитрий – в Нью-Йорк. Мария Дмитриевна отбыла в Финляндию лишь в 1930 году, следовательно, успела увидеть внучку. Мы не знаем, зачем Галина убавила себе год. Позже выяснилось, что в юности ей приходилось скрывать свое происхождение.

Поскольку я не знаю, при каких обстоятельствах моя тетя Ирина Михайловна вышла замуж за Георгия Колюбакина, сложно предполагать, каким был их союз. Стала ли их помолвка результатом любви с первого взгляда? Или это был брак по договоренности, попытка найти островок безопасности в неспокойном мире? Какого мнения были о женихе Ирины ее родители? Можно предположить, что генерал был доволен выбором дочери, ведь Георгий получил техническое образование и имел склонность к точным наукам. Но что думали о нем сестра Ирины Мария Магдалина и брат Дмитрий? Мой отец лишь мельком упоминал о Георгии, при этом сказав, что тот погиб на Гражданской войне, что не соответствовало действительности.

Так или иначе, брак Ирины и Георгия оказался несчастливым, и в 1924 году они развелись. Выходит, Галина Георгиевна отца почти не знала. Он сбежал с медсестрой, вместе с которой работал. Вроде бы банальная история, если бы не одна деталь: у медсестры уже был сын, рожденный в 1918 году от офицера Красной армии.

Еще более любопытный поворот история приобрела, когда, покидая Невель, сбежавшая парочка оставила этого шестилетнего мальчика с Ириной и Галиной. Его звали Адик. Отец Адика, видимо, все еще воевал, хотя к тому времени Гражданская война перешла в отдельные стычки, а основные военные действия закончились в 1920 году с капитуляцией адмирала Колчака в Иркутске.

Георгий Колюбакин женился на медсестре, и у них родился сын Борис. Они уехали из Петрограда во Францию, но вернулись в СССР в 1934 году и поселились в Туркестане[9]. Георгий с головой окунулся в исследования в области биохимии, начал тестировать вакцины на себе и cкончался в 1938 году от последствий одного из таких экспериментов. История брака и развода моей тети Ирины похожа на мыльную оперу, но очевидно одно: Ирина совсем не походила на типичную благородную девицу из дореволюционной России. Чтобы дочь офицера Российской императорской армии взяла на воспитание ребенка любовницы бывшего супруга, которого та родила от красноармейца?! В то время это было просто неслыханно. Хотя, возможно, с революцией и Гражданской войной многие культурные условности такого рода канули в Лету.

О медсестре, ставшей причиной развода Ирины, почти ничего не известно, как и о ее первом муже и маленьком сыне. Однако тот самый безымянный красноармеец, ее бывший муж, помогал Ирине, Галине и Адику финансово, и они переехали в его квартиру в Петрограде. Еще один пример того, как человечность преодолевает непримиримые политические разногласия. Когда красноармеец вернулся с войны, у Адика снова появился отец, а Ирина и Галина опять переехали на Шпалерную. Вряд ли они возвращались в Невель: полагаю, этот дом конфисковали. Из-за того, что в 1941 году нацисты уничтожили невельские городские архивы, мы об этом ничего не знаем. Что касается дома на Шпалерной, туда, несомненно, должны были подселить другие семьи, да и атмосфера в прекрасном городе на Неве уже совсем не напоминала довоенный императорский шик.

В 1927 году Ирина познакомилась с Анатолием Ильичом Аникиевым[10] и вышла за него замуж. О нем мы ничего не знаем, хотя сохранилась его фотография. Судя по всему, Аникиев был вовлечен в политику, а в то время это было очень опасно. Познакомились они, по всей видимости, в кабаре на Морской улице. Сначала молодые люди жили раздельно: Мария Дмитриевна не одобряла скромное социальное происхождение нового зятя и отсутствие у него университетского образования и не собиралась терпеть простолюдина у себя в доме. Ленин не смог в одночасье упразднить классовое мышление. (Он и сам был из мелких дворян.) Но после отъезда Марии Дмитриевны в Финляндию в 1930 году Ирина с Анатолием перебрались в комнату, выделенную им в доме на Шпалерной, который теперь был целиком переоборудован под коммунальные квартиры.

После смерти Ленина (его не стало 21 января 1924 года) Петроград переименовали в Ленинград. Отец не хотел рассказывать об этом периоде, поэтому мы не знаем, переписывались ли Ирина и Мария Дмитриевна, когда последняя была в Финляндии, а впоследствии уехала в Польшу.

Но известно, что Дмитрий сам связался с Ириной и отправлял ей деньги. А вот знала ли она свою новую мачеху Антонину Сыромятникову-Нечволодову? Вряд ли. Делясь воспоминаниями с внучкой, Аллой Ивановной Семеновой, Ирина сама редко упоминала об этих годах.

После войны и революции многие семьи бывшей Российской империи рассредоточились по всему миру. Но большинство продолжали поддерживать более тесную связь, чем Ясюковичи – по крайней мере, до начала сталинских репрессий, выпавших на 1930-е годы. Возможно, проблема заключалась в том, что ни Михаил Станиславович Ясюкович, ни его двоюродный брат Станислав Игнатьевич не считали себя главами своих ветвей семьи. Поэтому задачу по налаживанию семейных связей никто на себя не взял.

Мы не знаем, переписывался ли генерал с дочерьми или бывшей женой, но Ирина совершенно точно переписывалась с Марией Магдалиной, а Дмитрий – с сестрами, что немаловажно для нашего рассказа.

Об этом известно со слов Ирины, однако ее писем к брату в документах моего отца не сохранилось, и мы не знаем ничего об их отношениях и о том, одобряли ли они жизненный выбор друг друга. Сестры Ясюкович были погодками; они наверняка обсуждали свое решение уехать или остаться. Возможно, Георгий Колюбакин уговорил Ирину рискнуть и остаться в России после октября 1917 года?

Внучка Ирины вспоминает ее как решительную женщину, на все имевшую собственное мнение. Мария Магдалина, у которой в то время даже еще не было женихов, по-видимому, обладала более нежной натурой, возможно, в результате частичной потери слуха. Она была очень дружна со своим двоюродным дядей Станиславом Игнатьевичем, который был на четыре года ее старше и после смерти отца в 1914 году унаследовал поместье Ходув возле Кутно.

Когда Мария Магдалина в 1917 году приехала в Польшу, дядя Станислав уже участвовал в борьбе за независимость этой страны, которую номинально гарантировал Брестский мир; впоследствии он стал полноправным участником политического процесса в новом польском государстве, вошел в польский парламент и состоял в нем с 1920 по 1935 год.

В 1919 он женился на Марии Бишевской, чье семейное поместье граничило с Ходувом. О воссоединении Станислава с Марией Магдалиной, которую он наверняка знал в детстве в Санкт-Петербурге, где они выросли, почти ничего не известно, как и о ее жизни в 1920-е годы в Варшаве. Если она и писала Дмитрию в Нью-Йорк, тот об этом никогда не упоминал.

Мария Магдалина дружила с Нелли Лабунской, которая тоже родилась в Санкт-Петербурге в польской семье, тесно связанной с промышленным концерном «Продамет», основанным отцом Станислава, Игнатием Игнатьевичем Ясюковичем. Как вы, возможно, помните, Игнатий женился на девушке из рода Лабунских; несколько представителей этой семьи занимали в концерне важные посты, и Нелли была девочкам как кузина. Внук Станислава Янек Шленкер называл ее «тетя Нелли».

Эта связь – единственный намек на то, что братья Станислав и Игнатий поддерживали тесные отношения, живя в Санкт-Петербурге недалеко друг от друга, и впоследствии эти теплые родственные связи сохранили уже их потомки. Мария Дмитриевна переписывалась с моей матерью и из Финляндии, и из Польши. Письма, к сожалению, не сохранились, но мать часто о них вспоминала.

Контакты отца с его матерью и сестрами, Марией Магдалиной и Ириной, тогда еще не представляли большой опасности, так как до середины 1930-х годов жителям России не было запрещено общаться с «бывшими людьми», то есть российскими эмигрантами. Это снова возвращает меня к главной неразрешенной загадке, которая пронизывает все это повествование и остается его центральной темой: почему же мой отец не признался, что переписывался с Ириной с самого своего переезда в Америку и на протяжении 1920-х годов? Почему сказал, что потерял с ней связь и не знает, что сталось с ней, ее мужем и дочерью: погибли они или были арестованы, или сгинули без вести в Гражданскую войну?

Поскольку для этой истории так важна тема контактов Ирины, жившей в России, с ее родственниками-эмигрантами, стоит пояснить, что значит «бывшие люди» в контексте большевистской гражданской политики 1920-х – 1930-х годов. В советской литературе и культуре этот термин был очень распространен и обозначал тех, кто лишился социального статуса или, если хотите, «былой славы».

У Горького есть рассказ, который так и называется: «Бывшие люди». Он написан в 1897 году. Герои рассказа, опустившиеся и оказавшиеся на самом дне общества, вызывают жалость и сочувствие. Но после 1917 года этим словосочетанием стали называть людей, потерявших социальные привилегии из-за революции: представителей дворянства, офицеров, чиновников царской России.

В период сталинских «больших чисток» 1930-х годов определение «бывшего человека» в трактовке различных приказов НКВД расширилось и стало означать бывших сотрудников царской и белогвардейской администрации, бывших дворян, помещиков, крупных и мелких купцов, промышленников и так далее. Хотя новая пропагандистская машина поспешила донести до населения, какие категории являются нежелательными, переписка с «бывшими людьми», живущими за границей, не считалась преступлением. Но наличие такой переписки могло стать решающим обстоятельством, если человека вдруг обвинили бы в антибольшевистской, а впоследствии – антисоветской деятельности. Поэтому, общаясь с эмигрировавшими родственниками в 1920-е годы, Ирина, безусловно, рисковала, но не делала ничего противозаконного. Впрочем, в следующей главе мы узнаем, что убийство Сергея Кирова 1 декабря 1934 года положило начало четырехлетним «чисткам» в советском обществе, и «бывшие люди» стали главной мишенью.

Невозможно точно подсчитать численность большой русской диаспоры за границей, которая формировалась в несколько этапов: во время и вскоре после революции 1917 года, после Гражданской войны и в середине 1930-х, до и после больших чисток. (После Второй мировой войны была еще одна волна эмиграции в новое государство Израиль, ставшая реакцией на советский антисемитизм.)

Тем временем в Нью-Йорке, в стране, граждане которой чувствовали себя уверенно и с надеждой смотрели в новую эпоху, Дмитрий жил совсем иначе, чем его сестры, особенно оставшаяся в СССР Ирина. Он не был баснословно богат и делился скромным заработком биржевого брокера со своим отцом, генералом. Он рассказывал, что самой большой статьей расходов для него стала стирка белых смокингов и рубашек, ведь он с головой окунулся в роскошную жизнь «ревущих двадцатых», и не проходило ни дня, чтобы он не посещал вечеринки, требующие дресс-кода. Русские белоэмигранты и представители благородных европейских семей, бежавшие от военных действий в Восточной Европе, пользовались огромной популярностью в нью-йоркском высшем обществе: они отличались элегантностью, образованностью, говорили на нескольких языках, а их манеры не шли ни в какое сравнение с грубоватым стилем общения американцев. Многим дамам просто нравилось, когда им целовали руки. Генерал вел активную светскую жизнь и разъезжал на коне по Центральному парку в парадной военной форме в сопровождении богатых американок.

К концу 1920-х годов жизнь Дмитрия в Нью-Йорке стала стабильной, он был полон надежд на будущее; Мария Магдалина жила в Польше в относительной безопасности и комфорте, однако обстоятельства Ирины, Галины и Анатолия были очень неустойчивыми, так как после смерти Ленина началась борьба за власть между его соратниками, а первые попытки контролировать экономику не оказались успешными, так как страна еще не оправилась от Гражданской войны. Но на главный вопрос у меня так и нет ответа: почему Дмитрий никогда не рассказывал, что трое детей Михаила Станиславовича поддерживали друг с другом связь?