Крахом Нью-йоркской фондовой биржи в октябре 1929 года закончились «ревущие двадцатые» – период шика и расточительности в американской истории. Сейчас мы понимаем, что причиной биржевого краха стал европейский финансовый кризис, вызванный привязкой к золотому стандарту, что в стремительно меняющемся послевоенном мире стало уже нежизнеспособной тактикой. Советская Россия самоустранилась с геополитической арены: после Гражданской войны принимались меры по приведению экономической и общественной жизни граждан в принудительное соответствие с марксистско-ленинской идеологией.

Внутриполитические проблемы Советского Союза помешали экспорту марксизма – идее, которую продвигал Троцкий. Главной и самой очевидной целью «экспортеров» была Германия, но ей удалось отразить наплыв коммунистов и установить демократическую систему правления – Веймарскую республику. Однако в результате Парижской мирной конференции Германию обязали выплатить непомерные репарации (по настоянию французов, которые жаждали мести за поражение во Франко-прусской войне 1870 года), что вскоре привело к экономическому и монетарному кризису в стране и посеяло семена Второй мировой войны.

Если кто-то из читателей по-прежнему верит в мудрость современных государственных деятелей, советую изучить длинный перечень кошмарных геополитических ошибок, совершенных в результате Парижской мирной конференции. Образно выражаясь, в Первую мировую войну западная цивилизация зарядила пистолет, а на Парижской мирной конференции выстрелила себе в голову. Мир, особенно Ближний Восток, до сих пор страдает от последствий тех решений.

В Америке началась восьмилетняя экономическая депрессия, усугубленная сельскохозяйственной катастрофой. Бездумная, интенсивная распашка целинных земель привела к эрозии верхнего слоя почвы и пыльным бурям на обширной территории Среднего Запада. Но, как показано в голливудских фильмах того периода, с издевательской регулярностью демонстрировавших жизнь высшего общества, положение привилегированных классов почти не изменилось, несмотря на массовую безработицу. Неизвестно, кто именно из партнеров White, Weld & Co прогнозировал приток европейского капитала, но предсказание сбылось.

В новом зарубежном отделе White, Weld & Co Дмитрий занимался инвестициями в земельные участки и работал главным образом с клиентами из Франции, которые желали вложить накопления в американский доллар и американские финансовые рынки. Поскольку Америка приняла Дмитрия, оказала ему теплый прием и еще ни разу не предавала, он проникся к ней привязанностью и восхищением. А вот генерал, увы, был полон горечи и разочарования. Покинув родину, он так и не почувствовал себя гражданином новой страны.

Михаил Ясюкович прибыл в США в рамках официальной миссии по назначению Временного правительства. В этом кроется великая ирония: как и мой отец, он ненавидел Керенского, но именно Керенский спас ему жизнь, отправив его в США, ведь все члены комиссий по закупкам должны были пройти его одобрение. Поэтому Керенский вспомнил деда много лет спустя, когда меня представили ему в доме моей тогдашней подруги Салли Симпсон (с которой, как позже выяснилось, мы совсем друг другу не подходили).

Мой отец так и не простил ему арест императорской семьи. Когда я рассказал, что только что пожимал руку Керенскому, он ответил: «Иди и вымой руки». Но почему он не думал о том, что Керенский – вероятно, сам того не зная – спас генералу жизнь и тем самым обеспечил его сыну приют в Штатах?

Моему отцу Дмитрию, безусловно, очень повезло. В отличие от многих своих современников, в Нью-Йорке он сразу смог встать на ноги, так как у его отца по-прежнему имелся доход. Несколько месяцев в Колумбийском университете оказались огромным плюсом: он подружился со сливками общества Восточного побережья, а благодаря службе в престижном эскадроне Национальной гвардии устроился на работу в White, Weld & Co – банк, благополучно переживший крах 1929 года, и там у отца появился шанс построить международную инвестиционную франшизу в годы Великой депрессии.

Было бы странно, если бы он не нашел способов поделиться своим растущим состоянием с сестрами, которые остались на другом континенте. Возможно, он полагал, что Мария Магдалина могла рассчитывать на поддержку родственников из Ходува, имения Станислава Ясюковича, а Польша стала свободным независимым государством. Но бедственность положения Ирины в большевистской России не вызывала сомнений, особенно после того, как распался ее брак с Георгием Колюбакиным.

В 1920-е годы посылать деньги из Америки в Россию было еще не запрещено, но в 1930-е это стало намного опаснее. И все же, как мы теперь знаем, Дмитрий продолжал это делать. Что же заставило его скрывать свои поступки от его американской семьи?

Поздней осенью 1930 года случилась беда – арестовали мужа Ирины Аникиева Анатолия Ильича по 58-й статье – «за участие в контрреволюционной зиновьевской группе».

Во время обыска на Шпалерной у Ирины нашли и конфисковали драгоценности. Анатолия приговорили к пяти годам заключения и ссылке на Соловецкие острова. На этих островах в Белом море находился знаменитый лагерь «Соловки», который Солженицын называл «матерью ГУЛАГа». Лагерь изначально задумывался как место содержания меньшевиков и прочих оппонентов большевиков с социалистическими взглядами; этих заключенных не направляли на принудительные работы.

Идея заключалась в том, чтобы запретить оппозиционерам политическую активность и ограничить распространение их идей. Но постепенно в лагерь стали поступать и сторонники старого режима – дворяне, священники, белогвардейцы; в итоге всех заключенных отправили на строительство Беломорско-Балтийского канала, которое планировали завершить за пятилетку. К 1930 году на Соловках находилось около 50 тысяч заключенных; еще 30 тысяч содержали в лагерях на ближайшей железнодорожной станции Кемь. К какой категории заключенных относился Аникиев, доподлинно неизвестно; он не принадлежал к «бывшим людям», но, возможно, был социалистом антибольшевистской направленности.

Поскольку 58-й статье, по которой арестовали Аникиева, предстояло сыграть трагическую роль в судьбе моей тети Ирины, я не могу не рассказать об этом нововведении подробнее. Статью добавили в Уголовный кодекс 25 февраля 1927 года в качестве основания для ареста лиц, занимающихся контрреволюционной деятельностью, но в дальнейшем ее то и дело дорабатывали и добавляли подпункты, в которых постепенно формулировалось понятие «врага народа», включающее в себя любые признаки оппозиции. Расширенная 58-я статья вступила в силу в 1934 году.

Ее подпункты устанавливали виды антисоветских преступлений и определяли наказания различной степени тяжести – от смертной казни до разных сроков и степени ограничения свободы. Контакты с иностранцами с контрреволюционными целями и помощь «интернациональной буржуазии» упомянуты чуть ли не в каждом подпункте. Саботаж и повреждение инфраструктуры, вредительство государственной промышленности и экономике, антисоветская пропаганда – перечень был объемным и подробным, а встречи и общение с лицом или организацией, планирующей эти преступления, приравнивались к их совершению. Статья охватывала такой обширный спектр правонарушений, что в романе «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицын написал:

«…в похвалу этой статье можно найти еще больше эпитетов, чем когда-то Тургенев подобрал для русского языка или Некрасов для Матушки-Руси: великая, могучая, обильная, разветвленная, разнообразная, всеподметающая Пятьдесят Восьмая, исчерпывающая мир не так даже в формулировках своих пунктов, сколько в их диалектическом и широчайшем истолковании. Кто из нас не изведал на себе ее всеохватывающих объятий? Воистину, нет такого проступка, помысла, действия или бездействия под небесами, которые не могли бы быть покараны дланью Пятьдесят Восьмой статьи».

Должен отметить, что, прочитав великий роман Солженицына (рукопись тайно вывезли из Союза в 1968 году), мой отец сказал своим американским друзьям, что автор плохо пишет по-русски. Тогда некоторые решили, что отец сочувствует советской власти.

Разумеется, это было не так. Думаю, отец просто не осознавал, что за время его отсутствия на родине язык сильно изменился – Сталин провел реформы грамматики и орфографии. Но он должен был понимать, что его сестра Ирина стала жертвой репрессий, столь живо описанных Солженицыным. Выход «Архипелага ГУЛАГа», ставшего сенсацией на Западе, мог послужить идеальным поводом, чтобы наконец рассказать историю Ирины. Но, вероятно, отец решил, что уже слишком поздно, или воспоминания причиняли чересчур много страданий.

В октябре 2019 г. Алла Ивановна Семенова отправила запросы в ФСБ Санкт-Петербурга и ФСБ Иркутска с просьбой о предоставлении документов ареста Колюбакиной Ирины Михайловны и ее мужа Аникиева Анатолия Ильича. Протоколы допросов и решений судов были присланы из ФСБ Иркутска в ФСБ Санкт-Петербурга и были даны Алле Ивановне для ознакомления.

Из документов следовало, что Аникиев в ноябре 1930 г. был осужден по статье 58–6 УК, приговорен к 5 годам с высылкой на Соловки. В январе 1931 г. Колюбакину вызвали в НКВД. После длительных допросов ей не предоставили официальных обвинений по статье 58 УК, но, как жене «врага народа», вынесен приговор: высылка в Восточно-Сибирский край на три года (г. Тулун Иркутской области).

Из протоколов ясно, что в НКВД узнали о контактах Ирины с «бывшими людьми» и, возможно, это стало отягчающим обстоятельством в обвинениях Анатолию Аникиеву. В заметках Аникиева упоминается о том, что брат Ирины Дмитрий «работает в банке в Нью-Йорке», а также о сумме в 75–100 американских долларов, которую он прислал своей матери Марии Дмитриевне; Ирина относила эти деньги в Государственный банк и обменивала на рубли по официальному курсу. Аникиев также настаивал, чтобы супруга сохраняла чеки и квитанции об обмене валюты.

Из всего этого следует, что получение иностранной валюты из-за границы тогда еще не было преступлением, если ее немедленно обменивали на рубли. Также можно сделать вывод, что Анатолий Аникиев был вовлечен в политическую деятельность, которую власти сочли антисоветской, и суть обвинений заключалась именно в этом.

В деле также были заявления, написанные рукой Ирины, в которых она умоляла отложить отъезд в Тулун, пока ее дочь Галина не оправится от кори. Представляю, какие эмоции испытала Алла Ивановна, прочитав эти строки. Даже в тайной полиции были добрые люди, и просьбу Ирины удовлетворили. Она тут же собрала чудом уцелевшие остатки драгоценностей и отвезла Галину в Москву к своей сводной сестре Наталье Яковлевне фон Рингель (в девичестве Диллениус), а сама уехала в Тулун. Наталья жила в Кутузовском переулке (недалеко от Киевского вокзала) с дочерью Натальей Эрнестовной, которая приходилась Галине двоюродной сестрой, и внуком Лесиком, чья дочь Надя до сих пор живет в Москве и поддерживает связь с Аллой Ивановной. Мадам фон Рингель – та самая сводная сестра, о которой мой отец ни разу не упоминал, хотя они вместе росли в одном доме на Шпалерной улице, пока Наталья не вышла замуж. Ирина же поддерживала близкие отношения с Натальей всю жизнь.

Тулун находится на юге Иркутской области, которая была центром сети сибирских трудовых лагерей, столь ярко описанных в романе Солженицына. Аббревиатура «ГУЛАГ» означает «Главное управление лагерей» – так называлось административное подразделение советской репрессивной системы. Политических заключенных отправляли в Сибирь с незапамятных времен; у этого региона долгая и трагичная история.

В столицу области – Иркутск – некогда сослали декабристов, избежавших казни, но не ссылки; многих из этих несчастных также отправили в Читу, город восточнее Иркутска на границе с Китаем. Восстание 14 декабря 1825 года было спровоцировано кризисом престолонаследования: наследник Александра I Константин отказался от престола, и его место занял Николай I, ожидавший коронации.

В число заговорщиков вошли офицеры гвардейских отрядов из высокопоставленных дворянских семей; во время наполеоновских войн они попали под влияние западных либеральных идей и опасались отмены реформ Александра I. Убийство графа Михаила Милорадовича, ярого сторонника Николая I, спровоцировало бунт, начавшийся после требования принести присягу новому царю. Восстание жестоко подавили; декабристы были сурово наказаны. Но в те времена ссылка в Сибирь не подразумевала заключение в концентрационном лагере.

Ссыльных держали под надзором и отправляли на принудительные работы; они жили впроголодь. Но после многочисленных прошений царю, поданных женами декабристов, которые последовали в ссылку за мужьями, условия смягчили, узникам разрешили построить дома на небольших участках и работать. Среди декабристов были представители старинных российских княжеских родов: Трубецких, Оболенских, Волконских, Муравьевых и Борисовых. Декабристы и их жены принесли образование и культуру коренному населению Сибири, состоявшему из татар, монголов, якутов, бурятов и тунгусов. Ссылка декабристов в Сибирь оказалась одним из способов окультуривания обширных восточных территорий Российской империи.

Тулун, где предстояло жить Ирине и ее дочери Галине, обладал инфраструктурой, обычной для советского поселения того периода. Он был основан в конце XVIII века и оставался захолустным городком до строительства Транссибирской магистрали, которая прошла через Тулун в начале XX века и превратила его в важный центр торговли, добычи бурого угля и лесозаготовок. Субарктический климат типичен для Центральной Сибири: жаркое влажное лето и сухая холодная зима. Ирина нашла работу, Галина пошла в школу. Они дожидались выхода Анатолия из лагеря на Соловках.

Отвлечемся ненадолго от драматического поворота в жизни моей тети Ирины и вернемся к ее брату Дмитрию. В 1929 году он женился на Дениз, дочери французского банкира Антуана Анри, и новобрачные поселились в квартире на Третьей авеню в Нью-Йорке. На досуге супруги охотились за антиквариатом по выгодным ценам. Надземный поезд, ходивший вдоль Третьей авеню, стал привычным манхэттенским аккомпанементом их повседневности.

Тот самый прозорливый партнер White, Weld & Co, учредивший в банке зарубежный отдел, обеспечил блестящее начало карьеры Дмитрию, которого на американский манер начали называть Ди-Уай (по первым двум буквами имени и фамилии, DY. – Прим. пер.). Вскоре к нему присоединился бельгийский банкир Жан Каттье, и совместными усилиями они создали легендарную международную франшизу White, Weld & Co. Хотя 1930-е годы считаются периодом Великой депрессии в США, политические и финансовые неурядицы в Европе привели к значительному притоку капитала в Штаты, а White, Weld & Co стал одним из немногих банков на Уолл-стрит, который извлек из этого выгоду.

Вероятно, Дмитрий впервые связался с Ириной вскоре после прибытия в Нью-Йорк в 1919 году; а после того, как он женился на Дениз, та начала переписываться с Марией Дмитриевной. Доказательство того, что Дмитрий контактировал с Ириной в 1930-е годы, когда жил в Париже, – фотография, сделанная отцом в 1935 году: на ней моя мать Дениз со мной и Арианой в парижской квартире. Ирина хранила этот снимок много лет и показывала своей внучке Алле Ивановне. Но письма, которые Ирина отправляла Дмитрию в США и Францию в эти годы, не сохранились. Впрочем, если бы они не поддерживали контакт, он не мог бы знать о втором замужестве Ирины и ее ссылке в Сибирь, не получил бы ее новый адрес. Но почему моя мать не замечала писем из России, приходивших мужу?

Разве не стала бы она задавать вопросы? Возможно ли, что она поклялась хранить тайну? Но моя мать никогда не умела хранить тайны и тем более не смогла бы умолчать о таком важном секрете. Поскольку письма Ирины не сохранились, эта история стала казаться все более запутанной по мере ее развития.

Пока Ирина и маленькая Галина жили в Сибири, а Дмитрий – в Париже, Мария Магдалина вела относительно безопасное существование в Польше. Дав отпор Советам в войне 1919–1921 годов, национальный герой Польши маршал Пилсудский ушел с поста главы государства, но оставался видной и противоречивой фигурой в неспокойной политической жизни Польши, пока та пыталась стать самостоятельной демократической республикой после долгих лет в составе Российской империи.

Камнем преткновения для Польши всегда был этнический состав ее населения. В период между двумя мировыми войнами почти треть составляли этнические меньшинства: евреи (около 3 миллионов из 26 миллионов), литовцы, украинцы, чехи, словаки и немцы. В 1926 году Пилсудский устроил государственный переворот, разочаровавшись в демократии, которая никак не могла установиться в Польше. После нескольких конституционных изменений он стал склоняться к диктатуре.

В 1930-е годы всемирная экономическая депрессия достигла пика, и довольно крепкая послевоенная экономика Польши пошла на спад. Поляки чувствовали свое уязвимое положение: они оказались зажаты между нацистской Германией и Советской Россией, как между Сциллой и Харибдой. Пилсудский некоторое время пытался наладить отношения с Гитлером, но после заключения пакта Молотова – Риббентропа предложил объединиться с Францией против нацистской Германии.

Станислав (польский вариант имени – Станислас) Ясюкович активно участвовал в политическом процессе и с 1920 по 1935 год служил в польском парламенте; возможно, ему было некогда присматривать за своей племянницей Марией Магдалиной. К тому же на его плечах лежало управление имением в Ходуве на северо-западе Польши. Но у Марии Магдалины в Польше была близкая подруга, Нелли Лабунская, тетя Станислава: его отец Игнатий, известный промышленник, женился на представительнице семьи Лабунских и взял на работу нескольких родственников жены.

Девушки были одного возраста и знали друг друга еще по Санкт-Петербургу. Они проводили много времени на даче в деревне Залесье Горное, которая была построена в 1930 году среди живописных лесов и стала популярным местом летнего отдыха жителей Варшавы. Деревня находилась всего в 24 километрах от центра столицы, и туда было удобно приезжать на выходные, так как рядом была железнодорожная станция; за день можно было съездить туда и обратно.

В Финляндии в 1930 или 1931 году к Марии Магдалине приехала мать, Мария Дмитриевна. Возможно, она сразу отправилась на дачу в Залесье Горное: сохранилась ее фотография, на которой она, весьма суровая старая дама, с внучкой, маленькой Данутой Констанцией и няней, которая стоит позади. Данута родилась 2 августа 1931 года. Уже в зрелом возрасте Данута хоть и смутно, но помнила бабушку и тетю Нелли, – именно благодаря фотографиям, сделанным в Залесье Горном. Дату смерти Марии Дмитриевны Ясюкович установить так и не удалось, а ее могилу не нашли.

Предположительно около 1930 года Мария Магдалина вышла замуж за польского дворянина Влодзимежа Юнóша-Стемповского. Его отец Мариан был известным энтузиастом радио, ветераном Польского легиона под предводительством Пилсудского, а впоследствии стал участником варшавского антинацистского сопротивления. Кузен Влодзимежа, Казимеж Юнóша-Стемповский был знаменитым актером, легендой польского кинематографа и звездой немого кино, в котором начал сниматься с 1902 года.

В июле 1943 года Казимеж погиб, заслонив собой жену Ядвигу, которой подпольщики Армии Крайовой вынесли смертный приговор за сотрудничество с немцами. По трагическому совпадению дядя Марии Магдалины Станислав тоже состоял в Армии Крайовой, однако ничто не указывает, что Влодзимеж был близок или даже знаком с кузеном. Юнóша-Стемповские соблюдали традицию добавлять к своей фамилии название польского дворянского герба – Юнóша; это было необычно, но иногда так делали. (Если бы мы придерживались этого обычая, наша фамилия звучала бы как Ясенчик-Ясюкович).

При каких обстоятельствах Мария Магдалина познакомилась с Влодзимежем, неизвестно. Они не казались подходящей парой. В отличие от Станислава, Влодзимеж не принадлежал к политически активной шляхте, владеющим землей дворянам. Известные нам сведения о его родственниках наводят на мысль, что он скорее был из творческих или театральных кругов. Как и его отец, Влодзимеж увлекался радио: в Варшаве ему принадлежал радиомагазин. Фотографий Влодзимежа не сохранилось, но есть множество фото Марии Магдалины с Нелли Лабунской и один очаровательный снимок Марии Магдалины с малышкой Данутой. Все фото сделаны в Залесье Горном.

В августе 1939 года началась Вторая мировая война, и Польша оказалась не готова к нацистскому вторжению. На протяжении своей долгой политической карьеры Пилсудский питал большую привязанность к кавалерии, хотя у него было достаточно возможностей модернизировать и механизировать армию. Но разве могла храбрая польская кавалерия противостоять немецким танкам? Влодзимежа призвали на войну. После поражения Польши многие польские военнослужащие бежали во Францию и Великобританию. Влодзимеж вступил в Королевские военно-воздушные силы, где работал радиотехником и оператором. Легендарный отряд Королевских ВВС Великобритании носил британскую форму с польской нашивкой на плече; польские пилоты-истребители, многие из которых раньше служили в кавалерии, превосходно проявили себя в «битве за Британию»[11]. Правда, в воздухе они совсем не соблюдали дисциплину и переговаривались по радиосвязи на польском, к отчаянию авиадиспетчеров-англичан. Влодзимеж служил где-то в Линкольншире.

В Великобритании Влодзимеж познакомился с некой Иоландой (ее фамилия неизвестна), служившей во Французских силах освобождения Шарля де Голля. Их фронтовой роман имел трагические последствия. Влодзимеж сообщил Марии Магдалине, что хочет развестись. Полагаю, что еще до войны и отправки Влодзимежа в Великобританию отношения между супругами были не безоблачные. Мария Магдалина осталась одна с Данутой в оккупированной Польше. Станислав вступил в Сопротивление – Армию Крайову; его назначили представителем польского правительства. Это правительство, созданное сразу после разгрома Польши, сначала находилось в Париже, затем переехало в Анже, а после поражения Франции перебралось в Лондон и оставалось там до падения коммунизма в Польше; на протяжении всей Второй мировой войны страны-союзники официально его признавали. В 1919 году Станислав женился на Марии Бишевской, своей соседке, чье семейное поместье граничило с Ходувом. Семья Марии происходила из деревни Бишево в Померании на северо-западе Польши. Брат Марии был известным экспертом по производству сахарной свеклы – важнейшей культуры в сельском хозяйстве страны ему позволили сохранить за собой важную должность в коммунистическом правительстве без необходимости становиться членом партии.

Дочь Станислава Ханна – в сентябре 1939 года ей было четырнадцать лет – вспоминала, как видела над домом в Ходуве немецкие самолеты, летевшие бомбить Варшаву. Жену Станислава Марию, Ханну, ее младшую сестру Мишку и еще кого-то из родни Бишевских эвакуировали на повозке с лошадьми в составе колонны беженцев. Они двинулись на восток в направлении Варшавы, встретив на пути отряды польской армии, которые шли на запад, тщетно пытаясь остановить наступление нацистов.

Колонна оказалась в ловушке. Бишевские были вынуждены укрыться в поместье. Немцы стремительно наступали; вскоре семья оказалась в эпицентре военных действий. Первый немецкий солдат, которого они повстречали, был пьян, палил в воздух из винтовки и требовал водки. Ему дали бутылку водки; он упал без сознания, и один из деревенских жителей его разоружил. Вернувшись в Ходув, семья обнаружила, что дом заняли немцы; в 1940 году его официально реквизировал Третий Рейх.

Управляющий предложил назначить Марию кастеляншей, чтобы она могла остаться в доме, но она отказалась прислуживать нацистам, и вся семья бежала в Варшаву. Вскоре Мария вслед за мужем вступила в Армию Крайову и работала тайным курьером, а позже – заместителем коменданта в Женской вспомогательной службе округа Варшавы[12].

Чем дольше длилась оккупация, тем более жестокими становились немцы. Они сгоняли людей и организовывали массовые расстрелы. Ханна попала в одну из таких машин, но солдаты вытолкнули ее из кузова и тем самым спасли ей жизнь. Она тайно прошла обучение, присоединилась к Женской вспомогательной службе и стала помощницей доктора Хенрика Ленка по прозвищу Бацилла – врача, приписанного к медицинскому патрулю, который так и называли: «патруль Бациллы».

В первые дни Варшавского восстания Ханна и Мария, возглавлявшая медицинский патруль, находились в отеле «Виктория» где занималась лечением раненых. В эти трудные времена с Ханной была ее близкая подруга Майя Мокотовска. Во время вылазки в большой парк, где было много раненых (прежде он назывался Поле Мокотовское, а сейчас носит название Парк Пилсудского), Майе выстрелили в лицо, но она выжила.

Варшавское восстание – пример того, что неудачно выбранное время может привести к трагедии. Его подготовкой занималось эмигрантское правительство в Лондоне и генерал Армии Крайовой Тадеуш Бур-Коморовский. Согласно плану, восстание должно было совпасть с выводом немецких войск из Варшавы, поскольку с востока наступала Красная Армия.

Поляки рассчитывали, что Красная Армия объединится с ними и будет преследовать отступающих солдат Вермахта. Окончательное решение о восстании должен был принять Бур-Коморовский и его подпольный штаб в Варшаве, но он получил ложные разведывательные данные, согласно которым танки Красной Армии якобы находились на подступах к Варшаве. Была проведена срочная мобилизация повстанческих сил и отдан приказ начать восстание утром 30 июля 1944 года.

Западные союзники не могли вмешаться напрямую, но отряды Королевских военно-воздушных сил, южноафриканской авиации и одна американская эскадрилья, которая находилась в Южной Италии, сбрасывали осажденным варшавянам гуманитарную помощь Эта операция вошла в историю как «Варшавский воздушный мост».

В декабре 1944 года, когда пламя восстания почти угасло и город практически полностью эвакуировали, тринадцатилетняя Данута Констанция в шоковом состоянии прибыла в дом в пригороде Варшавы, где прятались Станислав и Мария с дочерями Ханной и Мишкой (Андрей находился в Лондоне с эмигрантским правительством). По ее словам, она обнаружила мать мертвой. Любые попытки мягко разузнать подробности этого трагического события у Дануты, с которой мы впоследствии очень тесно общались, оказались безуспешными.

Тетя Мария Магдалина свела счеты с жизнью. Мария взяла на себя организацию похорон. Позже Янек Шленкер (сын Ханны) и Софи Вариллон (дочь Дануты) пытались найти могилу тети, но безуспешно. Дануту отправили в католическую школу-интернат в Шиманове в сорока километрах от Варшавы, где учились Ханна и Мишка. Там девочка нашла безопасный приют.

Сильно разрушенная Варшава оказалась в зоне действия советских войск; Сталин планировал воспользоваться полным сюзеренитетом в Восточной Европе, предоставленным ему союзниками на Тегеранской, Ялтинской и Потсдамской конференциях.

Союзники уступили Сталину, так как тот обязался провести референдумы или выборы в подконтрольных государствах и создать легитимные гражданские правительства. В марте 1945 года члены временного Совета национального единства Польши, в который вошли представители довоенных политических партий и командир Армии Крайовой Леопольд Окулицкий, получили приглашение на конференцию. Ее целью было заявлено создание временного правительства. Приглашенным вручили ордера с гарантией безопасности, и тем не менее 27 и 28 марта в Прушкуве их арестовали и жестоко избили сотрудники НКВД, обвинили в «пособничестве с гитлеровскими оккупантами» и отвезли на Лубянку.

Это дело позже получило название «Процесс шестнадцати». Наиболее известными осужденными стали главнокомандующий Армии Крайовой Леопольд Окулицкий, заместитель премьер-министра и делегат правительства Ян Станислав Янковский, министр внутренних дел Адам Бень, замминистра внутренних дел Станислав Ясюкович (дядя Станислав) и глава Совета национального единства Казимеж Пужак. Кроме того, были арестованы представители различных политических партий, входившие в Совет национального единства.

После арестов эмигрантское правительство в Лондоне незамедлительно предъявило ноту протеста правительствам Великобритании и США. В ответ в СССР назвали это дело «блефом фашистского польского правительства». 5 мая в Москве признались, что лидеров арестовали, но Сталин сказал послу президента Трумена Гарри Хопкинсу, что «бессмысленно связывать "Процесс шестнадцати" с поддержкой лояльного Советам правительства Польши, так как наказание не будет суровым». Любопытно, что это заявление он сделал еще до суда, который начался 18 июня.

Судебный процесс совпал с конференцией по созданию советского правительства в Варшаве. В НКВД большинство обвиняемых вынудили признать вину. Свидетелей защиты генерала Окулицкого не смогли найти из-за «погодных условий». Не было представлено никаких улик. Виновными признали двенадцать человек и назначили им сроки от шести месяцев до десяти лет. С четырех подсудимых обвинения сняли. Окулицкому дали десять лет, Янковскому – восемь, Беню и Ясюковичу – по пять, а Пужаку – полтора года.

После ареста мужа Мария Ясюкович бежала в Лондон и обратилась за помощью к польскому правительству в изгнании. В Лондоне она взяла псевдоним Степневска. Мария была важной участницей подполья и польского Красного Креста и боялась, что ее арестуют. Через Красный Крест ей удалось вывезти Ханну и Мишку безопасным маршрутом. Также через Красный Крест она впоследствии вывезла Дануту в Данию, где та находилась некоторое время, а потом переехала к отцу Влодзимежу в Париж, где тот жил со своей возлюбленной Иоландой. Но в Париже Данута не была счастлива.

Вернемся к моей тете Ирине, которую мы оставили в Иркутской области, в Тулуне, куда ее отправили в трехлетнюю ссылку. В 1933 году она смогла съездить в Москву и забрала Галину, которая все это время жила у фон Рингелей. В Ленинграде им жить было негде: дом на Шпалерной полностью отдали под коммуналки. Ирина с Галиной вернулись в Тулун. Аникиева, по-видимому, выпустили досрочно: он присоединился к ним в Тулуне.

Они зажили обычной и относительно благополучной жизнью. Аникиев устроился заместителем директора большого магазина; Ирина выучилась на бухгалтера и тоже начала работать. Они участвовали в общественной жизни города. Из рассказов Ирины внучке, Алле Ивановне Семеновой, складывается впечатление, что она считала эти годы самыми счастливыми в своей жизни – и это в депрессивные 1930-е, в сибирской глуши! Ирина любила одеваться по моде и шила платья себе и Галине на старой машинке «Зингер», используя ткани из двух сундуков, которые ей удалось вывезти со Шпалерной улицы вместе с другими памятными вещами. (Что удивительно, эти сундуки целы и до сих пор стоят в доме Галины в Судже.)

Но злой рок никак не хотел оставлять тетю Ирину; можно лишь поражаться ее моральной стойкости, когда судьба продолжила наносить удар за ударом. В 1935 году Ирина родила дочку Веру. Меня особенно трогает эта история, потому что я тоже родился в 1935 году. Бедняжка Вера умерла от пневмонии в одиннадцать месяцев. Представляю, как горько было на душе у Ирины, когда она смотрела на фотографию, присланную братом Дмитрием из Парижа в год рождения Веры, на которой я, здоровый малыш, сижу на коленях у матери в шикарной квартире.

Можно ли вообразить более драматичную разницу в судьбе двух одногодков: меня, рожденного в парижской роскоши, дожившего до преклонных лет и написавшего эту книгу – и моей двоюродной сестры, появившейся на свет в бедности и прожившей трагически краткую жизнь? Именно эта фотография стала бесспорным свидетельством того, что с профессором Слоневским связались действительно мои родственники. И она доказывает, что Дмитрий, мой отец, в те годы поддерживал связь с сестрой. Ведь этот снимок, который сейчас находится у внучки Ирины, Аллы Ивановны Семеновой, сделал он. К тому времени Дмитрий уже несколько лет посылал сестре деньги: об этом мы знаем из протоколов ареста Аникиева 1930 года. Ирина обменивала доллары на рубли в торгсинах. Так назывались специальные магазины, куда могли прийти советские граждане, в чьем распоряжении оказалась иностранная валюта, золото или драгоценности. Их учредили в 1931 году, а к 1936-му закрыли и заменили обменными пунктами с более строгими правилами, куда имели доступ только иностранцы и партийные аппаратчики.

Торгсин – сокращенное название Всесоюзного объединения по торговле с иностранцами. В этих магазинах продавались товары, разнообразием и качеством превосходившие те, что можно было купить в обычных магазинах; видимо, разница в качестве была очень заметна и служила предметом зависти. Когда торгсины закрыли, Ирина все еще могла использовать полученные от брата доллары во Внешпосылторге. Как следует из названия, в этом учреждении советские граждане, получавшие зарплату в валюте или денежные средства от родственников за рубежом, могли заказывать товары почтой.

Дата смерти Марии Дмитриевны неизвестна, но, думаю, она знала о ссылке Ирины в Тулун в 1931 году. Ирина переписывалась с сестрой Марией Магдалиной в Варшаве, а та наверняка поддерживала контакт с Дмитрием, когда тот жил в Нью-Йорке в 1920-е годы и в Париже с 1933-го. Рассказать эту историю было бы намного легче, если бы письма сохранились.

Со стороны кажется, что, получая иностранную валюту и пользуясь ей в торгсинах и Внешпосылторге, Ирина не совершала ничего противозаконного. Однако сам факт того, что она принадлежала к «бывшим людям», делал ее уязвимой. 1 декабря 1934 года видный деятель большевистской партии, близкий друг Сталина и член Политбюро Сергей Киров был убит в своем кабинете в Смольном институте (бывший пансион для благородных девиц, где училась моя бабушка, а после Октябрьской революции – штаб-квартира Ленинградского областного комитета коммунистической партии). Мотив убийцы – его звали Леонид Николаев – остался неизвестным, однако убийство послужило официальной причиной ликвидации ленинградской оппозиции Сталину. Началась «большая чистка».

А в свете приказа НКВД СССР номер 001223 от 11 октября 1939 года[13] определение «бывшего человека» получало еще более широкую трактовку: в него включали далеко не только представителей дворянского сословия.

Моей бедной тете Ирине пришлось пережить очередную катастрофу. Завистливый сосед донес на супругов властям, и 11 февраля 1938 года Ирину и Аникиева снова арестовали и предъявили обвинения по знаменитой статье 58–1. У Аникиева уже имелась судимость: его судьба была предрешена. По подсчетам МВД, с 1921 по 1953 год 3 миллиона 777 тысяч 380 человек получили обвинения в контрреволюционных преступлениях по этой статье; из них 642 980 были приговорены к смертной казни[14].

Анатолия Ильича Аникиева приговорили к расстрелу[15]. Нам мало известно о бедном Анатолии, но мы скорбим по нему. Они с Ириной были пусть недолго, но счастливы.

Как говорилось ранее, Алла Ивановна Семенова ознакомлялась с делами Ирины Колюбакиной и Анатолия Аникиева в ФСБ Санкт-Петербурга.

Ирину обвиняли в «антисоветских фабрикациях» и планировании саботажа вместе с мужем, предъявили обвинение по статье 58–1 УК и приговорили к восьми годам лишения свободы. Из материала дела следует, что обвинение было основано на признаниях Ирины и арестованных по другим делам граждан. Ирина признала себя виновной лишь под суровыми пытками. У нее были выбиты зубы и сломаны ребра, осколок ребра повредил легкое, но благодаря этому ей удалось избежать участи лесоповала на Колыме. В поезде она начала харкать кровью, конвоиры заподозрили туберкулез, сняли ее с поезда и поместили в тюремную больницу.

Ирина получила образование в Смольном институте благородных девиц в Санкт-Петербурге, во время Первой мировой войны окончила курсы медсестер и работала в госпитале. Эти знания и навыки пригодились. Ирину оставили работать в тюремной больнице в качестве операционной медсестры.

Через три года после ареста Ирины Иркутский областной суд пересмотрел ее дело. Алла обнаружила подтверждающий документ в архивах. В нем говорилось: «Постановлено – резолюцией специального собрания НКВД СССР от 03.10.1941 г. в отношении Колюбакиной Ирины Михайловны прекратить дело за отсутствием обвинения». Под постановлением стоит подпись председателя суда.

В тюрьме она находилась до октября 1941 г., затем ее перевели на «вольное» поселение. Лишь в августе 1946 года ее дочь Галина Колюбакина с мужем Иваном Сиделевым забрали Ирину из Иркутска.

Алла пыталась отыскать в архивах документы, которые пролили бы свет на суть доноса соседа на Ирину и Анатолия, но безуспешно. Донес ли он потому, что позавидовал хорошим вещам, купленным на доллары, которые присылал Ирине брат из Америки? Или, как истинный патриот, хотел разоблачить «бывшего человека», имеющего контакты за границей? Даже спустя годы после Октябрьской революции коммунистическая власть патологически боялась контрреволюции, которую якобы затевали изгнанники, жившие за рубежом. Большой террор расколол общество и пробудил в людях глубокую подозрительность. Поощрение доносов на соседей, коллег, даже детей на родителей – типичный признак авторитарного режима.

Через несколько лет после освобождения Ирины ее история получила странное и благоприятное продолжение: беспощадная и порой непостижимая советская судебная система внезапно смилостивилась.

Постановлением президиума Иркутского областного суда Ирина Михайловна Колюбакина была реабилитирована. Она получила вот такую справку:

«Выдана в том, что постановление Особого Совещания при НКВД СССР от 03.10.1941 г., которым Колюбакина Ирина Михайловна, работавшая бухгалтером артели "Рассвет" в городе Тулун, была осуждена, постановлением Президиума Иркутского областного суда от 18.10.1958 г. отменено и дело производством прекращено за недоказательностью обвинения. Колюбакину Ирину Михайловну считать реабилитированной.

Председатель Иркутского областного суда Милованов».

«Недоказательность обвинений» – судебный термин, который может означать отсутствие улик, их неубедительность или даже некомпетентность обвинения.

Дочь Ирины Галина Георгиевна Колюбакина фактически жила сиротой. Отец неизвестно где за границей, отчима расстреляли, мать – в заключении. Статус дочери «бывшего человека» делал ее еще более уязвимой. Из соображений безопасности Галина называла Ирину своей тетей. Не знаю, помогло ли это, ведь у них была одна фамилия – Колюбакины, а Колюбакин тоже являлся «бывшим человеком». Детей арестованных «врагов государства» отправляли в специальные сиротские приюты, и, возможно, Галину ждала именно такая судьба, но, к счастью, в школе у нее появилась подруга – Клавдия Боровикова.

Мать Клавдии Екатерина Сергеевна Боровикова пожалела девочку, спрятала ее в лесу и три месяца носила ей еду. Боровиковы также помогли Галине продать часть вещей, которые ее мать забрала со Шпалерной улицы. Галина не забыла их доброту и всю жизнь поддерживала с ними связь. В конце концов в НКВД о ней забыли.

С ранних лет Галина хотела стать врачом. Возможно, повлияли детские воспоминания об отце, Георгии Колюбакине. Галина подала заявление в Иркутский медицинский институт и поступила; для этого ей, конечно, пришлось фальсифицировать данные о своем происхождении и назваться сиротой.

Она оплачивала учебу, работая медсестрой, сдавая донорскую кровь и перебиваясь случайными заработками: гардеробщицей в театре, нянечкой в детском дифтерийном отделении. Ей помогала деньгами Наталья Яковлевна фон Рингель, которая все еще жила в Москве. Все-таки мать Натальи Мария Дмитриевна была бабушкой Галины, а ее дочка Наталья Эрнестовна приходилась Галине двоюродной сестрой.

Всю жизнь тетя Ирина и ее сводная сестра дружили и поддерживали близкие отношения; последующие поколения их семей продолжили общаться, и так остается по сей день.

Галина была образцовой студенткой; учеба в мединституте помогла ей повзрослеть и обрести уверенность. Она вступила в комсомол и не утратила веру в советскую систему правосудия. Она решила пойти в штаб НКВД в Иркутске и подать прошение за мать. Тщательно подготовилась и составила прошение о помиловании, ссылаясь на отсутствие улик.

Ей удалось добиться приема у молодого инспектора. Она молча ждала, пока тот медленно и внимательно читал заявление. Он даже выслушал ее спутанный, но искренний рассказ, а потом встал, разорвал заявление в клочки и грубо вытолкал просительницу за дверь, крикнув ей вслед: «И не смей возвращаться!» Галина всю жизнь вспоминала этот поступок; но, по зрелом размышлении, он, вероятно, спас ей жизнь. Наверняка ему было предписано незамедлительно арестовывать детей «врагов государства». Возможно, он решил пощадить ее и предупредил, чтобы она держалась подальше от НКВД.

В 1943 году Галина окончила институт с красным дипломом и получила возможность выбирать регион для врачебной практики. Они с подругой стояли у огромной карты СССР, и тут мимо прошел пожилой профессор. «Девушки! – обратился он к ним. – Езжайте в Курск, где поют соловьи!» Это неожиданное вмешательство произвело на выпускниц такое сильное впечатление, что они действительно решили ехать в Курск. Поют ли там соловьи, я не знаю, но если кто-то захотел уехать как можно дальше от Иркутска и Сибири, лучшего места было не найти.

На гербе Курска изображены не соловьи, а три летящие куропатки на синей полосе. Когда-то город был частью Великого княжества Литовского, а в состав России вошел в 1509 году. Однако в XVII веке его дважды завоевывала Речь Посполитая. Учитывая корни семьи Ясюковичей, восходящие к Речи Посполитой, Галина выбрала подходящий регион для проживания. Курск – один из древнейших городов. Каждому российскому школьнику знакомо «Слово о полку Игореве», классическое произведение древнерусской литературы XI века. В «Слове о полку Игореве» Всеволод взывает к своему брату Игорю:

В регионе обширные месторождения железной руды и чрезвычайно плодородная почва; он является центром торговли пшеницей. Подруга Галины Клавдия вышла замуж за курянина и тоже переехала в Курск. (В 1948 году у Клавдии родилась дочь Татьяна – в один год с дочерью Галины Аллой, и именно от нее мы узнали о пребывании Галины в Тулуне после ареста Ирины.) Галина уехала в село Расховец в Курской области и начала работать врачом, впоследствии достигнув больших успехов на этом почетном поприще.

Курск оставался под нацистской оккупацией до февраля 1943 года и был освобожден войсками генерала Николая Ватутина, командующего Юго-Западным, Воронежским и Украинским фронтами. Курская битва стала серьезным испытанием для Ватутина как полководца. Войска Воронежского фронта находились в южной части Курской дуги. В феврале 1943 года вражеская армия потерпела полное поражение под Курском. За выдающийся вклад в победу в Курской битве Николай Ватутин был награжден орденом Кутузова 1-й степени, и Сталин повысил его до генерала армии и отправил освобождать Киев. Галина приехала в Курскую область в разгар боевых действий, и ее тут же мобилизовали как военного врача. Но она заболела тифом в самое неподходящее время, когда лекарств отчаянно не хватало. К счастью, ее спасли врачи из армии Ватутина.

В 1944 году в военный госпиталь к Галине пришел на осмотр красноармеец, который долечивался после фронтовых ранений. Они стали переписываться и поженились после войны, 5 декабря 1945 года. Его звали Иван Петрович Сиделев. Галина сохранила девичью фамилию – Колюбакина. Сиделев был хорош собой и происходил из семьи зажиточных крестьян, хорошего образования не получил, но отличался добрым нравом, был верным мужем и примерным семьянином.

С сентября 1942 года по сентябрь 1945-го он служил в разведке и получил множество наград, участвовал в Курской битве и освобождении Дрездена и Праги. После войны Иван Петрович стал, что называется, «домохозяином», а его супруга сделала блестящую карьеру в медицине. Он был талантливым человеком и обустроил успешное семейное хозяйство в Судже, небольшом городке к юго-западу от Курска на берегах рек Суджа и Олешня. Город был основан в XVII веке и являлся частью южного оборонительного рубежа Москвы.

В Cудже Иван Петрович построил большой уютный дом для семьи. И сейчас его дети и внуки каждое лето приезжают в родное гнездо. Галина умерла в 1996-м, и Иван Петрович оставался там до самой своей смерти в 2005 году. Я думаю о том, что мог бы приехать к ним в 1990-е годы, если бы знал об их существовании, – тогда границы были уже открыты для туристов. Если бы я познакомился с Иваном, я смог бы намного лучше понять Россию и русских, чем через общение с эмигрантским сообществом.

В августе 1946 года Иван и Галина отправились в Сибирь за моей тетей Ириной Михайловной, которую наконец выпустили из тюрьмы в Иркутске. Как она, должно быть, обрадовалась, что ее встретили родные!

Хрупкая связь с братом Дмитрием оборвалась с арестом Ирины в 1938 году; у нее не было возможности даже связаться с дочерью. Продолжающиеся репрессии и страх перед новым арестом удерживали Ирину от мысли послать брату весточку о себе. Она была уверена, что их переписка сыграла не последнюю роль в ее заключении. Риск был слишком велик, тем более что теперь на карту было поставлено будущее Галины и ее семьи. Поскольку отец не рассказывал, что переписывался с Ириной до ее ареста, мы никогда не узнаем и то, как он реагировал на ее молчание. Возможно, он не знал, что ее посадили в тюрьму и затем освободили. Одну сестру он уже потерял.

Между тем ужасная глава в жизни двух моих теть закончилась; в Советском Союзе началось послевоенное восстановление. Судить о последствиях решений союзников, уступивших Сталину на Ялтинской и Потсдамской конференциях, было еще рано. Абсурдный компромисс о четырехстороннем статусе Берлина, находившегося в центре советской зоны влияния, вскоре привел к росту напряженности, но до начала холодной войны оставалось еще два года.

Ирина Михайловна Колюбакина, Наталья Эрнестовна фон Рингель и Галина Колюбакина.

Москва, 1927

Георгий Александрович Колюбакин.

Россия, 1934

Дениз Ясюкович, Станислас и Ариана.

Париж, Франция, 1935

Станислас и Ариана Ясюковичи.

Париж, Франция, 1937

Галина Георгиевна Колюбакина.

Сибирь, СССР, 1945

Галина Георгиевна Колюбакина.

Курск, СССР, 1968

Станислас в Ходуве.

Польша, 1970