Причины исключительной трагедии, какой стала Первая мировая война, столь многочисленны и сложны, что исследователи по сей день стремятся распутать этот клубок и расставить предпосылки в приоритетном порядке в соответствии со своими взглядами. Историки будущего, несомненно, согласятся, что это событие стало важнейшей вехой долгого и мучительного процесса – упадка западной цивилизации, раскритикуют современных ученых, отвергнут их теории и предложат свежую интерпретацию тех же причин.

Вторую мировую войну станут справедливо рассматривать как предсказуемое продолжение Первой, и отметят, что в ней уже отсутствовал элемент внезапности. Геополитический разлом, каким являлись и до сих пор являются Балканы, существовал и до 1914 года, однако популярность оперетт Франца Легара до поры до времени затмевала националистические трения в Австро-Венгрии. Родина «Веселой вдовы», казалось, просто не могла стать колыбелью международного конфликта, а наблюдение за англо-германским соперничеством в колониальной Африке считалось уделом знатоков геополитики.

Никто всерьез не полагал, что убийство австрийского эрцгерцога развяжет масштабную мировую войну. Во Второй мировой все причины были налицо: подъем национал-социализма в Германии 1930-х, захват Судетской области и аншлюс Австрии недвусмысленно указывали на грядущую войну задолго до ее начала. Между Первой и Второй мировыми войнами общественность стала более осведомленной, а сгущающиеся тучи в 1930-х были заметнее, чем в 1914-м.

Даже убийство эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараево 26 июня 1914 года не привело к осознанию, что война неизбежна. Все возлагали надежды на дипломатическое искусство представителей великих держав и верили, что ситуация разрядится. Как никак, все члены королевских семей крупных стран того времени приходились друг другу родственниками.

И действительно, в определенный момент бурная дипломатическая активность отсрочила мобилизацию, не дав государствам импульсивно отреагировать на происходящее. Царь Николай II позвонил кайзеру по телефону, но, кажется, они ограничились взаимными заверениями в глубокой обеспокоенности и согласились, что война станет катастрофой для обоих режимов. Возможно, кайзер был менее искренним, ведь его Генеральный штаб мечтал развязать войну, да и пресловутый прусский милитаризм давал о себе знать.

Российской империи милитаризм не был свойственен, и некоторые историки полагают, что последующие неудачи императорской армии объяснялись именно трусостью военного руководства и отсутствием воинственных настроений в стране в целом.

Когда случилось неизбежное и в обоих государствах вышел приказ о мобилизации, в России население, скорее, поддерживало шаткий режим, и патриотический подъем наблюдался во всех слоях общества. Ясюковичи наверняка участвовали во всеобщей присяге верности императору Николаю. Но семья уже тогда была разобщена – Михаил Станиславович Ясюкович, муж и отец, жил в Басковом переулке в нескольких кварталах от супруги и детей. Война затронула его больше всех. В 1914 году ему выпала возможность, которая выпадает раз в жизни. Внезапное наступление войны позволило многим сделать карьеру на военном поприще. В случае с Михаилом его значимому участию в Первой мировой способствовали его технические умения, а не чин.

Телеграфное и телефонное сообщение России и западных стран осуществлялось через подводную и наземную систему кабелей благодаря заключению концессионных договоров с North Danish и Indo-European concessions (Северо-Датским и Индо-Европейским телеграфом), принадлежавшими British worldwide cable communications network – британскому телекоммуникационному гиганту, управлявшему телеграфной связью по всему миру.

Естественно, после объявления войны Германия перерезала британские кабели в Балтийском море, отрезав Россию от ее союзников – Британии и Франции. Это грозило катастрофой. 14 августа 1914 года военный министр Сухомлинов подал петицию в Совет министров с просьбой разрешить строительство в Москве и Петрограде 300-киловаттных радиостанций, и к концу месяца Российское общество беспроволочных телеграфов и телефонов получило контракт на постройку станции стоимостью 5,5 миллионов рублей.

Радиостанции следовало построить за четыре месяца после того, как для них выбрали место, – беспрецедентный срок. Кураторами проекта назначили старших офицеров Николаевской инженерной академии, в том числе специалиста по электротехнике полковника Михаила Станиславовича Ясюковича. Он сыграл в реализации проекта одну из ключевых ролей. Меньше чем через сто дней обе станции были готовы.

Приказом от 13 июля 1915 года император пожаловал полковнику Ясюковичу высокую государственную награду – «за превосходную преданную службу и особый труд в обстоятельствах текущих военных действий». 28 февраля 1915 года Ясюкович посетил императора в Царском Селе, где был удостоен ордена Святого Владимира IV степени. Через месяц царь вручил ему орден Святого Владимира III степени.

Орден Святого Владимира, учрежденный Екатериной Великой, получил название в честь князя Владимира, крестившего Киевскую Русь. Любопытное отличие этой награды, второй по важности после ордена Святого Георгия: награжденные орденами первых трех степеней по российским законам наделялись правом потомственного дворянства.

В рамках проекта срочного строительства был создан Комитет по устройству постоянных радиостанций, в состав которого входил Ясюкович. На заре Комитета он был еще полковником: до генерал-майора его повысили только в конце 1915 года. До сих пор в его карьере значились лишь академические заслуги: на курсах штабных офицеров в Инженерном дворце он читал лекции по различным техническим дисциплинам, включая механику и гидравлику.

В некрологе, напечатанном в «Нью-Йорк Таймс» 25 октября 1941 года, сказано, что генерал-майор Ясюкович командовал войсками на австрийском фронте, где Русская императорская армия поначалу одерживала победу. Других подтверждений его участия в войне я не нашел, и отец об этом не упоминал. Одно известно точно: деда назначили начальником строительства новых радиостанций в Москве и Царском Селе, ставшем основной резиденцией императорской семьи, и он сыграл важнейшую роль в обеспечении коммуникации во время войны, за что его и наградили. Его орден хранится у меня.

Но решающим событием для семьи Ясюковичей в этот период трагических внешнеполитических катаклизмов стало назначение генерала в США в июне 1917 года, где он оставался на протяжении всей Октябрьской революции, что, вероятно, спасло ему жизнь. Мой отец, однако, ошибочно описал нам подробности, что привело к возникновению еще одного семейного мифа. Учитывая последствия этого назначения в судьбе нашей семьи, нежелание отца рассказывать об этом событии и прояснять его истинные обстоятельства оставили у меня горький осадок.

Как я уже говорил, один из моих «новых» родственников в современном Санкт-Петербурге, Александр Семенов, попросил историка Николая Богомазова поискать в московских архивах свидетельства, которые пролили бы свет на истинные причины приезда генерала в США.

После Февральской революции 1917 года и отречения царя в марте Комитет по устройству постоянных радиостанций распустили. Это произошло 18 мая 1917 года, и в военном министерстве генерал-майора Ясюковича тут же назначили главой Российской комиссии по закупкам в США. Еще до начала войны Россия активно импортировала из Штатов военное оборудование, и производители были только рады появлению нового рынка.

По счастливому совпадению, семья Тони, новой жены моего деда, Нечволодовы, в то время находились в США: генерал-лейтенант Нечволодов, начальник Генштаба и Главного артиллерийского управления, еще в 1913 году отправил сына в Штаты вести переговоры с компанией Remington о крупном контракте на закупку стрелкового оружия. (Еще одно совпадение: управляющим Remington был человек из семьи Прайоров, которым частично принадлежала компания, а первый муж моей сестры Арианы Эдриан Рид был племянником Сэмюэла Прайора.)

Поскольку военные закупки совершались во всех сферах промышленности – оружейной, судостроительной, авиастроительной и железнодорожной, – в Комиссию по закупкам должны были входить специалисты из всех этих секторов. Поначалу Комиссия располагалась в Вашингтоне и сменила несколько председателей – троим пришлось вернуться в Россию из-за неудачных сделок и разногласий с новым российским послом.

В мае 1917 года, когда Ясюкович приехал в США, Комиссия занимала 801-й кабинет в Flatiron Building (известном здании-«утюге») на Пятой авеню, 175. Ее возглавлял генерал Балдин, коллега Ясюковича из Николаевской инженерной академии, который незадолго до этого поехал в Россию отчитаться о деятельности Комиссии, а 4 августа передал свои обязанности военно-воздушного атташе и председателя Комиссии по закупкам Делегации военного министерства моему деду.

Генерал Балдин, по всей видимости, в Нью-Йорк так и не вернулся; по данным архивов Военного министерства, 8 августа его сняли с должности, и Ясюкович остался единственным военным представителем Комиссии по закупкам и председателем Приемной комиссии Военного министерства. Правительство США истинным представителем России считало Бахметева, признав его дипстатус и отказавшись иметь дело с большевиками. Это случай до той поры беспрецедентный – посол представлял уже не существующее правительство (около пяти лет).

Пресса сообщала, что в 1917 году генерал Ясюкович ездил по стране и выступал с пресс-конференциями, из чего можно сделать вывод, что ему поручили убедить Вашингтон отправить войска на Восточный фронт, а не на Западный. Но в то время все русские в США выступали с подобными заявлениями, а командировки Ясюковича, несомненно, были связаны с закупками оружия и военных товаров.

Чтобы лучше разобраться в деталях этого судьбоносного назначения, я подробно изучил биографию второй жены Михаила Станиславовича, Антонины Нечволодовой-Сыромятниковой, или Тони, как мы ее называли. Правда, я до сих пор не знаю, был ли их брак официальным, но если да, то поженились они еще в Санкт-Петербурге, до отбытия генерала в Нью-Йорк.

Что до дочерей Ясюковичей, сводная сестра отца Наталья Яковлевна уехала из родного дома в 1908 году и, по всей видимости, жила в Москве с мужем. Две другие девочки, Ирина и Мария Магдалина, возможно, выходили в свет, но старшая встретила мужа лишь после революции. Этот важный факт противоречит скудным сведениям, которые мы получили от отца: он говорил, что Ирина и Георгий Александрович Колюбакин познакомились и поженились во время Первой мировой войны и революции.

Скорее всего, они все же поженились позже, а в августе 1920 года у них родилась дочь Галина. В 1910 году Георгий закончил восемь классов Пятой гимназии[6] и поступил на физико-математический факультет университета. В 1916-м сдал экзамены по физиологии животных и зоологии беспозвоночных, а за год до этого обращался в университет за сертификатом, необходимым для поступления в Пажеский корпус.

Поскольку Георгий Колюбакин был внуком генерала, он числился в кандидатах на поступление и, видимо, успел поучиться до того момента, когда Александр Керенский, назначенный военным министром первого Временного правительства, в июне 1917 года приказал закрыть Пажеский корпус. Но душой и способностями он определенно тяготел к науке, а не к военному делу. После роспуска Пажеского корпуса его приписали к Лейб-гвардии саперному батальону.

Что касается Дмитрия, война и Февральская революция 1917 года, повлекшая за собой отречение Николая II, ознаменовали крах его мечты. Блистательный ученик Первого кадетского корпуса, он должен был поступить в Пажеский корпус, где числился кандидатом с 1915 года. У него даже была форма: у меня сохранились его погоны с императорской короной и значок с мальтийским крестом.

Оставшихся учеников и кандидатов Пажеского корпуса распределили в действующие военные подразделения и академии. Дмитрия назначили в Военно-инженерное училище, куда он и поступил 15 июня 1917 года. Выбор, несомненно, был продиктован «наследственностью»: его отец и дед были военными инженерами.

После отречения Николая II в конце февраля 1917 года в Петрограде и по всей стране царили неописуемый хаос и смятение. Николай отрекся в пользу брата, великого князя Михаила. Возможно, в России могла бы установиться конституционная монархия, если бы Михаил всерьез задумался об этом. Но он считал, что действия брата противоречат конституции, так как они нарушали строгий протокол наследования титула от отца старшему сыну, установленный после правления Павла I.

На встрече с Временным правительством великий князь заявил, что согласится вступить на трон только при условии всенародного голосования, если право голоса будет предоставлено как можно более широкому кругу населения и большинство выскажется за продолжение династии с принятием новой конституции. Но политическая ситуация была настолько сложна, а события развивались так быстро, что провести подобное голосование не представлялось возможным.

Великий князь не был мастером политических интриг: он вступил в морганатический брак[7], вызвав недовольство многих членов императорской семьи, а Временное правительство склонялось к установлению республики, а не конституционной монархии. Двумя главными политическими группами в то время были большевики – ярые марксисты – и меньшевики, которых в современном понимании можно сравнить с христианскими демократами с легким социалистическим уклоном.

Во Временном правительстве, пришедшем на смену абсолютной монархии, большевики и меньшевики поделили власть. Их союз был, мягко говоря, полон трений. Функции правительства выполнял Совет – заседающий орган, стремящийся к гармонизации власти путем учета голосов всех членов. В конституции коммунистического государства этот орган стал ключевым и дал название государству – Советская Россия.

В то время по всей России создавались Советы рабочих, а потом и солдат, и главным стал Петроградский совет, тогда представлявший собой коалицию меньшевиков и большевиков. Петроградский совет издал Приказ № 1, целью которого было внедрить демократические процедуры в армейские ряды. В частности, солдаты теперь имели право выбирать офицеров. Этот приказ в одночасье уничтожил Русскую императорскую армию и спровоцировал смуту национального масштаба и неминуемое поражение в войне. Большевики, да и многие меньшевики хотели закончить войну, однако, как я уже упоминал, политикой Временного правительства было продолжение войны, и она действительно шла до самого его свержения в октябре.

Каждый день семья на Шпалерной, должно быть, читала о политических перипетиях, объявлении и отмене указов, о партийных перебежчиках, демонстрациях и контрдемонстрациях, стачках, которые подавлялись, не успев начаться, о введении и выводе войск – и все это происходило на фоне дефицита продуктов, полного паралича сферы услуг и дурных новостей с фронта. Казалось, мир рушится на глазах. Но тогда еще не приходило в голову бежать, и мало кто из представителей их класса в тот момент до этого додумался.

Наконец большевики устали от демократических махинаций и решили взять власть силой. Из швейцарской ссылки вернулся Ленин, его тут же небезосновательно обвинили в том, что он был немецким агентом, – и действительно, ему разрешали выступать перед русскими военнопленными, агитировать их за революцию, после чего их нелегально возвращали в Россию поездом. Немецкая разведка считала Ленина своим тайным оружием.

Но вскоре Ленин, которому грозил арест, бежал в Финляндию, где снова ушел в подполье и начал сеять раздор издалека. На протяжении всего этого периода председатель Временного правительства Керенский проявлял себя как чрезвычайно неумелый и нерешительный правитель: так, он попытался организовать военный переворот вместе с генералом Корниловым, но затем передумал и остановил наступление Корнилова на Петроград.

24 и 25 октября (по старому стилю), заручившись широкой поддержкой дезертировавших солдат, рабочих и их Советов, большевики подняли в Петрограде вооруженное восстание. За ним последовали такие же восстания в Москве и прочих крупных городах. Мой отец Дмитрий с другими кадетами и студентами военных училищ встал на защиту телефонной станции. Женский армейский батальон недолго, но яростно отстаивал Зимний дворец. (Девушки невольно поспособствовали революции: большевики выбрали своей штаб-квартирой Смольный институт, престижную школу для благородных девиц.) Дмитрия и других защитников телефонной станции схватили и заключили в Кронштадтскую тюрьму.

В этой знаменитой военной тюрьме Дмитрий просидел всего два месяца. Находясь в заключении, он наверняка размышлял о том, что его дед, генерал-лейтенант Станислав Игнатьевич Ясюкович, некогда заведовал инженерными работами по улучшению безопасности в этой тюрьме. Он рассказал историку Марвину Лайонсу (мне известно об этих событиях главным образом из отцовской переписки с Лайонсом), что после освобождения ему предложили присоединиться к Красной армии, но с возможностью отказа. Он отказался и вступил в Польский уланский полк в Минске, подразделение 1-го Польского корпуса Российской империи, сформированного в августе 1917 года под началом Национального польского военного комитета в Петрограде. Корпус был создан с целью собрать в своих рядах многочисленных поляков, служивших в Императорской армии, которая после Февральской революции стремительно разрушалась.

Несколько польских батальонов также сражались на стороне Австро-Венгрии в Первой мировой войне. При регистрации в Национальном польском комитете в январе 1918 года Дмитрий указал свое польское происхождение. Но его служба длилась недолго: 3 марта 1918 года большевики подписали Брест-Литовский мирный договор, и Россия вышла из Первой мировой войны. Поляки из 1-го Польского корпуса еще некоторое время продолжали участвовать в операциях против Германии бок о бок с отрядами Антанты, но в конце концов сдались немецким оккупационным войскам, а после окончательного перемирия, заключенного в ноябре 1918 года, присоединились к армии нового независимого государства Польша, вступившего в короткую войну с Красной армией в 1920 году. Дмитрий мог бы остаться с ними, но он или демобилизовался, или был в увольнительной, и в 1918 году вернулся в Петроград.

Этот важный период семейной жизни в Петрограде в конце 1917 – начале 1918 года окутан тайной. Мария Дмитриевна и девочки по-прежнему жили на Шпалерной улице; генерал уехал в Америку с новой супругой Антониной Викторовной Нечволодовой. Он избежал хаоса Октябрьской революции.

Много лет спустя Ирина рассказывала, как к матери пришли военные моряки и под дулом пистолета заставили отдать драгоценности. Ей приказали подписать чистый лист бумаги – возможно, хотели подделать расписку. Она написала «я встревожена» и поставила подпись. Видимо, моряки не умели читать. Это единственная история того неспокойного времени, которую вспомнила Ирина.

Вскоре Ирина вышла замуж за Георгия Колюбакина и смогла уехать из Петрограда. Здесь то, что рассказывал отец, совпадает с воспоминаниями Ирины, которыми та поделилась с внуками. Шофер, работавший в их семье – тот самый бывший кучер, который возил Ясюковичей по довоенному Санкт-Петербургу на одном из первых автомобилей, – поддерживал большевиков и нашел работу в визовом отделе новой революционной администрации.

Этого значимого героя нашей семейной истории звали Константин Иванович Федюкин, и много лет спустя, в 1930 году, он достал выездные документы для моей бабушки Марии Дмитриевны, направлявшейся в Финляндию. Сразу после Октябрьской революции большевики решили перекрыть поток эмигрантов, и выдача разрешений на выезд строго контролировалась. Если бы отец не раздобыл поддельный паспорт через Федюкина, который представил его как дельца, путешествующего в Стокгольм с коммерческими целями, то не смог бы уехать. А много лет спустя Ирина рассказала внучке, что именно Федюкин поспособствовал отъезду Марии Дмитриевны.

Услышав историю о семейном шофере от моих новых родственников, я, собственно, и убедился в том, что мы действительно родня. Это случилось после первого контакта с профессором Слоневским и внучкой Ирины Аллой Ивановной Семеновой. Интересно, что стало с Федюкиным? Пережил ли он смутные времена?

Что до Марии Магдалины, та, видимо, уехала примерно в то же время, и ей никто не помогал. Она отправилась к двоюродным родственникам в Польшу. Станислав Игнатьевич, сын знаменитого инженера и промышленника (родного брата деда девочек, Игнатия Игнатьевича) жил и учился в Санкт-Петербурге, но вернулся в Варшаву и поселился в семейном доме в Ходуве недалеко от города Кутно.