Дом – начало всех историй. Выходя из дома, человек начинает свои ежедневные странствования; долгое приключение ребенка длиною в жизнь тоже начинается дома. Наши первобытные предки не мыслили существования без своих пещер и хижин. Сюжет детских сказок всегда вертится вокруг избушки или замка: в замке заточена принцесса, Гензель и Гретель набредают на ведьмину пряничную избушку в лесу. А часто ли на закате жизни мы вспоминаем дом своего детства? Мой рассказ о тете Ирине и ее семье тоже начинается с дома – большого особняка в Санкт-Петербурге, занимающего целый квартал между набережной Кутузова (бывшей Французской, так как на ней располагалось посольство Франции) и тянущейся параллельно ей Шпалерной улицей. У этого дома два входа, и, следовательно, два адреса; внутри – большой двор, куда заезжали кареты и там же разворачивались. В XIX веке дом поделили на просторные квартиры с высокими потолками. Первые два этажа занимал Михаил Станиславович Ясюкович с женой Марией Дмитриевной, в девичестве Эрасси (по первому мужу – Диллениус), и тремя детьми: Ириной, Марией Магдалиной и Дмитрием, моим отцом. Ясюковичи жили в этом доме с 1890-х годов до 1917-го. Позже я узнал, что до замужества с бароном фон Рингелем в 1908 году с ними также проживала дочь Марии Дмитриевны от первого брака Наталья Яковлевна Диллениус. Любопытно, что мой отец, сводный брат Натальи, никогда не упоминал об этой немаловажной подробности семейной истории, впрочем, как и о многих других.
В то время, как и сейчас, расположение дома считалось весьма привилегированным. Он стоял в историческом центре на левом берегу Невы в нынешнем Литейном округе, где находились самые престижные жилые улицы. В удобной близости располагался Летний сад. От дома также можно было дойти пешком до здания окружного суда, посольства Австрии, казарм местных войск и Лейб-гвардии конного полка, Сергиевского всей артиллерии собора[1] и Строгановского дворца.
Дом 6/16 построили в 1807–1809 годах по приказу титулярного советника Ивана Павлова, и прежде в здании заседала администрация Водоканала – важнейшего предприятия в городе дельт и каналов. В 1813 году дом за сто тысяч рублей купила старшая из пяти дочерей маршала Кутузова – героя, победившего Наполеона. В 1840-е она продала дом секретарю (или же, по другим источникам, штабс-капитану) В. А. Косиковскому, чья дочь Ольга в 1859-м перестроила его в более современном стиле и продала купцу Константину Ивановичу Синебрюхову, для которого дом оказался очень выгодным вложением: вероятно, именно он поделил его на квартиры и начал сдавать их в аренду. Среди жильцов Синебрюхова были знаменитости: с 1872 по 1875 год квартиру на третьем этаже с окнами на Шпалерную арендовал великий композитор Модест Мусоргский, и в наши дни фасад со стороны набережной украшает мемориальная табличка с его скульптурным портретом и надписью: «В этом доме жил и работал выдающийся русский композитор Модест Петрович Мусоргский». Соседом Мусоргского был композитор Римский-Корсаков, но даты его проживания в доме не известны, и табличку в его честь не установили. Римский-Корсаков и Мусоргский были близкими друзьями.
При советской власти особняк, конечно же, отдали под коммуналки, которым не было числа. Но в середине 1990-х музыкальная история дома пережила возрождение: первые три этажа со стороны набережной выкупил великий виолончелист Мстислав Ростропович (для друзей просто Слава) с женой Галиной Вишневской. Впоследствии Ростропович купил и бывшую квартиру Мусоргского – все семь комнат – и воссоздал ее оригинальную обстановку. Галина Вишневская даже нашла обойную фабрику, существующую с XIX века, и распорядилась изготовить реплику старинных обоев. Она также заказала копию портрета Мусоргского кисти Репина, который художник написал незадолго до кончины композитора. Ростропович и Вишневская жили в доме 6/16 до смерти виолончелиста, то есть до 2007 года, а сейчас там живут их дочери: им по-прежнему принадлежит квартира Мусоргского на третьем этаже.
Во времена, когда Ясюковичи жили на Шпалерной, Санкт-Петербург был одним из самых живописных и ярких европейских городов; впрочем, для многих таким он остается и сейчас. Страдающие ностальгией склонны идеализировать прошлое. Что касается славной истории основания Санкт-Петербурга, отдельные циники утверждают – и, возможно, не без причины, – что город в болотистой дельте реки, возведенный Петром Великим, стоит на костях погибших при строительстве сотен тысяч рабочих. Санкт-Петербург известен сырым, промозглым климатом; зима здесь длится полгода, а дождь или снег идут двести дней в году. К началу 1914 года в Санкт-Петербурге жили чуть больше двух миллионов человек; для сравнения, в 1784-м население составляло 192 тысячи, а в 1881-м – 860 тысяч. Санкт-Петербург всегда был городом-космополитом: в начале Первой мировой войны в нем проживало более 11 тысяч немцев, 2400 французов и 2100 англичан. И это не считая большого числа балтийских аристократов, состоявших на службе у царя. Особенно много их было в дипломатическом корпусе. Так, должность посла Российской империи в Великобритании занимал граф Бенкендорф, истинный российский патриот с немецкой фамилией. Санкт-Петербург обладал всеми приметами столицы: здесь заседало правительство, находился Главный штаб Русской императорской армии и несколько императорских дворцов. Музеев, галерей, театров, увеселительных садов, соборов, частных дворцов и прочих достопримечательностей было огромное количество. В 1914 году знаменитый немецкий издатель путеводителей Карл Бедекер опубликовал путеводитель по России (хотя теперь ясно, что он сделал это несколько не вовремя). Имелись подозрения, что он действовал по заказу немецкой военной разведки, которая уже тогда собирала данные для подготовки к войне. Помимо общей информации, четырнадцать страниц путеводителя были посвящены Эрмитажу и его залам. Каждая картина удостоилась отдельного описания.
Будучи семьей военных, Ясюковичи, вероятно, были равнодушны к этому культурному изобилию, как и многие представители их класса. Я знаю, однако, что они ходили в театр и оперу. Отец рассказывал, что после приезда в Нью-Йорк в 1919 году его отец повел его в оперу, и Дмитрий был потрясен тем, что сидит в партере, ведь в России они всегда сидели в ложе.
Хотя Санкт-Петербург по европейским стандартам того времени считался современным городом, он все же отличался от других столиц Европы и обладал отчетливым национальным колоритом. В России в то время многие мужчины и мальчики постоянно носили форму, не снимая ее даже на отдыхе. Помимо военных, в форме щеголяли гражданские служащие, домашняя прислуга, студенты, школьники, носильщики, мелкие городские чиновники и полицейские – последние носили черные кители с зеленой отделкой. Маленький Дмитрий Михайлович облачился в матросский костюмчик, как только переселился из колыбели в детскую кроватку, а достигнув возраста восьми лет, надел форму Первого кадетского корпуса. Даже кормилицы носили особенные «народные» платья ярких цветов, стилизованные под русский сарафан с кокошником: голубые, если кормили мальчиков, и розовые – если девочек. Такое обилие людей в униформе в стране, не славившейся милитаризмом, в отличие от той же Пруссии, всегда поражало туристов. В 1914 году на улицах еще встречался исчезающий типаж – разносчики, тоже в национальных костюмах: они таскали на головах ведерки и стеклянные кувшины с квасом, продавали пироги, малиновый кисель и блины. Старьевщики в обносках торговали поношенной одеждой. Улицы города оглашались криками: «Цветы, цветочки! Картофель! Живая рыба! Апельсины, лимоны хорошие!» Заезжие англичане, которые всегда обращали внимание на такие детали, удивлялись превосходному состоянию лошадей, выполнявших в Санкт-Петербурге самую разную работу. Зимой по улицам рассекали тройки и экипажи на санном ходу.
Недалеко от дома на Шпалерной жили двое близких родственников Ясюковичей. Первым был мой прадед, Станислав Игнатьевич Ясюкович, военный инженер, служивший в штабе генерала-инспектора Главного инженерного управления Военного министерства. Он вышел в отставку в чине генерал-лейтенанта Лейб-гвардии саперного батальона и жил с женой-француженкой на даче на Васильевском острове – одном из главных островов в дельте Невы. Они занимали дом под номером 24 по 11-й линии.
По поводу написания девичьей фамилии его супруги существуют некоторые сомнения. Фамилия де Бийо на французском встречается в трех вариантах: Billot, Billaud или просто Billo. Поскольку ее транслитерировали из латиницы в кириллицу и обратно, не стоит удивляться, что установить изначальное написание уже вряд ли получится. Транслитерация – не точная наука, поэтому многие русские имена можно записать латиницей по-разному.
После отставки генерал-лейтенант Ясюкович состоял в нескольких комитетах и участвовал в разрешении споров, связанных с авариями на железной дороге: вероятно, его привлекали к этим делам благодаря инженерному опыту.
Его брат Игнатий Игнатьевич был очень известным человеком, по крайней мере в промышленных кругах: он создал одну из крупнейших восточноевропейских металлургических и сталелитейных империй. Его биография авторства Александра Слоневского сыграла в установлении контакта с моей давно пропавшей, как я полагал – покойной, тетей Ириной столь важную роль, что я должен остановиться на ней подробнее.
Игнатий получил инженерное образование и в официальных документах значится как «потомственный дворянин, инженер-технолог». Для европейского дворянина это очень нехарактерно: в Европе профессиональной деятельностью в основном занимались те, кто принадлежал к среднему классу. Первой сферой, с которой связали себя представители семьи Ясюковичей, стала юриспруденция. Игнатий Андреевич (отец Игнатия и Станислава. – Прим. пер.) служил председателем следственной комиссии гражданского суда в Ковно (ныне Каунас). Игнатий Игнатьевич поступил на работу в Департамент железных дорог, но вскоре его назначили директором-распорядителем нового Южно-Русского Днепровского металлургического общества, учрежденного бельгийскими акционерами на базе заводов в Каменском. Главным партнером этого предприятия была сталелитейная компания John Cockerill, основанная шотландским металлургическим магнатом Джоном Коккерилем (Кокрилом), но к тому времени почти полностью перешедшая под контроль бельгийцев. Старинный порт Каменское находился в Новороссии, в Екатеринославской губернии, на реке Днепр, по которой пролегал важнейший торговый путь. Усилиями Игнатия Игнатьевича село Каменское разрослось до крупного города-спутника с новыми домами для рабочих, церквями, увеселительной инфраструктурой и даже яхтенным клубом. Он привлек к строительству специалистов и рабочих из Польши. Римско-католический храм в Каменском до сих пор остается центром паломничества для украинских католиков. Одновременно с ним был возведен новый православный собор. Со временем Игнатий объединил около 80% металлургических и сталелитейных предприятий Восточной Европы в монополистский синдикат «Продамет».
Жена Игнатия происходила из рода Лабунских. В конце концов семья переехала в Санкт-Петербург. До самой смерти Игнатия – он умер в 1914 году – они жили на улице Гоголя. Однако последние годы существования компании «Продамет» – уже после смерти Игнатия – окутаны туманом. В распоряжении профессора Слоневского находятся копии переписки 1916 года между сотрудником синдиката и неким Игнатием Казимировичем Ясюковичем, технологом, который якобы когда-то работал в компании и желал снова устроиться на работу. (Подробнее об этом родственнике – в приложении.) В письме сотрудник синдиката сообщает Ясюковичу, что ему не стоит рассчитывать на прежнее место, так как членов семей Лабунских и Ясюковичей не возьмут на работу в «Продамет», пока его директором-распорядителем является Пол Фекстон. (Этот джентльмен происходил из английской семьи, осевшей в России после того, как в 1729 году его предок Джосайя Фекстон поступил садовником в императорские резиденции в Павловске и Царском Селе.) Возможно ли, что Фекстон решил бороться с непотизмом, процветавшим в синдикате до его прихода на пост директора? Игнатий действительно принял на работу родственников жены из семьи Лабунских, а его зять Иван Иванович Вильга, муж его сестры Марии, занимал в компании крупную руководящую должность. «Продамет» стал не первым синдикатом, последующее руководство которого выступило против основателей. В 1918 году синдикат был национализирован: об этом свидетельствуют архивные записи. Возможно, именно из-за неприязни к непотизму сын великого промышленника Игнатия Игнатьевича Ясюковича Станислав (очень популярное имя в этой семье) решил не идти по стопам отца. Он родился в Санкт-Петербурге, там же получил начальное образование и приходился детям со Шпалерной улицы двоюродным братом. Он унаследовал отцовское поместье Ходув в Польше и сделал выдающуюся политическую карьеру.
Неудивительно, что Михаил Станиславович, отец семейства из дома на Шпалерной, получил инженерное образование. Он поступил в Первый кадетский корпус, но вскоре перешел в Николаевскую инженерную академию, которая располагалась в старинном Михайловском замке. При поступлении Михаил получил рядовое звание юнкера – так называли студентов-дворян, занимавших низшую ступень воинской «Табели о рангах». Разумеется, воспитанники военных училищ носили форму и по мере прохождения курса наук повышались в звании. В 1889 году Михаила повысили до ефрейтора, в 1890-м – до фельдфебеля. Окончив академию в августе 1891 года, Михаил получил звание поручика (такая же система действует в Вест-Пойнтской военной академии в США). Его приписали к Десятому саперному батальону, но вскоре перевели в Лейб-гвардии саперный батальон, который стал его постоянным местом назначения в декабре 1892 года. (Российская императорская гвардия была не отдельным подразделением, как в Британии, а ядром Императорской армии и самой сильной ее частью.) Все десять лет учебы в академии Михаил уделял больше времени наукам, а не военной муштре. Это учебное заведение с богатой историей было основано в 1855 году в результате слияния инженерного и военного училищ и соединяло функции высшего учебного заведения по подготовке военных инженерных кадров и технической академии. В марте 1902 года Михаила назначили преподавателем Николаевской академии и училища и повысили до капитана. Через много лет его дочь Ирина будет вспоминать отца в роли лектора, и эти воспоминания будут гораздо ярче, чем впечатления о его последующих достижениях, которые в 1916 году, в очень молодом возрасте, принесли ему звание генерала. Как мы выяснили, многие Ясюковичи обладали способностями к инженерному делу. В дальнейшем я еще расскажу, как Михаил отличился во время Первой мировой войны и был за это награжден; но главное, именно благодаря своему таланту военного инженера в начале 1917 года ему посчастливилось оказаться в США.
Михаил одним из первых в Санкт-Петербурге обзавелся собственным автомобилем и переучил своего кучера на шофера. Этот кучер впоследствии сыграл в истории семьи ключевую роль. Михаил наверняка ездил на автомобиле из дома до Инженерного замка, расположенного по соседству с Михайловским садом. Инженерный замок, он же Старый Михайловский, построили в 1800 году на месте летнего дворца императрицы Елизаветы, а в 1822-м отдали под Инженерную академию. Однако в истории России замок более известен как место убийства императора Павла I, в 1801 году павшего жертвой офицерского заговора с целью передать трон его наследнику Александру I, который во время убийства присутствовал во дворце и фактически дал молчаливое согласие на то, что произошло.
Мой дед Михаил Станиславович, которого в нашей семье на склоне его лет называли «генералом», был сложным человеком. Отец почти ничего о нем не рассказывал: я уже упоминал и не раз повторю, что он крайне редко говорил со мной и моей сестрой о своих родителях. Еще более немногословной в этом отношении оказалась вторая жена деда, Антонина Сыромятникова, которая была на двадцать лет его моложе и с которой мы довольно тесно общались вплоть до ее смерти в 1969 году. Тоня, как мы ее всегда называли, почти ничего не рассказывала о себе. Переехав в Нью-Йорк, она возглавила международный департамент Нью-Йоркской публичной библиотеки. Я часто заглядывал к ней в гости; поскольку своих детей у нее не было, мы с сестрой Арианой привязались к ней. Антонина могла бы рассказать о себе и о нашем деде – возможностей для этого было сколько угодно, – но мы стеснялись ее расспрашивать. Она говорила, что в Сент-Луисе жил ее брат. Оказалось, брат был сводный; я связался с одним из его потомков и лишь тогда узнал подробности жизни дедушкиной жены. Тоня была одной из двух дочерей матери-француженки и русского отца. Великое воссоединение нашей семьи пролило свет и на ее историю, о которой я еще расскажу, но я до сих пор не знаю, почему она так мало говорила о себе, хотя мы с сестрой так любили проводить с ней время.
Генерал был человеком исключительных талантов, о чем свидетельствуют его военные и научные достижения. Он был хорош собой, отличался красноречием и пользовался благосклонностью великого князя Петра Николаевича Романова, генерала-инспектора Главного инженерного управления, о чем говорили его частые поездки за границу по так называемым «официальным» делам инженерного управления, а также назначения, которые можно было бы назвать неоправданными. Тоня с лукавым блеском в глазах отзывалась о Михаиле Станиславовиче как о дамском угоднике. Действительно, о его амурных приключениях ходили легенды; он заводил многочисленные интрижки, не гнушаясь даже нянями и служанками. Он также славился расточительностью, как и мой отец в Нью-Йорке в начале 1920-х годов: тогда они с генералом кутили в ночных клубах, и отец мог спустить на эти кутежи весь свой скромный недельный заработок рядового клерка с Уолл-стрит. Et faites suivres, «пусть льется рекой» – так говорил генерал, заказывая шампанское. Но пора поведать правдивую историю о нем, которую так и не рассказал нам наш отец.
В моей истории будет множество непостижимых пробелов и даже искажений, что объясняется неутешительным отцовским наследием: отец снабдил нас лишь минимальным объемом отрывочных сведений, которые доходили до нас редко и, как правило, в виде случайных оговорок. Он ни разу не упоминал о многих важных семейных обстоятельствах – например, о том, что его мать была замужем до того, как вышла за его отца, и он воспитывался со сводной сестрой, а в 1909 году его родители разошлись. Разумеется, их развод не был для нас секретом, ведь мы знали и любили нашу «бабушку» Тоню. Но отец безмерно гордился карьерой деда. Так почему же он не рассказывал даже о его профессиональных достижениях, а говоря о должности, которую дед занимал в США, и вовсе ошибался? Как я уже говорил, Михаил Станиславович преподавал в Николаевской инженерной академии и в 1902 году имел капитанское звание; в конце того же года его повысили до подполковника (звания майора в Русской императорской армии не существовало), а в 1906-м – до полковника. К 1913 году он занимал должность экстраординарного профессора[2] в той же Николаевской академии – главном учебном заведении, готовившем военные инженерные кадры.
О последующей карьере генерала я узнал благодаря исследованиям моего двоюродного внука Александра Семенова, жителя современного Санкт-Петербурга. Он обратился к Николаю Богомазову, историку и специалисту по этому периоду, и попросил изучить московские архивы, отыскать упоминания об американском назначении генерала, чтобы выяснить, в чем именно заключалась его деятельность в США. Мой отец часто говорил, что дед поехал в Вашингтон после того, как США вступили в Первую мировую войну, во главе военной миссии: в то время союзники обменивались дипломатическими делегациями. Он даже предоставил эту информацию составителям некролога после смерти генерала в 1942 году. Но я не нашел никаких свидетельств о том, что Временное правительство отправляло дипломатическую миссию в обмен на американскую, прибывшую в Петроград через два месяца после вступления США в войну, в июне 1917 года, и возглавляемую сенатором Илайхью Рутом. Мне также представляется маловероятным, что Временное правительство могло доверить такое важное поручение человеку, лишь недавно (6 декабря 1916 года) получившему звание генерал-майора. В действительности все оказалось совсем не так. Генерала назначили на пост председателя Российской комиссии в Нью-Йорке, но у этой должности не было дипломатических полномочий.
Я немного отвлекся от рассказа о доме на Шпалерной улице, потому что отбытие дедушки Михаила в Нью-Йорк и тот факт, что во время большевистской революции в октябре 1917 года он уже находился там, сыграло ключевую роль в разделении нашей семьи и ее судьбах – удачной судьбе отца и его потомков и трагической – его двух сестер, – и долгой разлуке, конец которой положила лишь счастливая случайность. Поэтому я задался целью во что бы то ни стало выяснить всю правду о генерал-майоре Михаиле Станиславовиче Ясюковиче.
Возникает вопрос, откуда семейство Ясюковичей черпало финансы: ведь они жили в комфорте в привилегированном районе города, отдыхали на Карельском перешейке в Финляндии, где у них была дача, владели автомобилем и по меркам императорской России считались состоятельной семьей. Мой прадед Станислав Игнатьевич (1839–1907) ушел в отставку по болезни и получал военную пенсию и пенсию за выслугу лет, что следует из записей в военных архивах. Ему тогда исполнился шестьдесят один год, и его здоровье, вероятно, было еще довольно крепким, ведь после выхода в отставку он занимал пост внештатного директора трех комитетов. Бóльшую часть времени они с женой Варварой жили на даче на Васильевском острове, где дельта Невы разделяется на два протока, а с одной стороны открывается вид на Зимний дворец. Рассуждая о финансах с современных позиций, я более чем уверен, что прадеду принадлежала доля в крупном высокодоходном предприятии его брата Игнатия – Южно-Русском Днепропетровском металлургическом обществе, впоследствии ставшем синдикатом «Продамет». Однако биограф Игнатия Игнатьевича Александр Слоневский не находит тому никаких подтверждений. Это особенно удивительно, потому что сам Игнатий, частенько бывавший в Санкт-Петербурге, жил в доме номер 12 по улице Гоголя возле Дворцовой площади до самой своей смерти, наступившей в 1914 году, то есть он не мог не общаться с братом. Станислав был азартным игроком – одна из немногих подробностей его жизни, о которой мы узнали от отца. Он любил ездить в Монте-Карло: оставлял жену с детьми – дочерью Евгенией и сыном Михаилом – на собственной или, возможно, съемной вилле на Женевском озере в Лозанне, а сам отправлялся бросать фишки в казино. Но он не оставил после себя состояния, и это была еще одна подробность, которой отец все-таки с нами поделился, и я хорошо ее запомнил: в нашей семье деньги водились у бабушки, Марии Дмитриевны. Отец также прозрачно намекал, что из-за денег дед, вероятно, на ней и женился. Но если отец и знал, откуда у Марии Дмитриевны взялось состояние, он об этом не сообщал.
Об ее происхождении известно очень мало. Отец говорил, что она была из рода греческих фанариотов, и ее предками были византийцы. В 1453 году султан Мехмед II Завоеватель распорядился взять на государственную службу этнических греков и поручить им управление обширными территориями Османской империи, население которых говорило на греческом. В Константинополе греки селились возле старого маяка. Fanari по-гречески означает «лампа» или «фонарь», отсюда название – фанариоты. Султан назначил их правителями дунайских провинций Молдавии и Валахии, и впоследствии они расселились по территории Румынии и югу России.
Одним из самых удивительных фактов оказалось то, что брак нашей бабушки с дедом был у нее вторым, а от первого брака у нее уже имелся ребенок. Отец умалчивал эту важную подробность. Ни моя сестра Ариана, ни я ни разу не слышали, чтобы он упоминал о сводной сестре, а ведь она жила с ними в доме на Шпалерной довольно долго. Такая очевидная нестыковка вызвала мое недоумение, когда профессор Слоневский, к моему потрясению, сообщил о существовании Аллы Ивановны Семеновой, внучки моей тети Ирины.
В переписке и прочих записях, которые хранились у отца, бабушку часто называли «Эрасси фон Диллениус». Это сбивало с толку, так как частица «фон» в немецких фамилиях означала принадлежность к дворянскому роду. Но иногда она могла обозначать и просто «из», в значении «из какого-то места», и прибавлялась к старинным немецким фамилиям незнатных людей. Впоследствии «фон» стали заменять сокращением «ф.», что означало благородное происхождение (например, «ф. Фюрстенберг»). При переезде в Россию балтийские и ливонские[3] эмигранты нередко отказывались от частицы «фон», чтобы «русифицироваться». Примеры – граф Бенкендорф и последний министр императорского двора Фредерикс. Во многих странах существует обычай, согласно которому вдова, выходя замуж повторно, оставляет фамилию покойного мужа. Первым мужем Марии Дмитриевны был Яков Диллениус; у них была дочь, Наталья. Диллениус – немецкая фамилия, употребляемая без частицы «фон». Вероятно, Яков был потомком Иоганна Якоба Диллениуса, знаменитого ботаника из Вестфалии, автора многочисленных научных трудов и профессора Оксфордского университета. В случае моей бабушки частица «фон» могла также означать принадлежность мужу – «жена Диллениуса». О дате смерти Якова мне неизвестно.
Когда две ветви нашей семьи начали сравнивать записи, воспоминания, обрывочные факты семейной истории и погрузились в изучение прошлого, мы сделали еще более удивительное открытие. Оказалось, около 1909 года наши бабушка и дедушка развелись: именно тогда Михаил Станиславович переехал в квартиру в доме 23 в Басковом переулке возле церкви святых Симеона и Анны, оставив за собой прежний номер телефона (20–66), а Мария Дмитриевна с детьми остались на Шпалерной, то есть жили они совсем рядом. Моему внучатому двоюродному племяннику Дмитрию Сергеевичу (правнуку тети Ирины) пришла в голову блестящая идея просмотреть телефонные справочники Санкт-Петербурга начала века. Эта важная подробность семейной истории стала новостью даже для потомков Ирины: как и ее брат Дмитрий, она никогда не упоминала о разводе родителей. Расторжение брака и раздельное проживание супругов в царской России считались чем-то из ряда вон, хотя и происходило такое чаще, чем, скажем, в католических странах. Развод, безусловно, был событием, стоящим упоминания; но, возможно, для моего отца и тети он стал такой глубокой травмой, что полностью стерся из их детских воспоминаний.
Нежелание отца говорить о матери и ее расставании с моим дедом, а также более поздние воспоминания тети Ирины наводят на мысль, что Марию Дмитриевну не слишком любили ни дети, ни муж. Хотя причиной развода могла быть супружеская неверность деда, есть подозрения, что они совершенно друг другу не подходили. В 1930-е годы, уже находясь в Варшаве, Мария Дмитриевна переписывалась с моей матерью на французском, и эти письма произвели на меня глубокое впечатление своей чистотой и возвышенностью. К сожалению, они не сохранились. Но Мария Дмитриевна, по всей видимости, была очень сдержанной и не стала бы делиться подробностями своей личной жизни со снохой, которую никогда не встречала, и уж тем более не стала бы рассказывать ей о первом браке и разводе. А мама непременно бы нам обо всем поведала, если бы знала.
Дочери Ясюковичей родились одна за другой: Ирина – 14 февраля 1896 года, а Мария Магдалина – 20 декабря того же года. Значит, когда их отец ушел из дома, им было по двенадцать лет. Сын Дмитрий родился 16 июня 1898 года. Мы никогда не отмечали его день рождения из-за путаницы между старым и новым стилем, а в царской России к тому же было принято праздновать не дни рождения, а именины (именины Дмитрия 26 октября по старому стилю). У меня есть копия отцовского сертификата о крещении от 20 июля 1898 года, где указаны его родители – капитан Михаил Станиславович Ясюкович и «законная супруга» (любопытная формулировка) Мария Дмитриевна, православные, – а также крестные отец и мать.
Крестный Дмитрия был коллежским советником, то есть чиновником («коллежский» происходит от слова «коллегия»: в царской России так называли органы управления). Крестная мать, Анна Кирилловна, видимо, приходилась родственницей Марии Дмитриевне, чья девичья фамилия была Эрасси. Покойный супруг Анны Кирилловны обладал титулом «почетного гражданина», который в царской России передавался по наследству. Один из многих курьезов сложной общественной структуры императорской России.
Ирина отличалась классической красотой и была миловиднее сестры, хотя с возрастом Мария Магдалина похорошела. Кроме того, Ирина была более общительной и обладала независимым характером. Можно предположить, что Дмитрий, родившийся двумя годами позже, чувствовал себя несколько обделенным их вниманием. Но он очень любил обеих сестер.
В силу обстоятельств, о которых мы еще поговорим, отец всегда больше вспоминал Ирину, даже когда страдал от старческой деменции на склоне лет. Мария Магдалина заболела скарлатиной и оглохла на одно ухо. В остальном болезни обошли семью стороной.
Дочь Марии Дмитриевны от первого брака, Наталья Яковлевна Диллениус (1886 г. р.), жила с матерью, отчимом, сводными сестрами и братом до своего замужества с бароном фон Рингелем, промышленником, который вел дела в Москве и Санкт-Петербурге. Они поженились в 1908 году. Наталья была старше сестер на десять лет и вряд ли проводила в детской много времени; начиная примерно с 1904 года у нее уже была своя жизнь и отдельный круг общения. Но я все равно не могу понять, почему отец никогда не упоминал о сводной сестре. После революции Наталья и Ирина очень сблизились.
Все трое детей Ясюковичей воспитывались дома, что тогда было в порядке вещей в дворянских семьях. Одно время у них была няня-англичанка, но няни и гувернантки часто сменяли друг друга, не в последнюю очередь из-за любвеобильности генерала. С детьми в семье говорили по-французски; впрочем, в то время родители и дети видели друг друга редко. Помню, отец рассказывал, что с сестрами они говорили и по-английски.
По всей видимости, у Ясюковичей был дом в Невеле, хотя отец и о нем никогда не упоминал. В этом нет ничего удивительного, учитывая происхождение нашей семьи – до раздела Речи Посполитой в 1772 году город Невель находился на территории Литовского княжества. В Невеле родилась Ирина, а, возможно, и Мария Магдалина, но Дмитрий совершенно точно появился на свет уже в Санкт-Петербурге. Вероятно, в Невель семейство уезжало на праздники. Отец вспоминал, что познакомился с Сергеем Белосельским-Белозерским на отдыхе в деревне. Это единственный друг детства, о котором он говорил. Много лет спустя мы узнали, что отец с ранней юности дружил с Юрием Хавеманом, но он никогда не вдавался в подробности, а мы стеснялись и не спрашивали. Белосельский-Белозерский дал о себе знать в начале 1950-х годов: он работал переводчиком в ООН в Лейк-Саксессе. При встрече они с отцом просто продолжили разговор, прервавшийся, когда им было по десять лет, и вели себя так, будто общались все это время. Больше отец об отпусках и каникулах не вспоминал, не считая истории с бабушкиной шубой (она будет рассказана в третьей главе. – Прим. ред.). Это казалось мне странным, ведь мы в детстве только и делали, что обсуждали каникулы. И отец всегда говорил «в деревне», не называя конкретного места – Невеля и окрестностей; возможно, считал, что мы все равно не знаем, где это, поэтому не стоит уточнять.
Отец никогда не упоминал даже, где именно жил в Санкт-Петербурге, пока мы с женой не сказали, что едем в Ленинград в туристическую поездку. Только тогда он дал мне адрес и описание дома и попросил его сфотографировать. Предположил, что номер дома мог измениться. Мы жили в отеле «Ленинград», находившемся по другую сторону Александровского моста[4]. Утром я перешел через мост, взяв с собой фотоаппарат «Кодак», и легко нашел дом на набережной: его номер остался прежним. Я стал фотографировать и ловить на себе любопытные и подозрительные взгляды прохожих. Довольный проделанной работой, пришел в гостиницу и обнаружил, что забыл вставить пленку: после обеда пришлось идти к дому еще раз. Когда мы вернулись во Флориду, отцу фотографии понравились, но сказал, что надо было попросить разрешения зайти во двор. Однако я слишком нервничал; гид из «Интуриста» предупредил, что с местными жителями лучше не контактировать.
Какое образование получили девочки, доподлинно неизвестно; вероятно, они учились вместе, так как вели себя, как близнецы, и в раннем детстве носили одинаковые платьица. Отец никогда не говорил об образовании сестер, хотя о своей учебе рассказывал подробно. Скорее всего, девочки учились дома, что в те времена было в порядке вещей. Не знаю, каков был в царской России официальный ритуал первого выхода в свет для девушек, но девочки достигли волшебного возраста восемнадцати лет в 1914 году, когда многие придворные и светские мероприятия отменялись из-за начала войны. До того они едва ли вели активную светскую жизнь. Предполагаю – и отец пару раз на это намекал, – что Ирина познакомилась с будущим мужем примерно в то время.
Первый муж Ирины Георгий Александрович Колюбакин родился 17 ноября 1892 года в Витебской губернии и был православным дворянином. Город Невель, где родилась Ирина и где находился семейный дом, местонахождение которого мы так и не смогли определить, в те времена как раз принадлежал к Витебской губернии. Географическая связь имеется: возможно, Ирина и Георгий знали друг друга с детства. Отец Георгия был коллежским советником – в «Табели о рангах», принятой Петром I и регулировавшей всю общественную систему дореволюционной России, этот чин соответствовал военному званию полковника. Его мать принадлежала к дворянскому роду Тыртовых и была дочерью генерал-лейтенанта. Тыртовы – древнейший род, подаривший России множество прославленных военных и моряков. (Однако его самый знаменитый современный представитель – художник и дизайнер Эрте, урожденный Роман Тыртов: в 1912 году он переехал в Париж и взял псевдоним, который составил из своих французских инициалов.) Полного имени генерала Тыртова я не знаю, но сыновья и внуки генералов в царской России автоматически получали место в Пажеском корпусе – престижной придворной военной академии (впрочем, они тоже должны были сдавать экзамены). Георгий, по всей видимости, получил естественнонаучное образование и в 1915 году учился в университете. Историк Марвин Лайонс, проводивший исследование о Пажеском корпусе, сообщает, что в 1916 году Георгия приняли в специальный класс. Обнаружилось, что Георгий подавал петицию в университет с просьбой предоставить ему сертификат, необходимый для зачисления в Пажеский корпус. Но вскоре после этого учебное заведение распустили, а учащихся и кандидатов на поступление приписали к различным военным училищам и войскам. Дмитрий Ясюкович тоже был кандидатом на поступление в Пажеский корпус, и его приписали к Военно-инженерному училищу. По данным Лайонса, Колюбакин, который был старше Дмитрия на шесть лет, после роспуска корпуса получил распределение в инженерные войска и электротехнический батальон. Возможно, Ирина с Георгием познакомились именно в среде военных инженеров, если не знали друг друга с детства: в то время это был очень тесный круг. Можно предположить, что генерал представил Георгия своей старшей дочери, так как думал, что после окончания Пажеского корпуса того распределят в «семейный полк» – Лейб-гвардии саперный батальон. Из следующих глав мы узнаем, что Георгий выучился на врача и посвятил свою жизнь исследованиям в сфере медицины. Однако мой отец утверждал, что он воевал на стороне белогвардейцев и погиб в Гражданской войне; это была неправда.
Отец сохранил свои школьные табели и впоследствии даже распорядился перевести их на английский. Он получил начальное образование в немецкой лютеранской школе, куда его отправили совершенствовать язык: некоторые предметы в Кадетском корпусе преподавали на немецком. Этот обычай сохранился со времен Павла I, одержимого прусской военной традицией. (Павел ввел прусскую военную форму и муштру, вызвав чрезвычайное недовольство в рядах российской гвардии, что и стало одной из причин его убийства группой офицеров.) Отец очень гордился принадлежностью к Первому императорскому кадетскому корпусу – самому престижному кадетскому училищу в Российской империи, которое находилось под покровительством самого царя. Судя по табелям отца, учился он превосходно и успевал по всем предметам, включая Закон Божий, хотя на склоне лет ходил в церковь лишь на православную Пасху послушать песнопения. Он также учился играть на скрипке: узнав об этом, мы очень удивились. Сохранилась его фотография, вероятно, сделанная вскоре после начала обучения в Кадетском корпусе: отец стоит один на большой площади у Воронцовского дворца, где находился Пажеский корпус, в котором он планировал продолжить образование. Отец утверждал, что страдал постоянными простудами. Кадетская форма, которую часто надевали на парады, включала брюки-галифе из оленьей кожи, которая была такой дубовой, что надеть брюки можно было, лишь предварительно их замочив, а дальше надеяться, что на холодном ветреном плацу они быстро высохнут.
Как представить картину семейной жизни на Шпалерной в конце XIX – начале XX века, до и после расставания моих деда и бабушки и накануне трагических событий 1914 года? Семейные фотографии в альбомах, которые у нас все больше пылятся на полках, тогда были редкостью. Детей водили в фотостудию и заставляли позировать с серьезным выражением лица. Вероятно, улыбаться считалось неприличным. Родители могли заказать индивидуальный или совместный портрет. Дедушка, видимо, стал фотографироваться только после начала Первой мировой войны, так как на всех снимках он в военной форме. Сохранилось несколько фотографий Марии Дмитриевны, но ни одного семейного портрета мы так и не нашли, что, впрочем, неудивительно. Есть общая фотография всех трех детей Ясюковичей, сделанная, вероятно, в 1905 или 1906 году. Девочки стоят в одинаковых платьицах; Ирина держит в руках соломенную шляпку, а Дмитрий в традиционном матросском костюмчике положил руку на левое плечо Марии Магдалины. Фотограф, видимо, велел им встать рядом: жест младшего брата кажется естественным, ласковым и не постановочным. Но все же очевидно, что счастливой семьей Ясюковичи не были. Вероятно, поэтому Дмитрий не захотел вернуться в родной город и дом, когда у «бывших граждан» наконец появилась такая возможность. Его друг, князь Никита Никитич Романов[5] был первым потомком российской императорской семьи, приехавшим в СССР после долгого пребывания в эмиграции. К нему приставили старшего гида из «Интуриста», который не отходил от него ни на шаг и запретил заходить в церкви. Никита Никитич и многие другие друзья отца, эмигранты, побывавшие в СССР, уговаривали его съездить на родину, но он всякий раз отказывался и утверждал, что лучше запомнит Россию такой, какой она была до революции. Возможно, виной всему семейная травма, и по той же причине тетя Ирина много рассказывала внучкам и их семьям о жизни после революции, но совсем мало – о детстве на Шпалерной улице. Возникает вопрос: счастливым ли было детство отца и его сестер? И если нет, не в этом ли причина отцовского нежелания вспоминать о прошлом?
Мария Дмитриевна Ясюкович
(Диллениус), 1895
Наталья Яковлевна Диллениус.
Россия, Санкт-Петербург, 1897
Ирина и Мария Магдалина Ясюкович.
Россия, Санкт-Петербург, 1898
Дмитрий Ясюкович.
Россия, Санкт-Петербург, 1905
Ирина, Мария Магдалина и Дмитрий Ясюкович.
Россия, 1907
Ирина и Мария Магдалина Ясюкович.
Россия, Санкт-Петербург, 1908
Георгий Александрович Колюбакин.
Россия, 1910
Мария Магдалина Ясюкович.
Россия, Петроград, 1915