Сейчас причинно-следственная связь между двумя мировыми войнами настолько очевидна, что в будущем историки наверняка будут считать их единым катастрофическим событием, ознаменовавшим безвозвратный поворот в эволюции западной цивилизации. Они, без сомнения, отметят, что христианство – духовный и культурный признак этой цивилизации – не помешало человечеству творить ужасные вещи. Для Ясюковичей период между двумя войнами ознаменовал момент, когда от старинного семейного древа отломилась одна из ветвей и семья разлучилась. Воссоединиться она смогла лишь спустя десятилетия.

Ветвь, о которой пойдет речь в этой главе, – тоже прямые потомки Игнатия Андреевича и его жены Боны Белопетрович, живших в конце XVIII века в городе Ковно (современный Каунас) в Литве, которая тогда была территорией Российской империи, а прежде принадлежала к Речи Посполитой. У Игнатия Андреевича было пятеро братьев; четверо не оставили потомства, а потомки еще одного – Ивана – недавно дали о себе знать, о чем рассказано в приложении к этой книге.

Это счастливое открытие стало результатом трудов, предпринятых мной, чтобы рассказать эту историю, и я был вознагражден знакомством со своим самым молодым двоюродным родственником – Марцином Ясюковичем. Его семья, жившая на территории современной Литвы, Польши и Беларуси, тоже пережила тяготы революции и войны. Но поскольку один из сыновей Игнатия, Станислав, как и многие его соотечественники, решил делать военную карьеру в Российской императорской армии, у этой ветви семьи появился российский «якорь», привязавший ее к столице Российской империи.

Еще одним якорем в разнообразном этническом ландшафте стало создание крупного промышленного комплекса в порту Каменское на Днепре; его в сотрудничестве с польскими инженерами основал другой сын Игнатия Андреевича, тоже Игнатий. Мы уже знаем, что впоследствии этот комплекс стал крупнейшим сталелитейным и металлургическим предприятием Восточной Европы. О нем подробно рассказано в книге профессора Слоневского «Игнатий Ясюкович – имя в истории». Потомки Игнатия Игнатьевича сохранили контакт с нашей ветвью семьи через мою тетю Марию Магдалину, а ее внучка Софи Вариллон, моя двоюродная племянница, стала одной из главных моих помощниц в написании этой книги.

Тяготы войны не объясняют, почему мой отец все это время молчал о том, что поддерживал связь с двумя сестрами в период после революции и до начала Второй мировой. Мы с сестрой смогли узнать о судьбе нашей тети Марии Магдалины лишь после войны, когда отец взял на себя ответственность за племянницу Дануту, которая тогда училась в Лондоне.

Я встречался с Марией Ясюкович (в девичестве Бишевская, мы называли ее тетей Марией) в Лондоне, куда мы ездили с отцом примерно в 1950 году. У нее был магазин модных шляпок на улице бутиков Бичем-плейс; она по-прежнему жила под псевдонимом Степневска, а в ее доме в Патни собирался весь цвет польского эмигрантского общества. Она ничего не знала о судьбе своего мужа Станислава, получившего срок после «Процесса шестнадцати». Никто ни разу не упомянул Ирину или Галину. Мы поверили отцу, который смутно намекнул, что во время Гражданской войны они погибли.

Моему отцу было сорок три, когда Штаты вступили во Вторую мировую войну после нападения Японии на Перл-Харбор 7 декабря 1941 года – президент Рузвельт в выступлении перед Конгрессом назвал этот день «днем позора». Отца могли забрать на фронт, но в White, Weld & Co решили, что, как старейший партнер фирмы, он должен остаться и продолжать работать. Нью-Йорк наводнили беженцы из Европы, особенно из Франции; немецких евреев тоже прибыло очень много.

У White, Weld & Co было немало клиентов из эмигрантского сообщества, с которыми банк сотрудничал, еще когда мой отец заведовал парижским филиалом. Управление финансовыми делами занимало все его время, и эти клиенты часто приходили к нам домой, в Bittersweet – так назывался наш особняк в Локуст-Валли на Лонг-Айленде. На Лонг-Айленде мы снимали дом в Уитли-Хиллс, Уэстбери; затем переехали в дом по соседству с клубом Piping Rock в Локуст-Валли. Этот особняк принадлежал Джону Литту; там зимой мы катались на коньках по замерзшему бассейну, там играли с нашей большой белой собакой Бьянко.

В 1942 году дом на территории клуба купили, а мы с сестрой пошли в начальную школу в Грин-Вэйл, куда отправляли своих детей состоятельные семьи с Северного побережья Лонг-Айленда, так называемые «олд мани». Отец ездил на Уолл-стрит из Локуст-Валли в клубном вагоне, оснащенном баром и столом для игры в нарды; ему прислуживали чернокожие стюарды. Мы с сестрой Арианой по-разному переживали интеграцию в это эксклюзивное общество: она всегда держалась с уверенным изяществом и даже научилась извлекать выгоду из своего экзотического происхождения, а мне приходилось нелегко, я остро чувствовал свою «иностранность».

После описанных в предыдущей главе чудовищных лишений и травм Второй мировой, которые пережила Европа, мне трудно вспоминать относительные мир и безопасность, в которых жили американцы во время войны: разница слишком велика. Разумеется, к ним постоянно пробивались новости о погибших на европейском и тихоокеанском фронтах. Число жертв существенно (почти в четыре раза) превосходило потери США в Первой мировой войне, в которой Америка участвовала недолго – всего два года.

В США лишения были, но не такие суровые: у нас ввели ограничения на покупку топлива, из магазинов исчезли многие товары первой необходимости, и в массовой культуре доминировала военная тема. Мы, дети, собирали резину на переработку – из нее изготавливали шины для военных автомобилей. Тихоокеанский театр военных действий освещался в американских СМИ подробнее европейских событий, но я помню, что родителей намного больше тревожило происходившее по ту сторону Атлантического океана. В оккупированном Париже жила сестра нашей матери Жермен, тетя Мен, как мы ее называли; там же осталась наша бабушка по материнской линии.

Сейчас, после падения коммунистического режима, две крупнейшие мировые державы – Россия и США – живут примерно одинаково и относительно мирно; но невозможно без содрогания представлять себе разительный контраст обстоятельств, в которых оказались в 1941 году сорокапятилетняя Ирина, попавшая в тюрьму в Центральной Сибири, и ее брат, сорокатрехлетний Дмитрий, который в то время играл в гольф в одном из самых фешенебельных клубов США. Невозможно не испытывать горьких эмоций, думая о том, что всего за несколько лет до этого Галина пряталась от НКВД в сибирском лесу, а ее двоюродные брат и сестра жили в комфортном особняке на Лонг-Айленде.

Что бы мы чувствовали, если бы знали об этих обстоятельствах тогда? Отец не мог знать об аресте Ирины в 1938 году. В то время у Ирины даже после освобождения в 1946 году не было возможности сообщить о себе брату.

Мы никогда не были близки с отцом настолько, чтобы подмечать все перемены в его поведении и эмоциональном состоянии, которые могли быть вызваны отсутствием новостей.

Я до сих пор помню, как завыли пожарные сирены в нашем районе в день капитуляции Германии 8 мая 1945 года, когда закончилась война в Европе, а потом еще раз, 9 августа – в честь окончания военной кампании в Тихоокеанском регионе. Внимание американцев было приковано ко второму фронту, возможно, из-за потрясшего мир испытания атомной бомбы. Потери Штатов в Европе (213 тысяч погибших) превосходили потери на Тихоокеанском фронте (162 тысячи человек).

Вероятно, именно из-за нападения на Перл-Харбор, ставшего причиной вступления в США в войну, в которой Штаты могли бы и не участвовать, победа над Японией казалась американскому народу важнее. Тем не менее общие потери США во Второй мировой меркнут в сравнении с миллионами погибших советских граждан. Большинство американцев далеко не сразу осознали эту разницу в масштабе пережитых страданий. Поскольку война практически никак не затронула наше повседневное существование, мы с сестрой мало что знали о послевоенных проблемах, с которыми столкнулась Европа.

Но вскоре визиты бабушки и тети Мен открыли нам глаза на тяготы жизни в период нацистской оккупации. Тогда мы, разумеется, даже не догадывались, что наша тетя Ирина жива, и не знали, что случилось с нашей тетей Марией Магдалиной; мы не проявляли любопытства к эпохальным событиям, происходившим в то время в Восточной Европе: началу холодной войны, блокаде Берлина, берлинскому воздушному мосту.

По традиции нашего американского окружения после девятого класса Ариану отправили в женский пансион Westover в Коннектикуте, меня – в академию Deerfield в Массачусетсе. Там мы получили воспитание и переняли манеры и лоск привилегированных слоев общества, обучавших своих детей в лучших частных школах, как правило, в Новой Англии.

Мы стали интересоваться карьерой отца, которая стремительно шла в гору. Он убедил партнеров взять под контроль новый инвестиционный банковский концерн в Каракасе, столице Венесуэлы. После открытия обширных офшорных месторождений нефти Венесуэла переживала экономический бум; в то время в стране правил «мягкий диктатор» Перес Хименес, и крупные американские корпорации охотно инвестировали в местную экономику. Концерн La Financiera Venezolana финансировал этих инвесторов облигациями с плавающими ставками в местной валюте – боливарах, которые помещали в пенсионные фонды нефтяной компании.

Эта схема – один из первых примеров инновационных технологий, благодаря которым международная франшиза White, Weld & Co добилась успеха в послевоенные десятилетия. Дмитрий привлек к работе команду под руководством талантливого молодого швейцарца Робера Женилляра; тот расширил европейскую и ближневосточную сеть филиалов компании, основанную Дмитрием и Жаном Каттье, и White, Weld & Co стал одним из крупнейших инвестиционных банков мира.

В начале 1950-х годов Дмитрий часто летал в Европу: он занялся восстановлением активов в лондонском филиале компании, который не закрыл в начале войны, хотя его партнеры об этом не знали. Филиал находился в здании Gerling Global в Корнхилле, районе лондонского Сити, которому удалось практически избежать разрушений во время бомбардировок города. Филиал торговал зарубежными облигациями и акциями; его управляющим был Джон Раш. Раша не взяли в армию по возрасту, но в годы войны он служил в добровольческом пожарном отряде и гражданской противовоздушной обороне.

Вскоре я начал сопровождать отца в поездках в Лондон и Париж и тогда узнал о судьбе нашей тети Марии Магдалины, поскольку Дмитрий взял на себя обязательства поддерживать ее дочь Дануту, свою племянницу; она в то время училась на медсестру. Несмотря на тяжелое детство, Данута выросла жизнерадостной девушкой, а с ее медсестринской карьерой даже связаны пара забавных случаев. Так, когда ее отправили на практику в больницу, она устроила вечеринку в своей комнате в общежитии, пригласив в том числе интернов-мужчин. Это считалось вопиющим нарушением правил. Я запомнил этот случай, потому что отец тогда летал в Лондон и умолял начальницу общежития не исключать Дануту. Но ее все же отчислили. Поскольку моя беспечная студенческая жизнь была полна таких же рисков не окончить академию, я утешился знанием, что моя двоюродная сестра также столкнулась с дисциплинарными взысканиями за плохое поведение. Но вскоре отец снова полетел в Лондон, в этот раз – на свадьбу Дануты с французом Полем Вариллоном, чья семья имела отношение к лионскому производителю шелков и модных тканей Bianchini Ferrier. Это было счастливое событие в жизни Дануты, которую я тогда считал единственной родственницей по этой линии, так как не догадывался о существовании тети Ирины и ее дочери Галины, живших в России.

Некоторое время Данута с Полем жили в Париже; Поль работал со знаменитыми парижскими кутюрье, престижными клиентами Bianchini Ferrier. В начале 1960-х наши родители купили и отреставрировали исторический особняк в пригороде Парижа Санлисе, старой столице Франции. Интерьер старинного здания прекрасно сохранился. Мы стали часто видеться с Вариллонами, и их дочь Софи очень помогла мне в написании этой книги, так как ей тоже не давало покоя отсутствие информации о бабушке Марии Магдалине.

В послевоенные десятилетия семья моего отца Дмитрия Михайловича жила в комфорте в США и Европе, и отец не горел желанием добавлять новые подробности к скупому рассказу о своем детстве и драматических последствиях, которыми обернулась для его родных Октябрьская революция. Я же начал по разным причинам интересоваться нашей связью с Российской империей.

На школьных и университетских каникулах (и в свободное от светских вечеринок время) я часто бывал у второй жены моего деда, Антонины, которая возглавляла международный отдел Нью-Йоркской публичной библиотеки. Там я изучил особенности наследственной системы польского и литовского дворянства и узнал о понятии дворянского герба, который может принадлежать нескольким семьям.

На стене в отцовской спальне висела обрамленная копия страницы из какого-то учебника. На ней был изображен наш герб (ключ на голубом фоне и шлем с плюмажем из перьев) с подписью «Jasienczyk», которая сперва сбила меня с толку. Из пыльных учебников по геральдике я узнал, что это наш герб, который мы делили со ста тридцатью другими дворянскими семьями, в том числе с татарским княжеским родом Ширинских. Герб впервые упоминается в XV веке и связан с периодом объединения польского и литовского дворянства при Речи Посполитой. Лишь после того, как я спросил об этом гербе, отец показал мне нарисованное от руки генеалогическое древо нашей семьи, которое составила моя двоюродная бабушка Евгения Станиславовна Красовская на основе своих исследований в Вильнюсе, где ее муж был уездным предводителем дворянства. Я также начал читать об интеграции Литовского и Польского княжеств в Российскую империю и о знаменитых поляках, сыгравших значительную роль в российской истории – например, Станиславе Понятовском, современнике Екатерины Великой.

Отец рассказал, что когда его окрестили Дмитрием, его польская тетушка (вероятно, Анна Игнатьевна Сволинска) с насмешкой произнесла: «Я знаю только одного поляка с именем Дмитрий – Лжедмитрия». Она имела в виду свергнутого с трона самозванца, появившегося в Польше в 1601 году в так называемое Смутное время; он назвался царевичем Дмитрием Ивановичем, сыном Ивана Грозного[17], и при поддержке поляков захватил российский престол.

Помню, мне стало очень интересно, каким образом наша литовско-польская семья оказалась на военной службе у российского императора, и именно Тоня объяснила мне космополитичную природу российской государственной службы: в дипломатическом корпусе было много балтийских немцев, а среди офицеров Императорской армии – поляков, литовцев, финнов, шведов, румын, грузин и татар.

Отец подружился с канадским историком Марвином Лайонсом, и это усилило мой интерес к нашему российскому происхождению. Лайонс учился в Университете Калифорнии и там познакомился с русскими эмигрантами, например, Иваном Путятиным, чей нью-йоркский родственник Майкл был моим знакомым. Лайонс считал эмигрантскую судьбу очень романтичной (голливудское кино 1920–1930-х годов укрепляло этот стереотип): он изучил обширный архив материалов из дореволюционной России, хранившийся в Институте Гувера, и на всю жизнь «заболел» темой русских эмигрантских семей: это превратилось для него почти в одержимость.

Когда отец с ним познакомился, Лайонс как раз начинал работать над своим главным трудом – биографическим словарем Кадетского корпуса. Это стало делом всей его жизни, и мой отец ему помогал. В 1960-е годы архивы по истории Первого Кадетского корпуса находились во владении одного бывшего воспитанника, страдавшего от старческого слабоумия. Он жил в доме престарелых в окрестностях Парижа, куда часто отправлялись на старости лет российские эмигранты. Отец поехал к нему в надежде, что он отдаст архивы профессору Лайонсу.

Поначалу этот джентльмен отказался на том основании, что Лайонс был евреем. Но отец возразил, что его собеседник наверняка обращается за консультацией к еврейским докторам – так почему бы не позволить еврейскому ученому, глубоко заинтересовавшемуся историей Кадетского корпуса, написать о нем исследование? Разве кому-то еще придет в голову писать на столь редкую тему? В итоге престарелый бывший кадет согласился, и Лайонс получил архивы.

Вспоминая о том времени, я по-прежнему недоумеваю, почему вспыхнувший у меня живой интерес к старой России, которую отец был вынужден покинуть, не побудил его рассказать правдивую историю тети Ирины. Лайонсу удалось отыскать около двадцати бывших воспитанников Кадетского корпуса, в том числе четырех кандидатов в пажи, среди которых был и мой отец. Лайонс организовал обед в Лондоне, на который пришли несколько бывших пажей. Меня тоже пригласили. Помню, там отец встретил своего однокашника, с которым не общался с 1915 года, и они беседовали так, будто расстались только вчера.

Ассоциация русского дворянства в Америке устраивала ежегодный бал в отеле Sherry Netherland в Нью-Йорке, и мои родители всегда бронировали там стол. Управляющий отелем полковник князь Сергей Оболенский исполнял танец с саблей. Во время войны он служил в парашютном полку США и был в потрясающей спортивной форме. На балу обычно присутствовал кто-то из членов императорской семьи, и я хорошо помню друга моего отца, князя Никиту Никитича Романова, который женился на американке Джанет Шонвальд. Мы виделись с ними, когда приезжали во Флориду.

Эти встречи усиливали мой интерес и любопытство. Но отец никогда не был общительным человеком, и я заметил, что после визитов русских друзей он не хотел продолжать разговор. Разумеется, отец с друзьями говорили по-русски, но в присутствии моей матери переходили на французский или английский. Мне хотелось спросить: «Твой друг такой интересный человек… как вы познакомились в Петербурге?» Но если я спрашивал, отец отвечал очень коротко и менял тему. Никита родился в Париже в 1923 году; они с отцом познакомились в Нью-Йорке, но он знал отца Никиты, князя Никиту Александровича – тот тоже работал на Уолл-стрит.

В Рокбрюне, на французской Ривьере мы заходили к ним в гости. Этот визит мог бы побудить отца рассказать, что генералу, его отцу и моего деду, вручал орден сам император в Царском Селе. Но он и об этом не упомянул.

Итак, семья Дмитрия жила в Америке, бывала в престижных местах, вращалась в высшем обществе, а его дети учились в лучших американских школах. Но его сестра Мария Магдалина не выдержала ужасов войны и наложила на себя руки, а другая сестра, Ирина, вышла на свободу после восьмилетнего тюремного заключения в Сибири и потихоньку возвращалась к жизни в период поздних сталинских репрессий.

Отец не мог не думать о Марии Магдалине и ее трагической истории, так как теперь отвечал за ее дочь. Мы старались как можно больше общаться с нашей двоюродной сестрой. Во Франции мы часто виделись с семьей Дануты; ее дочь Софи была примерно одного возраста с нашей дочерью Татьяной, они стали близкими подругами. Но в разговорах с нами Данута избегала говорить о родителях. Лишь когда я писал свою первую книгу, «Две жизни», я осмелился спросить, как звали ее отца. Для многих выходцев из Восточной Европы жизнь на Западе оказалась спокойной и комфортной; им не хотелось портить ее воспоминаниями о революции и войне.

Война принесла Советскому Союзу чудовищные разрушения и много человеческого горя. Засухи, голод, эпидемия тифа, чистки, демографические проблемы – дефицит мужчин составлял более 12 миллионов – в таком мире оказалась тетя Ирина, выйдя из заключения в Сибири.

Пятилетки по восстановлению экономики затрагивали в основном военный комплекс и тяжелую промышленность. До конца репрессий было еще далеко. Близкий соратник Сталина Андрей Жданов внедрил программу по демонстрации превосходства социализма над капитализмом; ее частью стали чистки в сфере культуры, нацеленные на интеллектуалов и представителей творческих профессий. Даже научные достижения рассматривались сквозь призму политики. В СССР настала эпоха, когда людям приходилось быть тише воды, ниже травы, чтобы выжить.

В Курской области, где Галина трудилась врачом, у нее всегда было много работы: война и лишения подкосили здоровье нации. Галина жила в селах Новоивановке и Расховце, а потом обосновалась в Судже. Со временем она стала главным терапевтом Курской области. К ней приезжали пациенты со всего региона; она была очень популярным врачом, все хотели попасть к ней на прием.

Внук Галины Александр Семенов вспоминает, как выходил с ней на улицу, и все ей улыбались. В маленьком городе она лечила всех, и в эпоху дефицита, когда товары покупали на черном рынке или «доставали» через знакомых, в благодарных пациентах не было недостатка. Но Галина была не просто активно практикующим врачом. Как и ее отец Георгий Колюбакин, она занималась исследованиями и публиковала статьи в медицинских журналах. Ее знали далеко за пределами Суджи. Она получила много военных наград и была удостоена ордена Трудового Красного Знамени за большие трудовые заслуги в области здравоохранения.

Александр полагает, что брак его бабушки и дедушки не был идеально счастливым. Их разделяла пропасть в происхождении. Несмотря на тяготы жизни, Ирина и семья Натальи фон Рингель смогли дать Галине образование, которое обычно получали девочки ее круга до революции. В частности, она знала французский язык. У ее мужа Ивана был природный ум, он был очень любознателен, много читал, но закончил всего семь классов школы, получить хорошее образование не позволили обстоятельства. У Ивана было одиннадцать братьев и сестер, после войны осталось пятеро человек.

В послевоенные годы Иван работал начальником по снабжению на обувной фабрике, в шестьдесят лет вышел на пенсию и занялся домом и садом. Зарабатывала Галина; она же, бесспорно, была главой семьи. Она была постоянно занята, часто уезжала, поэтому, вернувшись из тюрьмы, Ирина стала вести хозяйство. Когда Галина вышла на пенсию, она отдавала всю свою нерастраченную материнскую любовь внукам, потомкам Людмилы (Люси) и Аллы. Людмила родилась 2 января 1947 года; Алла – 27 августа 1948 года.

Всю жизнь Галина боялась, что тайна ее происхождения раскроется. Репрессии продолжились и после смерти Сталина (он умер в 1953 году). Холодная война стала оправданием для ужесточения ограничений; власти опасались конфликта с Америкой. Отменили свободы, дарованные церкви и крестьянам во время войны. Связь с «бывшими людьми» по-прежнему приходилось скрывать.

Детям сказали, что их бабушка – тетя их мамы: эту легенду Галина придумала для своей защиты еще в Тулуне. Алла вспоминает, что ей и ее сестре уже было лет по двадцать, когда им рассказали, кем им приходится Ирина. Тем, кто никогда не жил в Восточной Европе в XX веке, будет трудно понять, зачем скрывать личность: в Америке так делают только беглые мафиози. Но в нашей истории целых два таких случая: Ирина и Галина скрывали свое происхождение, боясь репрессий; тетя Мария Ясюкович опасалась того же, будучи женой польского политика, арестованного в Москве.

Пока Ирина жила с семьей в Судже, она проявляла интерес к образованию внучек, но хотя она бегло говорила по-французски и довольно сносно – по-английски и по-немецки, она не стала обучать девочек иностранным языкам, ведь знание языков все еще считалось признаком «бывшего человека».

Дочери Галины родились в Расховце, селе в Курской области, где она устроилась на первую после института работу. Обе девочки хорошо учились; Людмила окончила школу с серебряной медалью. Бабушка Ирина возила их в Москву поступать в университет: Людмила поступила в 1965-м, Алла – годом позже. Их поселили в одном общежитии. Но предшествующие этому годы накануне смерти Сталина и сразу после нее вряд ли были легкими для моей тети Ирины и ее семьи.

С началом холодной войны страна оказалась в еще большей изоляции, но население, вынужденное заботиться о собственном выживании, не слишком интересовалось проблемами и поворотами международной политики. Галине повезло: она получила востребованную профессию и смогла избежать преследований, продолжавшихся и после окончания войны. В результате многие лишения ее семьи не коснулись. Девочки смогли поступить в университет.

На момент смерти Сталина экономика страны находилась в плачевном состоянии; объемы сельскохозяйственного производства упали до небывало низких показателей. Но с наступлением хрущевской оттепели ситуация постепенно стала налаживаться. Укрепив свое положение типичными для советских политиков властными методами, Хрущев провел сельскохозяйственную реформу, реабилитировал политзаключенных и до определенной степени стабилизировал международные отношения. В 1969 году тетя Ирина смогла съездить в Ленинград, свой родной город, где не была сорок лет. Она прошлась по Невскому проспекту и прогулялась по Летнему саду.

Дойдя до набережной Кутузова, она остановилась возле своего старого дома. Она могла бы зайти в свою прежнюю квартиру, но позже призналась родным, что не осмелилась – боялась разочароваться.

Тем временем семья брата Ирины – Дмитрия, моего отца, в 1950-е и 1960-е годы жила совсем другой жизнью. Если представить, что название нашего семейного особняка – Bittersweet, «горькая радость» – имеет символическое значение (он назывался так еще до того, как мы его купили), в нашей американской жизни «сладкого» было чересчур, а вот слово «горький» даже близко не описывает всего, с чем пришлось столкнуться нашим родственникам, оставшимся в России.

С успехом и расширением международной франшизы White, Weld & Co мой отец фактически переехал в Европу, и когда мы с сестрой достигли возраста, в котором принято покидать родительское гнездо, наши отец и мать изменили образ жизни. Они продали Bittersweet, купили и отреставрировали особняк XVI–XVIII веков рядом с замком Шантийи в Санлисе, во Франции, и построили дом на острове Юпитер в Хоб-Саунде, Флорида. Еще у них была квартира на Семьдесят девятой улице на Манхэттене.

Дом в Судже, где жили Иван Петрович Сиделев, его жена Галина Колюбакина, теща Ирина Колюбакина (в девичестве Ясюкович) и две дочери – Людмила и Алла, мог бы целиком поместиться в любом из наших домов. Я пишу об этом, хотя, безусловно, две ветви нашей семьи не могли чудесным образом воссоединиться даже в 1960-е годы. Но контраст обстоятельств, в которых мы оказались, не дает мне покоя.

Мне особенно болезненно это осознавать, когда я вспоминаю, каким беспечным, избалованным и безответственным юношей был в то время; меня дважды отчисляли из Гарварда за провинности, рассказывать о которых слишком утомительно. В первый раз все закончилось «ссылкой» в Лозанну, где я жил в полном комфорте и работал в банке-корреспонденте White, Weld & Co. Там я познакомился со своей будущей женой, девушкой из колониальной Африки, выросшей на ферме в Южной Родезии; ее отправили в Швейцарию учить французский. После второго отчисления из Гарварда (в первый раз меня взяли обратно) я вступил в Корпус морской пехоты США, и там из меня, как говорится, сделали мужчину.

Моя сестра Ариана вышла замуж за Эдриана Рида, старшего из четырех братьев. Их родители, мистер и миссис Джозеф Вернер Рид из Гринвича, Коннектикут, были старыми друзьями наших родителей – возможно, даже старейшими, так как Дмитрий познакомился с Джозефом вскоре после приезда в Нью-Йорк. Другим нашим знакомым из Гринвича был Джон Барратт, ставший лучшим американским другом моего отца и моим крестным.

Риды сделали состояние на горнодобывающей промышленности и недвижимости в Колорадо; миссис Рид была из Прайоров – семьи, владевшей оружейной компанией Remington. Как было принято тогда в американском высшем обществе, Риды говорили по-французски и были очень рады познакомиться с моей матерью, Дениз, когда та стала невестой Дмитрия. Джозеф Вернер Рид родился во Франции: его родители путешествовали по Европе и жили там некоторое время. В 1929 году Риды нашли почти необитаемый остров (на самом деле это была просто полоска песка с редкой растительностью) в Хоб-Саунде, Флорида, примерно в 65 километрах от Палм-Бич. Это был остров Юпитер; они застроили его и превратили в один из самых живописных эксклюзивных зимних курортов США. Этот остров сыграл в нашей жизни большую роль; на склоне лет наши родители там зимовали.

Мы также много отдыхали в Санлисе, и наши дети – а у нас родились еще два сына, Майкл и Николас, – были в восторге от церемонного образа жизни их бабушки и дедушки. Они воспринимали это как театр. Моя мать Дениз к тому времени стала больше американкой, чем француженкой, и считала, что после войны Франция изменилась к худшему.

Она привыкла к удобству повседневной жизни в Америке, и дом в Санлисе казался ей некомфортным. Я говорю об этом потому, что, знай она об условиях, в которых жила сестра ее мужа и ее родственники в СССР, она бы прикусила язык и не стала бы жаловаться на «неудобства», которые ей досаждали во Франции, где у нее был повар, дворецкий и две горничных. Отец ездил на работу в парижский офис White, Weld & Co, находившийся на улице Техран: Санлис с Парижем соединяла железнодорожная ветка, и путь занимал совсем немного времени.

В гости к моим родителям часто приезжали тетя Мен и ее муж Пьер Дюбо, а также Вариллоны – Данута и Поль. Мать и отец часто принимали гостей. В районе Санлиса и Шантийи собралось очень космополитичное общество. Но потом я узнал, что наши близкие родственники тоже жили поблизости, и отец их навещал. Речь о родных второй жены нашего деда, Антонины Викторовны Сыромятниковой: дети ее сводной сестры жили в престижном пригороде Парижа Нёйи, всего в сорока минутах от Санлиса.

Позже я расскажу, как мы воссоединились с этими родственниками – и все благодаря Алле Семеновой, которая связалась с профессором Слоневским и бросила камень в пруд истории нашего рода, всколыхнув ее темные воды. Я говорю об этом сейчас, потому что, узнав, что Дмитрий навещал этих родственников, когда жил в Санлисе, я, к своему недоумению, понял, что он никогда не приглашал их к нам и не знакомил с нами. Более того, он помог одному из юных членов семьи Антонины Викторовны получить степень магистра делового администрирования в Уортонской школе бизнеса, устроив его на стажировку в White, Weld & Co в Нью-Йорке. Но почему он скрывал от нас существование родственников Тони, которую мы все обожали?

В 1970-е годы здоровье отца стало ухудшаться. В Американском госпитале в Париже ему сделали неудачную операцию на простате; начались проблемы с позвоночником, и в 1980-х он передвигался главным образом на инвалидной коляске. Дом в Санлисе решили продать. Время для этого выбрали неподходящее, так как после вступления в президентскую должность социалиста Франсуа Миттерана цены на недвижимость во Франции обрушились.

Теперь наши родители зимовали в Хоб-Саунде во Флориде, а летом жили в маленьком доме в Локуст-Валли, в деревне, где выросли мы с сестрой и где находился наш особняк Bittersweet, о продаже которого мать горько жалела. В последние годы жизни разум Дмитрия начал слабеть, он страдал от старческой деменции. Моя дочь Татьяна часто ездила на каникулы к бабушке и дедушке во Флориду и с горечью наблюдала за состоянием деда и за тем, как ухудшались его отношения с бабушкой Дениз, которая, не считая слабого зрения, отличалась крепким здоровьем.

Но больше всего поразило Татьяну то, что дед начал путать своих русских родственниц. Он считал Ариану и Татьяну русскими – они были очень похожи. Ему нравилась компания Татьяны (хотя, когда мы были маленькими, он не жаловал нас общением), но он часто называл ее Арианой или Ириной. Ариану путал с Татьяной или Ириной.

О Марии Магдалине он не упоминал вовсе, но об Ирине явно думал часто. Полагаю, времена и поколения в его голове перепутались. Со мной он обсуждал международные события и политику и предсказывал, что революция приведет к катастрофическим последствиям, как будто мы находились в России; он не понимал, что все это уже случилось. «Железные дороги встанут, – говорил он, – наступит полный хаос».

Он просил меня защитить семью, и я точно помню, как он сказал: «твою маму, Ариану, Татьяну и Ирину». Я растерялся. Когда я спросил: «А как же тетя Мария Магдалина?» (зная, что она умерла), отец ответил: «Она в безопасности». В то время, как и все другие члены нашей семьи, я считал, что Ирина умерла. Я решил, что отец имеет в виду, что смерть положила конец страданиям Марии Магдалины, но мне было непонятно, почему он не сказал того же об Ирине.

Теперь я понимаю, что он знал или бессознательно чувствовал, что Ирина все еще жива. Но как? Если он знал об ее аресте в 1938 году и больше не получал от нее вестей, то наверняка решил, что она умерла в тюрьме, как многие жертвы сталинского террора, который продолжался даже после его смерти. Татьяна стала актрисой, драматургом и кинорежиссером и написала пьесу об этом времени, обратившись за помощью к дедушке и бабушке. Пьеса называлась «Жизнь медведя». Дмитрий коллекционировал игрушечных медведей. Моя английская театральная труппа из Прованса поставила длинный отрывок из этой пьесы, где я сыграл собственного отца в инвалидной коляске. Это был невероятный опыт.

История связи нашей семьи с Нечволодовыми, родственниками Тони, второй жены моего деда, очень запутана, и в ней не обошлось без «французского связного». Все началось с того, что француженка по имени Бланш Анн Амели Флоран из Безансона, 1870 года рождения, вышла замуж за русского по фамилии Сыромятников; мы думаем, его звали Виктор, но не знаем его отчества. Сыромятниковы были купцами первой гильдии из Сызрани, города на Волге в юго-восточной части России.

Купеческое сословие в Российской империи делилось на три гильдии в зависимости от рода занятий. Купцы первой гильдии занимались оптовой и международной торговлей и обладали особыми привилегиями. Например, они могли владеть повозкой, запряженной четырьмя лошадьми, носить саблю и форму своей губернии. Могли становиться градоначальниками и банкирами и достигать восьмого ранга в «Табели о рангах» после двенадцати лет службы, когда им присваивалось почетное звание «коммерции советника». В некоторых случаях купцам жаловали дворянство. В Сызрани есть большой особняк в псевдоготическом стиле, построенный на деньги Сыромятниковых; сейчас его отреставрировали и присвоили ему статус памятника архитектуры. (Известен также знаменитый инженер Сыромятников, который участвовал в подготовке первых космических полетов в СССР.) Неизвестно, где состоялось бракосочетание Сыромятникова и Бланш Флоран – в России или во Франции. В Санкт-Петербурге того времени существовала многочисленная французская диаспора; в Париже тоже жило много русских. У супругов родились две дочери, Людмила и Антонина – наша сводная бабушка Тоня.

Людмила вышла за Леона (Льва) Сергеевича Гарганова, преуспевающего российского эмигранта, который родился в Тифлисе в 1881 году и жил во Франции. Он стоял у истоков французской киноиндустрии и основал лабораторию Lianofilm по проявке кинопленки. Он также занимался продюсированием кино и приложил руку к созданию фильма «Битва» (La Bataille) режиссера Николаса Фаркаса, в котором сыграли великие актеры того времени, в том числе молодой Шарль Буайе. Вместе с тем у него были коммерческие интересы в России: до революции ему принадлежал завод по изготовлению промышленных вентиляторов. Гарганов и Людмила могли пожениться и в России, и во Франции, поскольку Леон постоянно перемещался между двумя странами. У них было две дочери, одну тоже звали Людмила, что вносит некоторую путаницу (хотя во Франции ее называли Лалик), вторую – Ариана.

Сестра Людмилы Гаргановой Тоня, которой предстояло стать моей сводной бабушкой, приходилась этим девочкам тетей, и, возможно, именно она подсказала назвать Арианой мою сестру, рожденную в 1933 году. Я предпочитаю эту теорию довольно банальному объяснению, что Ариану назвали в честь популярного романа того времени «Ариана, русская девушка»[18] (его экранизировали не менее четырех раз).

Сыромятников, вероятно, был несколько старше Бланш и отличался слабым здоровьем. Он или был при смерти, или уже умер, когда молодой русский дворянин Вадим Платонович Нечволодов приехал в Париж со светским визитом. Он познакомился с Бланш – видимо, на каком-то французско-русском светском мероприятии, – и у них случился coup de foudre[19], любовь с первого взгляда. В семье никто уже не помнит, была ли Бланш на момент этого романтического знакомства вдовой или еще нет.

Ситуация в целом сложилась неудобная, так как Вадим Платонович был младше Бланш на четырнадцать лет – он родился в 1884 году. Как бы то ни было, красивая вдовушка Бланш Сыромятникова, в девичестве Флоран, и В. П., как называли Вадима Платоновича, поженились, и у них родился сын, Вадим Вадимович. В. П. взял на себя обязательства по воспитанию падчерицы Тони, которая еще не была замужем, и отвез ее в Санкт-Петербург, где она поступила в Смольный институт. Вроде бы Тоня взяла его фамилию, но у меня нет этому подтверждений: мы всегда называли ее просто «Тоня».

По-видимому, Гаргановы тоже жили в Санкт-Петербурге, пока революция не вынудила их бежать во Францию. Наконец, Тоня вышла замуж за моего деда, генерал-майора Михаила Станиславовича Ясюковича; вероятно, это произошло незадолго до Октябрьской революции в 1917 году. Она сказала одному из родственников по линии Гаргановых, что вышла за него «ради стабильности и статуса», но я уверен, что это был брак по любви. Тоня была веселой, обаятельной женщиной, в отличие от моей бабушки Марии Дмитриевны (в беседах с внучкой Аллой Ивановной Ирина очень сдержанно отзывалась о матери и всегда называла ее по имени-отчеству).

Нечволодовы – старинный дворянский род, хорошо проявивший себя на военной службе. Генерал-лейтенант Платон Платонович Нечволодов, отец В. П., занимал в Российской императорской армии пост, соответствующий начальнику генштаба. У него было трое братьев, и двое – Михаил и Александр – получили звание генерал-майора. О них упоминает Солженицын в романе «Август четырнадцатого».

Михаил участвовал в прорыве немецкой обороны в битве при Танненберге[20]; его отряд попал в окружение, и ему пришлось отбиваться от немцев, чтобы присоединиться к основному войску. Александр был историком, автором нескольких военно-исторических трудов. В книге Солженицына он задается вопросом, выживет ли царь. Главной темой романа стала критика неподготовленности российской армии в Первой мировой войне, но у меня есть своя теория: проблема заключалась в отсутствии мотивации воевать, в том числе у правящей верхушки: сам царь не хотел участвовать в войне, но был вынужден это сделать из солидарности с «братьями-славянами» – сербами.

История нашей связи с Нечволодовыми подтверждает поговорку «мир тесен». Генерал-лейтенант Платон Платонович служил управляющим делами Главного артиллерийского управления и начальником Генштаба; он поручил своему сыну Вадиму Платоновичу отправиться в США на переговоры с Remington Arms Company о поставках крупной партии оружия.

Это была та самая компания Remington, которая принадлежала уже знакомому читателю семейству Прайоров: из этой семьи происходила миссис Джозеф Вернер Рид, в девичестве Пермелия Прайор, мать Эдриана, первого мужа моей сестры Арианы. Отец миссис Рид, Сэмюэл Прайор был президентом компании Remington Arms; пройдет много лет, и его внук Сэмюэл Прайор III напишет мемуары и вспомнит, что дед рассказывал, как на завод приезжали русские офицеры. Они разместили большой заказ, но сделка так и не состоялась: у Временного правительства кончились деньги. По настоянию В.П. его супруга Бланш и их семилетний сын Вадим поехали в Америку вместе с ним.

Можно предположить, что Вадима Платоновича отослали из страны нарочно, так как семья не одобряла его брак с вдовой Бланш, которая была намного его старше. Как бы то ни было, когда началась Октябрьская революция, Нечволодовы с маленьким сыном оказались в Америке совершенно случайно и по тем же причинам, что и мой дед, генерал-майор Михаил Станиславович Ясюкович, и его новая жена Тоня. Теперь мы знаем, что они поженились еще в России в период Февральской революции 1917 года, когда царь отрекся от престола и власть перешла к Временному правительству.

В то время никто не знал, чего ждать. После Октябрьской революции Бланш ненадолго вернулась в Петроград и обнаружила, что дворец Нечволодовых отдали под коммуналки. В конце концов семья обосновалась в Сент-Луисе; Бланш умерла в 1931 году, а В. П. дожил до 1972 года. Он сделал карьеру в Universal Match Company и стал почетным гражданином Сент-Луиса. Наша сводная бабушка Тоня называла его «мой брат из Сент-Луиса». Но она никогда не рассказывала о нем подробно, и я узнал историю Вадима Платоновича и Бланш, достойную сюжета мыльных опер, от сына Вадима, Александра, который тоже с любовью вспоминал Тоню, приходившуюся ему тетей.

Эта история неожиданно свалилась на меня примерно в то же время, что и внезапные новости профессора Слоневского о тете Ирине и ее потомках. До этого я уже успел коротко пообщаться с семьей сводного брата Тони из Сент-Луиса. По соседству с нашими родителями в Хоб-Саунде, Флорида, жила одна светская дама из Сент-Луиса. К ней приходил в гости такой же известный в светском обществе человек по имени Полк. Все звали его «Полки», и он знал всех более-менее именитых жителей Сент-Луиса – не самого крупного американского города.

Они пришли к нам на ужин. Я упомянул Нечволодова. «Ну разумеется, я его знаю», – ответил Полки. Оказалось, Вадим Платонович умер. «Но я знаю и его внучку: она вышла замуж за моего приятеля», – продолжал Полки. Видимо, речь шла о дочери Вадима и его второй жены, американки Кэролин Мэйнард Перрин. Я пригласил молодую пару на ежегодный «белый бал» Ассоциации русского дворянства в Америке. Они пришли и поразились, что старые эмигранты, чья слава давно поблекла, все еще могут резво отплясывать. После этого мы не общались.

Но потом сын Вадима, Александр Нечволодов прочитал мою книгу «Две жизни» и был потрясен, насколько схожи обстоятельства прибытия наших семей в США. Мы с Александром связались и обменялись счастливыми воспоминаниями о бабушке Тоне, которую он называл тетей Тоней. Он тоже нашел своих потерянных родственников в России: его сын Николас опубликовал научную работу для финансовой компании Lehman Brothers, которую прочитал его дальний родственник Леонид Нечволодов, российский океанограф из Санкт-Петербурга.

Так мы узнали, что стало с сестрами Тони. Все встало на свои места: мы с сестрой помнили, что Тоня говорила о родных во Франции, и, разумеется, знали о ее сводном брате из Сент-Луиса. Французские родственники оказались многочисленными потомками Лалик: та вышла замуж за Айе д’Агийяра, коллегу своего отца Леона Гарганова по кинобизнесу, и теперь я общаюсь с ее дочерью Изобель Бонт. Ариана вышла за Робера Паскаля, и я поддерживаю связь с их двумя сыновьями – Тьерри и Николя. У Агийяров был дом на Азорских островах, Тоня рассказывала, что останавливалась там; а Паскали жили в Нёйи-сюр-Сен, куда часто ездил наш отец Дмитрий, но не говорил нам об этом ни слова и никогда не приглашал Паскалей в гости в ответ на их гостеприимство.

Нечволодовы и Гаргановы – типичные семьи дореволюционной России; на их примере можно составить портрет империи в период ее заката. Во-первых, российское дворянство было одним из самых космополитичных в Европе, а возможно, и во всем мире. В любой другой стране дворяне почти всегда были ее уроженцами и составляли этнически единый класс, который лишь изредка разбавляли иностранцы. В императорской России большинство дворян русскими не являлись; среди них было много шведов, финнов, датчан, сербов, румын, болгар, поляков, немцев, литовцев и латышей.

Кроме представителей славянских и восточноевропейских национальностей, были и те, кто получил дворянство (или подтверждение дворянского титула другого государства[21]) за заслуги перед Российской империей: шотландцы, голландцы, итальянцы, французы, бельгийцы и многие другие. Встречались среди дворян и потомки татарских ханов, каких после многовекового монголо-татарского правления на юге России в империи было немало.

Военная служба в Российской империи считалась уделом благородного сословия; в Западной Европе не существовало такой традиции. Даже в Британской империи на военную службу отправляли только младших сыновей. В Германии военное дело считалось прерогативой прусского дворянства. Пожалуй, только в Австро-Венгрии различные этнические группы были так же широко представлены в армии, как в России. А коммерческая деятельность Гарганова – пример того, как сгладилась сегментация общества, существовавшая во времена Петра Великого, который запретил дворянам заниматься торговлей. В XIX веке закон изменился, и дворяне получили возможность вступать в первую купеческую гильдию.

К этой гильдии принадлежали Сыромятниковы. В нее входило много мультимиллионеров, самыми известными были Щукин и Морозов, очень состоятельные купцы, торговавшие тканями; они открыли импрессионистов прежде, чем ими заинтересовались другие серьезные покупатели, и собрали обширные коллекции, которые после революции Ленин, разумеется, конфисковал.

Во второй половине XIX века браки между дворянским и купеческим сословием стали более частым явлением; содержать имения дворянам стало накладно, а индустриализация изменила лицо российского общества. Нечволодовы и Гаргановы были более «срединно-русскими» родами по сравнению с Ясюковичами с их литовскими, польскими и белорусскими корнями. Но наша связь с этническими русскими и постоянное присутствие французской крови в истории рода (наша прабабушка по отцовской линии носила фамилию де Бийо, мать – Анри, мать сводной бабушки – Флоран) свидетельствуют об особых культурных отношениях Франции и Российской империи.

Возможно, одна из причин этих особых отношений – в восхищении Екатерины Великой Вольтером, с которым она долго переписывалась. Хотя еще в XI веке дочь великого князя Киевского Ярослава (Ярослава Мудрого), княгиня Анна вышла замуж за французского короля Генриха I. Впрочем, это был первый и последний франко-русский королевский союз. Позже православным российским царям запретили жениться на принцессах римско-католического вероисповедания, и им пришлось искать невест в Германии, где преобладало протестантство. У многих русских семей имелись польские, литовские и французские родственники.

Почему считалось, что православие более совместимо с протестантизмом, чем с католицизмом, загадка. Но я предполагаю, что причина в том, что все королевские браки, в которых один из супругов был католиком, заключал Папа Римский. В нашей семье Михаил Станиславович Ясюкович принял православие, прежде чем жениться на Марии Дмитриевне; его родители были католиками. Карьере в Российской императорской армии религия никак не мешала.

В России также было много лютеран и даже казаков-мусульман. Ирину, Марию Магдалину и Дмитрия крестили в православной вере. Мы с Арианой – католики, так как наша мать – француженка. А Дмитрий наверняка был бы рад узнать, что Русская православная церковь канонизировала членов императорской семьи, причислив их к лику мучеников.

После того как Александр Нечволодов прочел мою книгу «Две жизни» и связался со мной, мы смогли восстановить родословную Тони при содействии его французских родственников. Но это не помогло пролить свет на историю моей тети Ирины. Даже когда с помощью Янека Шленкера, внука Станислава Ясюковича, мы прояснили судьбу тети Марии Магдалины, об Ирине по-прежнему ничего не было известно.

Только профессор Слоневский и Алла Ивановна Семенова смогли нам помочь. Роль этого замечательного профессора в воссоединении нашей семьи столь важна, что я должен представить его обстоятельно, не ограничиваясь упоминанием вскользь.

Александр Слоневский родился 13 августа 1956 года в советском городе Днепродзержинске – том самом порту Каменском, который когда-то построил мой предок Игнатий Игнатьевич Ясюкович. В советское время портовый город на Днепре получил новое очень длинное название в честь печально известного коммуниста Феликса Дзержинского, который остался в истории как основатель ЧК – тайной полиции большевиков. Позже городу вернули первоначальное название. В мае 2015 года президент Украины Порошенко издал указ о сносе всех коммунистических памятников и переименованию мест с соответствующими названиями.

Профессор Слоневский – инженер металлургической промышленности в четвертом поколении, что вполне понятно, учитывая специфику его малой родины. Он начал публиковать заметки об истории своей семьи в местной прессе, а потом написал серию книг о городе, о его прошлом, памятниках и храмах. Всего профессор издал семнадцать книг; одна из них, вышедшая в 2009 году, – «Игнатий Ясюкович – имя в истории», а последняя называется «Белые пятна в истории Каменского-Днепродзержинска». Он, несомненно, любит свой родной город. Несколько лет назад в Каменском поставили памятник Игнатию Ясюковичу; на открытие приезжала моя троюродная тетя Ханна Шленкер, и профессор Слоневский оказал ей теплый прием.

Игнатий Игнатьевич построил в городе православную и католическую церкви, и последняя стала популярным местом паломничества украинских католиков. Как верно выразился Слоневский, Игнатий был отцом Каменского в эпоху российской индустриализации конца XIX века.

Знала ли Ирина об этой истории? Наверняка что-то знала, ведь Игнатий приходился ей двоюродным дедом, у него была квартира в Санкт-Петербурге, и ее дед Станислав Игнатьевич с женой Варварой жили поблизости. Судя по тому, что Мария Магдалина и Нелли Лабунская были близкими подругами в Польше, кузины должны были видеться в Санкт-Петербурге, так как Игнатий был женат на Лабунской.

В наше время семейные встречи запоминаются по фотографиям: все поколения одной семьи, бабушки и дедушки, тети, дяди, двоюродные братья и сестры собираются за праздничным столом на Рождество, а если речь о России, то на Новый год. Но раньше никто не делал снимки на семейных праздниках: семьи чопорно позировали фотографам в специальных фотомастерских. В неформальной обстановке семью могли заснять разве что на даче, где старшие становились рядами на лужайке, а молодые люди рассаживались на траве в переднем ряду.

Сохранилось несколько фотографий Дмитрия с сестрами и друзьями на теннисном корте в невельском имении, местонахождение которого мы так и не смогли определить. Ирина часто вспоминала о доме в Невеле в разговорах с внучкой Аллой и называла его «семейным» – но какой именно семье он принадлежал?

Итак, постановлением Иркутского областного суда от 1958 года Ирина Михайловна Колюбакина была реабилитирована.

Но ведь в 1941 году приговор Ирины отменили, выходит, новый указ лишь подтверждал предыдущий и реабилитировал Ирину, которая уже не считалась бывшей преступницей. После восьми лет заключения это служило слабым утешением. Что удивительно, одновременно с Ириной был посмертно реабилитирован и Анатолий Ильич Аникиев. Какое необыкновенное великодушие! В указе говорится, что Ирина работала бухгалтером в колхозе «Рассвет», но для Ирины это был скорее «закат», ведь ей пришлось провести восемь лет в ссылке.

Рассказав о турбулентных событиях прошлого – двух мировых войнах и десятилетиях напряженной холодной войны – мы приближаемся к относительно безмятежному настоящему. Во время нашего приятнейшего, хоть и порой чересчур эмоционального общения моя двоюродная племянница Алла Ивановна Семенова попыталась унять мое чувство вины по поводу того, насколько разными были жизни моего отца на Западе и его сестры на Востоке.

Алла Ивановна часто говорит, что, несмотря на тяготы послевоенного периода, они с Людмилой жили нормально даже в сложных экономических условиях. Александр, правнук моей тети, вспоминает, каким важным человеком в семье была Ирина, когда вернулась после освобождения в 1946 году.

Благодаря карьере преуспевающего врача, которую сделала Галина, семья жила в достатке. Ее муж Иван Сиделев построил дом в Судже, где было пять комнат и веранда – роскошь по тем временам. У них была корова, куры, кролики, огород и фруктовый сад. Сам Сиделев, который ухаживал за всем этим хозяйством, был подарком судьбы – высокий и красивый герой войны (после войны мужчин в Союзе осталось мало, на пять женщин приходился один мужчина). Моя тетя Ирина порой бестактно высказывалась насчет социальной пропасти между дочерью и зятем: «Дворянка вышла за крестьянина», – бормотала она себе под нос. Ирина будто бы забыла, что и Аникиев не принадлежал к благородному сословию, и ее мать Мария Дмитриевна ей за это выговаривала.

Для своих внуков Ирина стала даром свыше, ведь их мать постоянно пропадала на работе. Выйдя на пенсию, Галина стала любящей бабушкой для детей Аллы и Людмилы: баловала их и купила им впервые появившиеся в стране импортные джинсы. Она ездила с внуками в Москву посмотреть на достопримечательности, посетить театры и музеи, и познакомила с тетей Натальей, сводной сестрой Ирины, Марии Магдалины и моего отца. Об этом вспоминает Александр и отмечает, что их семья всегда принадлежала к более обеспеченной прослойке советского среднего класса. Среди друзей его бабушки были врачи, адвокаты и чиновники; дома была большая библиотека, и дети много читали. Когда юные поколения с радостью вспоминают праздники в отчем доме, это всегда свидетельствует о счастье в семье.

Александр рассказывал о теплых летних вечерах в доме в Судже и интеллектуальных беседах с бабушкой Галиной, и я живо представляю свою двоюродную сестру, о существовании которой бóльшую часть жизни даже не подозревал.

Последнее замечание об Ирине: в 1975 году у нее случился инсульт, и, к изумлению сотрудников больницы, в период восстановления она «забыла» русский и говорила только на французском. Видимо, произошел регресс в детство, которое прошло в Санкт-Петербурге. Хотя жизнь в Советском Союзе стала намного менее опасной, свободное знание иностранных языков еще долгое время считалось признаком «бывшего человека». Впрочем, Ирину официально реабилитировали, и ей ничего не грозило.

Она пришла в себя, но фактически стала инвалидом, утратив чувствительность в ногах. Александр вспоминает Ирину прикованной к креслу-кровати в Судже. Но она оставила огромный след в памяти своей семьи; без ее многочисленных историй, рассказанных внучкам Алле и Людмиле и их детям, которые те передали мне, эта книга никогда бы не появилась на свет. Тетя Ирина умерла 9 октября 1980 года в возрасте восьмидесяти четырех лет. О скончавшихся от долгой болезни говорят: «ушел, пережив мужественную борьбу с тяжелым недугом». Про тетю Ирину можно сказать: «ушла, пережив мужественную борьбу с тяжелой жизнью».