6. (1) Так вот, священнейшие императоры, элементы обожествлены пропавшими людьми. Однако, кроме этих, есть также другие суеверия, таинства которых следует разоблачить: [это таинства] Либера и Либеры [98], в которые вашим священным разумениям следует особо вникнуть целиком и полностью, чтобы знать, как и в этих нечестивых верованиях (profanae religiones) обожествлены смерти [некоторых] людей, поскольку Либер был сыном Юпитера, то есть царя Крита [99]. Будучи рожден матерью-прелюбодейкой [100], он был взращен отцом с большим рвением, чем полагалось. Супруга Юпитера, по имени Юнона, движимая гневом духа мачехи, готовила козни, чтобы погубить младенца любым способом.

(2) Когда отцу [младенца] предстояло отправиться [куда-то], то зная о молчаливых происках своей супруги, чтобы гневная женщина не предприняла какого-нибудь коварства, он доверил охрану сына надежным, как ему казалось, стражам. Тогда Юнона, улучив время, удобное для [осуществления] коварных замыслов, и распалившись еще более от того, что, уходя, отец передал мальчику царский престол и скипетр, она прежде всего подкупила стражей царскими дарами и милостями, а затем разместила своих телохранителей, которых звали титанами, во внутренних частях дворца и завлекла детскую душу погремушками и искусно изготовленным зеркалом, так что, покинув царские покои, [мальчик] оказался завлечен желанием детской души к месту засады.

(3) Там, захваченный врасплох, он был убит [101], а чтобы не могли обнаружить никаких следов убийства, толпа телохранителей разделила между собой части его разорванного тела. Тогда, добавив к этому преступлению еще иное, поскольку жестокости тирана ужасно боялись, части тела мальчика съели, сварив их различными способами, чтобы насытиться неслыханными до того дня яствами из человеческого трупа. Его сестра по имени Минерва, тоже бывшая участницей преступления, сохранила доставшееся ей при дележе сердце, чтобы иметь явное доказательство обвинения, а также чтобы располагать чем-то для смягчения ярости разгневанного отца. По возвращении Юпитера его дочь изложила о преступлении по порядку.

(4) Тогда, возмущенный горестным несчастьем и свирепостью жестокого горя, отец умертвил титанов, пытая их различными способами: мстя за сына, он не оставил никакого мучения или кары, но неистовствовал вакхически (bacchatus) во всех видах казней и отомстил за убийство сына, [движимый не только] отцовской любовью, но и тиранической властью. Тогда, будучи не в силах больше переносить душевные мучения, и никакое старание не приносило утешения от утраты сына, страдающий отец создал изваяние его образа из гипса, а сердце мальчика, с помощью которого сестра раскрыла преступление, поместил в той части, которая была очерчена линиями груди. После этого он соорудил для гробницы храм и поставил жрецом воспитателя мальчика.

(5) Имя его был Силен [102]. Чтобы смягчить суровость гневного тирана, критяне учредили праздничные дни погребения и установили ежегодное священнодействие по триэтеридному обожествлению (trieterica consecratio) [103], совершая по порядку все то, что делал и что перенес, умирая, мальчик. Они разрывают зубами живого быка [104], представляя тем самым свирепое пиршество в ежегодных воспоминаниях, и издавая несогласованные вопли в заповедных [местах] лесов, отображают безумие разъяренного духа (animus), чтобы верили, будто это преступление совершено не из коварного умысла, но из-за безумия.

Впереди несут корзину (cista) [105], в которой сестра тайно спрятала сердце, под звуки флейт, а бряцанье кимвал напоминает о погремушках, которыми заманили мальчика. Так, воздавая честь тирану, раболепный плебс (plebs serviens) сделал богом того, кто не смог иметь погребения.

(6) Был также другой Либер в Фивах – тиран, известный своей властью в искусстве колдовства [106]. Он подчинял женские души какими-то снадобьями и заклинаниями (carmina) [107] и по своему усмотрению приказывал им [совершать] в неистовстве ужасные преступления, чтобы, овладев рассудком (mens) благородных женщин, иметь их прислужницами в удовольствиях и в преступлениях. Какие злодеяния устроил он, когда приказывал матери убить сына, а сестрам – братьев, передают ежедневно на сцене создатели трагедий, чтобы скорбными повествованиями всегда возрождать в душах слушателей [память] о злодейской свирепости преступного тирана [108].

(7) Ликург [109], при поддержке заговора трезвых мужей, лишил его царства и изгнал из родины [110], поскольку уподобившийся женщине (effeminatus) [Либер] [111] не мог больше противостоять согласованности мужей. О нем ведь ходит молва, что, <уподобившись женщине>, он стал «кинедом» (κίναιδος cinaedus) и прислуживал в гимнасиях [112] у греков удовольствиям своих любовников. Однако его изгнание не принесло особенного удовлетворения Ликургу: опасаясь, что, получив прием у других, изгнанник станет сеять нечестивые семена своих преступлений в другой области, он опоясался мечом [113] и стал преследовать позор своей родины грозным указом. Тогда Либер, сбросив священные повязки (infulae), которыми связывал венок из виноградных листьев, когда, убегая со своей полумужской свитой (единственные, кто последовал за ним, были соучастники бесчестий, преступлений и наслаждений), блуждал всюду по берегам ближнего моря в величайшей тревоге отчаяния.

(8) Там, [в окружении] пьяных девок и старых пьяниц [114], возглавляя это шествие преступников (один был отвратителен своим черным плащом, другой пугал, показывая змею [115], иной с окровавленным ртом, поскольку пожирал живьем барана), схваченный Ликургом [Либер] бросился в море с ближайшего утеса, неприступные скалы которого образовывали огромную крутизну, чтобы суровая кара, [постигшая] долго носимое морским течением рассеченное тело, призывала души (animi) заблудших народов к порядку спасения (sanitas) и трезвости. Вот как о кончине Либера, отмечая тревогу и бегство и показывая смерть, говорит Гомер:

…Διώνυσος δὲ φοβηθεὶς

δύσεθ’ ἁλὸς κατὰ κῦμα, Θέτις δ’ ὑπεδέξατο κόλπῳ

δειδιότα· κρατερὸς γὰρ ἔχε τρόμος ἀνδρὸς ὁμοκλῇ.

…Вакх устрашенный

Бросился в волны морские и принят Фетидой на лоно,

Трепетный, в ужас введенный неистовством буйного мужа [116].

(9) Тебе, Ликург, подражает и следует твоему трезвому установлению, не уклоняясь от твоих спасительных законов и наш консул Постумий [117]. Ведь, как мы встречаем в «Анналах» [118], преступления Вакханалий были раскрыты когда-то неким юношей по имени Эбутий. Нравы в городе Риме были до тех пор безупречными, и никто не стремился к чужеземным суевериям в нарушение нравственности [119]. Тогда ни сенат не уступал консулу, ни законы государству, ни консул законам: напротив, всех, кто намеревался ввести преступные измышления подобного священнодействия предавали в присутствии всех суровому, истинно римскому рассмотрению уголовного дела, кара устанавливалась решением совета, и мстительные мечи консула не знали покоя, пока зло не было вырвано с корнем. О, кара, достойная римского имени! О, достойное хвалы постоянство древней добродетели (virtus)! Консул не щадил даже собственных граждан, когда нужно было исправить оскверняющие родину чужеземные пороки [120].