Ты больше, чем твои ошибки.

В горле у Халани стоял ком, пока она смотрела на тусклую лампочку на противоположной стене камеры. Та мерцала каждые несколько секунд, едва сохраняя мощность.

Остальные заключенные, вероятно, даже не замечали ее.

Крошечный предмет, разгоняющий тьму.

В любой момент лампочка могла погаснуть, и только тогда они бы осознали, что все это время освещало им путь.

Тихое кряхтение рядом отвлекло ее от недооцененной лампочки. Халани перевела взгляд на Такеши.

Он продолжал отжиматься, сохраняя спокойный и ровный темп.

Не замедлялся. Не уставал. Его лицо, словно высеченное из гранита, оставалось абсолютно невозмутимым, пока он снова и снова прижимался к полу.

– Сколько уже? – спросила она. – Сотня?

– Или несколько, – ответил Такеши, даже не взглянув на нее. Просто продолжал отжиматься.

Тот факт, что после долгих часов работы в шахте и перетаскивания тяжелых камней у него еще оставались силы на упражнения, был выше ее понимания.

– Тебе не больно? Ты не устал? – Халани положила руку на колено, наблюдая за ним.

Такеши замер и посмотрел на нее, и даже в тусклом свете было видно, как напряглись его мышцы.

– Усталость и боль – это просто установки сознания. У всех нас есть пределы. Я просто научил свое тело выходить за них.

Его дерзкие слова мысленно вернули ее к их тренировкам в Брадерхельме.

– Я чую слабаков за километр. И ты ничем не лучше.

В тюрьме он возвышался над ней и осыпал жесткими обвинениями, словно хлыстом. Такеши сделал своим личным долгом подталкивать ее сильнее, чем кто-либо другой под землей, и это только разжигало ее ярость, заставляя работать до тех пор, пока кости не начинали ныть от боли.

В голове у нее внезапно зажглась лампочка, похожая на ту, что мерцала в камере.

Когда еще ей представится шанс оказаться запертой в крошечной камере со своим давним заклятым врагом – да еще и получить возможность немного отомстить?

– Знаешь, – начала Халани, – ты так быстро отжимаешься, что вряд ли даешь мышцам нужную нагрузку.

Такеши не удостоил ее ответом, но Халани заметила, что он ускорил темп, хотя уже час без остановки двигался с головокружительной скоростью.

– Ага. – Она зевнула, изображая скуку. – Точно-точно, похоже, ты совсем не напрягаешься. Я видела, как Брок отжимался на одной руке, и он даже не вспотел.

Халани скривила губы, пытаясь скрыть ухмылку, а Такеши уставился в пол. Затем повернул голову и прищурился.

– Я знаю, что ты делаешь.

– Я? – Она в притворном шоке указала на себя. – Просто делюсь наблюдением. Лень – это слабость, помнишь?

Именно эти слова он сказал ей в Брадерхельме. И, повторив их, Халани испытала больше удовольствия, чем хотела бы признать.

Такеши выругался себе под нос, а затем заложил руку за спину и продолжил отжиматься, перенося весь свой вес на правую и сохраняя прежнюю скорость.

Она не должна была получать от этого такое наслаждение.

Возможно, в них обоих жила одна и та же злоба.

Такеши двигался яростно, а на его коже поблескивал пот. Халани сглотнула, когда белая рубашка задралась, обнажая рельефные мышцы.

– Ладно. Ты доказал свою точку зрения, – сказала она, чувствуя, как ее сердце безо всякой причины учащенно забилось. – Пожалуйста, остановись, пока не потерял сознание и не стал для меня бесполезен.

Такеши издал мрачный смешок, поднялся с пола и непринужденно прислонился спиной к стене.

– Это была всего лишь разминка. Чуть позже начну снова.

– Это была всего лишь разминка? – медленно повторила Халани. – Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты сумасшедший?

– Конечно. Но обычно им это нравилось.

Халани сглотнула, остро осознавая, насколько близко они находятся к друг другу.

Камера была такой маленькой, что его ноги почти касались ее.

Температура продолжала расти, и Халани не понимала, исходило ли тепло от его тела или от нарастающей внутри нее тревоги.

Ей некуда было бежать. Негде скрыться.

– Ты выглядишь взволнованной. – Такеши склонил голову.

– Просто считаю дни до того момента, когда перестану торчать с тобой в одной камере, – ответила Халани, скрестив руки на груди и прислонившись к стене.

– В клубе ты не возражала быть рядом со мной, – заметил он.

– Я думала, мы оба пытаемся забыть ту ночь.

– И как, получается? – Блеск в глазах Такеши и бархатный тембр его голоса заставили ее пульс учащенно забиться.

Халани мгновенно вернулась в тот момент, когда музыка сплела их воедино, словно живое воплощение искусства. Их запреты растворились в воздухе, и на несколько блаженных минут она почувствовала себя свободной от всего мира.

Пока все это у нее не отняли.

– Спроси на следующей неделе. Уверена, я даже не вспомню о том инциденте.

Если повторять это достаточно часто, возможно, так и случится.

Выражение лица Такеши не изменилось, словно он и не ждал ничего другого.

– А ты? – тихо спросила она, не зная, хочет ли услышать ответ.

– Забыл ли я? – Он горько усмехнулся. – К сожалению, нет. И не думаю, что существует такой мир, где я смог бы забыть тебя. Несмотря ни на что. Даже если бы попытался. И поверь мне, я пытался.

Слова повисли в воздухе, словно запретная колыбельная.

Несмотря на бесконечную обиду, что-то недосказанное оставалось между ними.

Возможно, это были секунды между вдохами. Или то, как их глаза встречались в самые неожиданные моменты.

Но это не значило, что ей такое нравилось. Не значило, что сердце имеет право чувствовать что-то без твоего на то разрешения.

– Это наверняка ужасно, – сказала Халани монотонным голосом, пытаясь подавить эти извращенные эмоции.

– Случается. – Уголки его губ дернулись, словно он рассказал тайную шутку, в которую она не была посвящена. – Но ты же не думаешь, будто я поверю, что та ночь была для тебя невыносимой.

– Возможно, мне понравилось танцевать.

Халани отвела взгляд, не желая признавать, что до того, как все развалилось на части, это была одна из лучших ночей в ее жизни.

– Знаю. Я бы продолжил наблюдать, но потом подошел тот придурок и начал трогать тебя. – Голос Такеши звучал спокойно, но она заметила, как напряглись мышцы на предплечьях, словно нанесенного им урона было недостаточно.

– Ну, ты был ненамного лучше, – солгала она.

– Так вот почему ты прижималась ко мне так, словно это твоя последняя ночь в жизни?

– Это была минутная слабость, – парировала она.

– Это не первый раз, когда ты наслаждалась моими руками.

– Видимо, я мастер неверных решений.

Халани не смогла сдержать улыбку. Губы Такеши тоже дрогнули. И впервые с тех пор, как их схватили, она смогла дышать свободнее, пока они просто смотрели друг на друга в дружеском молчании.

Она обхватила колени руками и подтянула их к груди.

– Ты когда-нибудь задумывался, как сложилась бы твоя жизнь, не стань ты стражником?

Такеши уставился куда-то позади нее, погруженный в свои мысли, а свет крошечной лампочки мерцал в его шелковистых волосах.

Халани почувствовала непреодолимое желание смахнуть прядь с его лица, чтобы лучше видеть его темные глаза, и крепко прижала запястья к себе, пока не совершила что-нибудь безрассудное.

– Когда я был совсем маленьким, – его гипнотический голос привлек ее внимание, – мама приносила домой в Аполлоне наборы красок и маленькие кисти. В первый раз она разложила на полу листы бумаги, и мы окунули ладони в краску. Она развесила дюжину отпечатков наших рук, наложенных друг на друга. Мама всегда говорила, что я привнес в ее мир краски, и она хотела, чтобы я нес их другим.

Легкая улыбка Такеши казалась меланхоличной, с привкусом мгновений, которые он хотел сохранить навеки, а также тех, которые, казалось, мечтал стереть из памяти.

– Она научила меня рисовать, и со временем весь дом были увешан моими рисунками. Но когда мой отчим Гектор перевез нас в Генезис, она сложила их в коробку и больше никогда не доставала. – Такеши заколебался, и в его глазах появилась отрешенность. – По ночам, когда они ссорились, я рисовал в своей комнате и прятал рисунки под кроватью. После того как узнал, что он бил ее, и записался в стражники, я больше не брал в руки кисть. Но в другой жизни, думаю, я бы с удовольствием рисовал.

Морщины на лбу Халани стали глубже, пока она смотрела на него.

Она представила, каким Такеши был в детстве. Заботливым. Невинным. Желающим видеть улыбку матери.

С сердцем, созданном для красоты.

И руками, сотворенными для разрушения.

Однако Такеши не хотел жалости. Он не считал себя жертвой. И предпочел бороться с каждой слабостью, пока та не превратилась в силу.

И где-то по пути он потерял в себе невинного ребенка, который хотел раскрасить черно-белый мир в яркие цвета.

– Предлагаю сделку. – Халани прислонила голову к стене, внимательно разглядывая Такеши.

– Какую?

– Когда вернемся в Гермес, я попрошу Спейда или Разиэля раздобыть кисти и краски. Это меньшее, что они могут сделать после всего, что мы пережили, – быстро проговорила она, и ее щеки покраснели под пристальным вниманием Такеши.

Тяжесть его взгляда была слишком ощутимой. Слишком пронизывающей. Казалось, крошечная камера сжимается, и Халани захотелось раствориться в белых стенах.

– И чего ты хочешь взамен, Кейнс? – наконец спросил Такеши.

Она отшатнулась от неожиданного вопроса.

Чего она хотела? Она уже не могла вспомнить.

– Просто нарисуй для меня одну картину, – попросила Халани инстинктивно.

– Какую?

– Какую захочешь. – Она улыбнулась, пытаясь разрядить обстановку. – К чему приведет тебя сердце.

– Я думал, у меня нет сердца. – Такеши произнес это в шутку, но в его глазах все еще мелькала слабая искорка боли.

– Такеши, ты же знаешь, что я…

– Все в порядке, Кейнс. Ты говорила правду, – перебил он ее. – Те, кто хорошо меня знает, сказали бы то же самое.

Он поднял тяжелый взгляд, словно предупреждая ее о том, что тот милый мальчик, когда-то рисовавший картины для своей матери, уже давно исчез. Но Халани знала, что Такеши отталкивает людей, когда они подбираются слишком близко.

Он предпочел бы быть убийцей-одиночкой, чем уязвимым.

Именно это и делает искусство.

Выставляет твои слабости на всеобщее обозрение.

– Тогда нарисуй мне, что значит быть бессердечным. – Она с вызовом приподняла бровь. – По рукам?

Такеши не ответил. Но его пылающий взгляд заставлял ее поверить в то, что если бы он позволил правде вырваться наружу, то с его губ сорвались бы самые темные и прекрасные стихи.

Но спустя долгую паузу Такеши кивнул.

У Халани на лице расплылась улыбка, и она наклонилась вперед, протягивая мизинец.

Он нахмурился.

– Что ты делаешь?

– Ты должен поклясться на мизинчиках.

– На мизинчиках…

– Ну да. – Халани закатила глаза. – Винни научила меня. Клятвы на мизинчиках считаются нерушимыми. Если не выполнишь их, наступит конец света или что-то в этом роде и я буду вечно преследовать тебя во снах.

Такеши внимательно оглядел ее. Ей показалось, что он пробормотал: «Уже преследуешь».

– Что?

– Ничего, Кейнс. – Он наклонился вперед и переплел свой мизинец с ее. – По рукам.

Они обменялись рукопожатиями, и их мизинцы все не размыкались, будто они не решались отпустить друг друга.

Такеши отстранился первым, и они отсели на противоположные стороны камеры. Халани положила голову на сгиб локтя.

Прежде чем закрыть глаза, она перевела взгляд на Такеши – тот прислонился спиной к стене, широко расставив ноги. Он смотрел в коридор, его полуприкрытые глаза и привлекательное лицо были окутаны тенями.

Но ее взгляд скользнул к его рукам.

Его пальцы рассеянно гладили мизинец, который всего мгновение прижимался к ее.

* * *

Следующие несколько дней пролетели в хаотичном вихре.

Дилеры продолжали изнурять их тела в шахтах, а поведение доктора Штрауса становилось все более раздражительным по мере того, как он каждое утро отбирал новых заключенных для своих экспериментов. И каждый из них отправлялся в таинственное черное здание с душераздирающими криками.

Халани могла поклясться, что вчера слышала, как ужасающие вопли проникли сквозь стены ее камеры.

А может, они доносились из ее ночных кошмаров.

Она уже не могла отличить одно от другого.

И была сосредоточена лишь на том, чтобы считать дни до их побега и любой ценой избегать зрительного контакта с доктором Штраусом.

Осталось два дня.

Всего ничего.

Когда заключенным давали короткий перерыв, чтобы отдохнуть от работы в шахтах и поесть, Халани и Такеши присоединялись к Элизе и ее загадочному, едва соображающему отцу, потому что Джек не хотел привлекать к ним лишнего внимания.

Веки Халани отяжелели, и она изо всех сил старалась не уронить голову прямо в миску, пока Элиза рассеянно болтала о еде, которую съест в первую же секунду после возвращения в Гермес.

Если они вообще когда-либо вернутся в Гермес.

Халани очень хотелось поделиться с Элизой планом их побега. Именно она первой в лагере помогла им, не ожидая ничего взамен, и вместе с тем было в ней нечто, внушавшее Халани невольное доверие. Но она заглушила порыв и подчинилась указанию Джека хранить план в тайне.

Райдер прошел мимо, направляясь к импровизированной арене. Он слегка кивнул Такеши, пристально поглядев на него. Такеши прищурился, а в его взгляде отразилось явное презрение.

– Сейчас вернусь, – пробормотал он Халани.

Такеши выпрямился во весь рост и присоединился к Райдеру, который заговорил с ним приглушенным шепотом.

Халани поймала себя на том, что снова смотрит на черное здание – дурная привычка, от которой она не могла избавиться, – когда мимо прошла группа заключенных-мужчин.

Халани не узнала их.

Двое из них смотрели прямо перед собой, их глаза горели азартом, предвкушающим назревающую драку. Третий – пузатый мужчина с лохматыми каштановыми волосами, торчавшими во все стороны, – уставился в ее сторону.

И что-то в его взгляде заставило Халани инстинктивно потянуться за ножом, которого у нее даже не было. Мужчина многозначительно облизнул губы, и она уже приготовилась к худшему, но он отвел глаза и последовал за друзьями.

Халани пробрала дрожь, но Элиза ничего не заметила, продолжая болтать о еде.

– Этим ублюдкам придется заплатить за то, что я так долго жила без торта.

– Я не ела торт с детства, – призналась Халани, пытаясь отвлечься от неприятного заключенного.

Элиза так резко повернула голову, что Халани удивилась, как она не сломала себе шею.

– Что?! Как такое возможно? У каждого ребенка на день рождения есть торт.

Халани потупила взгляд. В Аполлоне сахар был роскошью, доступной исключительно богатым. И Аполлон не растрачивал деликатесы на сирот.

По правде говоря, она привыкла к отвратительной еде Брадерхельма больше, чем к чему-либо другому в своей жизни.

Элиза заметила, как Халани незаметно переменилась в лице, и положила руку ей на плечо.

– Если… когда мы отсюда выберемся, я сделаю все, чтобы ты снова попробовала торт.

Халани выдавила слабую улыбку.

– Мне бы этого хотелось.

Внезапно голос отца Элизы стал громче:

– Ключ. Кольцо. Сохранить. Ключ. Кольцо. Сохранить.

Он крутил серебряное кольцо на пальце, повторяя те же странные слова и глядя в пустоту.

– Элиза, почему твой отец продолжает это повторять?

Элиза скривила губы, посмотрев на отца. Ее глаза наполнились отчаянием. Словно она держалась из последних сил.

– Моя мама умерла несколько лет назад. Вскоре после этого у отца случился инсульт. С тех пор он произносит только одну эту фразу. Не знаю, почему он так одержим кольцом. Оно даже не обручальное. На нем есть какая-то странная надпись, но она не похожа на работу ни одного известного мне ювелира из Гермеса.

– Правда? – Халани нахмурилась. – Что там написано?

– Эй, пап, можно мне быстренько взглянуть на твое кольцо?

Его глаза расширились от паники.

– Ключ. Кольцо. Сохранить. Ключ. Кольцо. Сохранить.

– Да. – Элиза ободряюще кивнула. – Я сохраню кольцо. Можно подержу его всего минутку?

Ее отец заколебался. Казалось, он скорее готов был сбежать, чем расстаться с кольцом. Но стоило ему увидеть Элизу, как его взгляд смягчился – он явно узнал в ней свою дочь. Затем дрожащей рукой снял кольцо с пальца и бережно положил на ладонь дочери.

Элиза тепло улыбнулась ему и показала кольцо Халани.

Серебристый камень в оправе не был похож ни на один из тех, что ей доводилось видеть прежде. Он был тонким, прямоугольным и отливал металлическим блеском.

– Надпись здесь. – Элиза указала на внутреннюю сторону кольца и немного приподняла его, чтобы Халани могла рассмотреть поближе.

У Халани перехватило дыхание, когда она увидела изящные ажурные буквы, складывающиеся в два слова:

«Прометей Инк».