Мы выскакиваем через восточный пролом. Ближний беглец уже пересекает грядки, проваливаясь сапогами в размокшую землю. Серый халат путается у него в ногах, человек срывает его на ходу, оставаясь в тёмной куртке без знаков и с револьвером в руке. Стрелок с винтовкой берёт правее и первым исчезает между низкими стенами. Ни тот, ни другой даже не оглядывается.

«Люди, заранее знающие путь отхода, не тратят время на проверку погони», — наглядно вижу я.

За спиной трещит огонь на подводе. Крик лошади постепенно теряет силу и становится хриплым, словно животное медленно душат натянутой верёвкой. Ближний беглец сворачивает между оградами, плечом валит подрезанный плетень и прыгает. Харитонов успевает разогнаться и едва не уходит за ним. Я хватаю его за ремень, кожа режет пальцы, а Харитонов ещё два шага скользит по краю, увлекая меня следом.

— Стоять. Вниз не лезть, — сердито шиплю сам.

Он останавливается сразу. Власов замирает у стены, тяжело втягивая воздух. Снизу доносится топот. Один человек бежит к каменной трубе под дорогой, но второй ритм обрывается гораздо ближе. Кто-то выбрался и теперь движется по твёрдой земле, стараясь не задевать камыш.

Я уже слышал такое в пятнадцатом году. Тогда немец нарочно гремел сапогами в ходе сообщения, а его товарищ, уже раненый, выбрался на бруствер, поджидая нас, пока мы провожали слухом первого. Нашли его лишь вечером, истекшего кровью, возле разбитого пулемёта. Воспоминание возвращается без лиц и названий, одним только неверным ритмом двух пар ног.

— Харитонов, держи изгиб из-за камня. Щель в стене не открывай. Власов, назад и правее. Обойди стену снаружи, к пролому не подходи. Я остаюсь здесь.

— Есть.

Власов уходит пригнувшись, и камыш быстро скрывает его ноги. Харитонов опускается за камнем на колено, кладёт винтовку на край и направляет ствол. На дне лежит брошенная куртка, дальше тянутся слишком отчётливые следы. Каблуки отпечатались целиком, носки глубоко проломили сухую корку.

«Здесь человек нарочно бежал тяжелее и медленнее, чем мог, чтобы мы видели не его, а оставленный им путь», — догадываюсь я.

Харитонов успевает повернуть только глаза. Над низкой стеной вспыхивает выстрел. Ткань на его левом плече лопается по шву, в камыш летят тёмные капли. Харитонов не отлетает и не разворачивается. Тело просто подламывается, будто из него вынули одну из опор, стрелок валится набок, всё ещё сжимая винтовку правой рукой.

Я стреляю в серую вспышку над камнями. Третий выстрел выбивает из кладки белую крошку. Осколки царапают губы, известковая пыль смешивается с пороховым дымом и остаётся на языке сухой горечью.

Из каменной трубы отвечает револьвер. Пуля взбивает землю перед лицом Власова, он прижимается к ограде, однако назад не отходит.

Один засел возле трубы и держит Власова, второй лежит за стеной напротив меня. Между ними Харитонов, привалившийся к камышу. Левая рука прижата к груди, кровь уже просачивается между пальцами и тянется по локтю к земле.

— Жив?

— Пока да.

Я смещаюсь к краю. Под сапогом ломается сухой стебель, пуля немедленно ударяет в камень перед лицом. Крошка снова сечёт щёку, рот забивает пылью. В правом ухе исчезает весь звук, но мир продолжает двигаться, правда теперь делает это за тонким непрерывным звоном.

Стрелок за стеной сторожит меня. Человек у трубы держит Власова. Харитонова они, вероятно, уже вычеркнули. Раненый лежит неподвижно, и только кровь возле его локтя понемногу впитывается в сухую землю.

Я ловлю взгляд Власова, показываю два пальца вправо, на следующую ограду, и получаю едва заметный кивок.

В камыше лежит длинный ивовый прут. Я насаживаю на него фуражку, прижимаю рукавом к тулье и медленно поднимаю над камнем один только верх. Выстрел срывает фуражку и ломает прут возле пальцев. В то же мгновение Власов перебегает к соседней стене.

Человек у каменной трубы высовывается, чтобы перенести огонь на него. Я вижу его правое плечо, напряжённую кисть и чёрный круг револьверного ствола. Четвёртый мой выстрел точно приходится в верх плеча. Рука раскрывается, револьвер падает. Сам стрелок ударяется лицом о каменный край трубы, но не падает внутрь и сразу тянется к оружию левой рукой.

Второй уже понимает, что его обходят. Над стеной показываются голова и плечо. Я стреляю пятый раз, однако беру выше. Пуля срезает кусок сухой глины, беглецу на волосы сыплется земля. Он падает, перекатывается, снова поднимается и оставляет винтовку у стены, а в руке у него появляется короткий пистолет.

Харитонов, опираясь на правый локоть, подтягивает винтовку. Левой рукой он работать не может, поэтому кладёт цевьё на камень, прижимает приклад к плечу и стреляет почти вслепую. Грохот глухо толкается в потерявшее слух ухо. Пуля проходит мимо, но человек шарахается и на мгновение исчезает за стеной.

Стрелок появляется в проломе шагах в пятнадцати. Он видит меня, пытается выпрямить руку с пистолетом и задевает стволом камень. Я успеваю увидеть, как дрожит моя мушка на его груди.

Шестой выстрел не отбрасывает человека. На тёмной куртке появляется небольшая складка, словно ткань кто-то дёрнул изнутри. Беглец останавливается, но его рука продолжает движение. Пистолет вспыхивает, что-то с силой хлещет меня по ноге, прожигая ткань и кожу над коленом.

Противник делает шаг назад и упирается спиной в стену. Ноги медленно складываются. Он садится на землю, продолжая держать пистолет обеими руками, хотя ствол уже смотрит в грязь.

Харитонов снова подтягивает винтовку.

— Не надо.

Тело у стены ещё дышит. Каждый вдох выходит с влажным хрипом, на губах появляется розовая пена. Пальцы удерживают оружие скорее судорогой, чем волей. Когда рука опускается на землю, пистолет выскальзывает сам.

Возле каменной трубы начинается борьба. Камни стучат один о другой, кто-то вскрикивает по-китайски, затем Власов ругается и требует бросить оружие. Я поднимаю наган, в барабане остался всего один патрон.

Раненый вываливается из трубы, его правая рука висит плетью, в левой зажат складной нож. Власов идёт следом, удерживая винтовку поперёк тела и почти упирая штык в спину. Наш стрелок оказывается у него за плечом, прямо на линии огня. Палец уже выбирает тяжёлый ход спуска, когда между мушкой и раненым появляется серая спина Власова. Я выношу палец на скобу.

— Власов, вниз! — кричу я.

Власов бьёт пленного прикладом под колени и падает вместе с ним, уходя в сторону. Нож прочерчивает по рукаву светлую полосу, не достав до тела. Харитонов переводит винтовку на лежащего человека, тот видит ствол, следом смотрит на оставшийся в моей руке наган и разжимает пальцы.

Нож падает на сухую землю.

— Руки к голове.

Он не понимает слов или делает вид что не понимает. Власов отбрасывает нож и поднимает его, ухватив за пояс. Раненую руку назад не заводит, связывает запястья перед грудью. Пуля прошла через верх правого плеча и вышла ниже лопатки. Кровь стекает по неподвижной руке, собирается на кончиках пальцев и падает с них размеренно, как вода с края крыши.

Лежащий у стены перестаёт дышать. Изменение почти незаметно. Просто грудь больше не поднимается, а розовая пена остаётся на губах и начинает темнеть.

Звон в ухе понемногу отступает. Сперва возвращается треск огня, потом крики со двора. Последним становится слышно собственное дыхание, слишком частое и громкое.

Пистолетная пуля прошила складку штанины и скользнула по коже над коленом. Кровь уже дошла до голени, однако нога держит. Харитонов тем временем садится, его левый рукав промок от плеча до локтя и липнет к телу.

— Покажи, — обращаюсь к нему.

— Царапина, ваше благородие.

— Это решит фельдшер потом, сначала я гляну.

Я раскрываю его складной нож и разрезаю рукав вдоль шва. Пуля прошла по наружной стороне плеча, оставив глубокую рваную борозду. Кость, насколько можно судить без ощупывания раны, цела. Кровь не бьёт толчками и заметно слабеет, когда Харитонов перестаёт двигать рукой. Жгут здесь только погубил бы то, что осталось ниже раны.

В ранце Харитонова лежит перевязочный пакет. Пальцы скользят по оболочке, поэтому нитку приходится надорвать зубами. Я не касаюсь внутренней стороны подушечки, прижимаю её к ране и веду бинт косыми оборотами через плечо и под мышкой. Только теперь начинают дрожать руки. Первый оборот приходится снять, потому что он лёг складкой и сразу пропитался по краю.

— Пальцами двигай.

Харитонов сгибает их по одному. На безымянном задерживается, но всё-таки подчиняет и его.

— Стрелять сможешь?

— Правой смогу. Левой я и раньше толком не умел.

Власов отдаёт свой перевязочный пакет. Пленному я закрываю оба отверстия, не пытаясь промывать глубокую рану в поле. Он следит за моими пальцами и ни разу не поднимает взгляда. Только когда бинт проходит возле подмышки, по его лицу пробегает судорога.

Собственную ногу я промываю водой из фляги и закрываю оставшейся чистой полосой марли. Кожа горит, но колено сгибается, значит, идти смогу.

— Японец? — спрашивает Власов.

— Пока человек с оружием.

— По мне он вполне определился.

Со стороны двора зовёт Аргузин.

Назад идём тем же путём. Харитонов держится на ногах, прижав винтовку правым локтем. Пленный спотыкается на каждой грядке. Власов придерживает его за пояс, помогая ровно настолько, чтобы тот не упал и не разорвал повязку.

Телега горит только по краям. Пламя и растёкшийся керосин уже засыпаны землёй, мокрые доски шипят под золой. Человек, которого я сбил вторым выстрелом, лежит возле колеса под пропитанной водой шинелью. Из-под края выступает обгоревшая кисть. Пальцы стянуты огнём и уже не похожи на человеческие.

Китайского возницу перенесли под навес. Голень у него выгнута в сторону. Лапшин не пытается вправлять перелом, а осторожно укладывает ногу между двумя рейками и стягивает их полосами ткани. При каждом новом обороте тот стонет и просит воды, но не вырывается.

Лошадь лежит возле канавы, вытянув шею. На передней ноге содрана кожа, ниже колена конечность выворачивается при каждом судорожном движении. Обломанная оглобля вошла в бок, шерсть вокруг раны напиталась кровью и прилипла к рёбрам.

Аргузин смотрит на животное несколько секунд и кивает Лапшину.

Унтер отсылает людей за стену. Подходит к голове лошади, кладёт ствол винтовки за ухом и долго устраивает его так, чтобы не пришлось стрелять второй раз. Одиночный выстрел звучит отдельно от недавнего боя. После него копыта ещё несколько раз скребут землю, затем двор становится тише, чем был до нашего прихода.

— Первый ушёл, — докладывает Лапшин. — Отстреливался до камышей. Дальше след к берегу. Гнаться не стал.

— Правильно, — отвечает Аргузин. — Ендржеевский там.

Он осматривает повязку Харитонова, мою прорванную штанину и пленного.

— Сколько их было там?

— Двое. Один мёртв. Второй здесь.

— Наши?

— Харитонов ранен. Власов цел.

— Сколько стреляли?

— Шесть раз.

Аргузин смотрит на наган в моей руке.

— Остался один?

— Да.

— Отдайте Лапшину. Он перезарядит.

Я собираюсь возразить, но только теперь замечаю, что ствол ходит мелко и часто. Во время стрельбы руки не дрожали. Лапшин принимает наган, отводит его в сторону и убирает в свою кобуру, не открывая барабана посреди двора.

Лапшин вытаскивает из-под обгоревших досок промасленный пакет. Наружный слой почернел, внутренний приходится раскрывать кончиком ножа. Подмокшие листы спеклись по краям, и бумага расслаивается при каждом движении ножа. На одном сохранилась береговая линия, несколько отметок глубины, стрелка течения и неполная таблица часов полной и малой воды. Название сгорело вместе с правым углом. На обороте уцелел отрезок дороги от берега к большой колее.

Возле цифр стоят японские знаки, которых Ян прочесть не может.

На дне телеги находят ручной лот. Свинцовая гиря лежит отдельно, тонкий линь намотан на деревянную рамку. Нижние несколько саженей верёвки ещё влажны и затвердели от соли. Под мешками обнаруживаются фонарь с жестяной заслонкой и свёрток бамбуковых реек. Из погреба подают ящик с ременной упряжью, мешки овса и две новые оси.

Ни оружия, ни боеприпасов нет, поэтому назвать двор военным складом и перестать задавать вопросы не получится.

В отдельном ящике лежат тонкие бамбуковые бирки с зарубками. Некоторые расколоты вдоль, причём скол на одной половине точно входит в скол другой. Ян раскладывает их на земле и объясняет, что такие бирки могут служить расписками при найме. Одну часть оставляет хозяин подводы, вторую получает наниматель. При расчёте половинки складывают вместе, и подменить их невозможно из-за формы скола и зарубок.

— Сколько? — спрашивает Аргузин.

Ян раскладывает половинки.

— Одиннадцать. Совпали две пары.

Я пересчитываю.

— Тогда это не меньше девяти отдельных расчётов. Две законченные пары и семь половинок.

— Если для каждого найма делали новую бирку, — добавляет Ян. — Одну могли использовать несколько раз. Без хозяев остальных половинок точнее не скажу.

Пленного усаживают возле стены. На китайские вопросы Яна он не отвечает и не меняется в лице, когда переводчик переходит на корейский. Лишь услышав несколько японских слов, он слишком быстро отводит глаза.

— Понимает, — говорит Ян.

— Это ещё не ответ, — замечает Аргузин.

Возницу зовут Чэнь Го. Телега ему не принадлежит. За эту ночную поездку пообещали столько, сколько обычно удаётся заработать за неделю. Два дня назад он уже вывозил отсюда ящик к бухте, где груз приняла рыбацкая лодка. Вчера отвёз овёс на склад севернее. Сегодня должен был забрать последний фонарь, верёвку и бумаги.

— Куда отвезти? — спрашивает Аргузин.

После перевода Чэнь называет постоялый двор за Дальним. Там телегу должен был принять человек с подходящей половиной бирки. Его имени возница не знает. Одного вооружённого пассажира он видел прежде, остальные появились только этой ночью и между собой говорили тихо, на незнакомом языке.

— Почему всё вывозили сейчас?

Чэнь отвечает долго. Несколько раз сбивается на жалобы о ноге, просит воды и пытается приподняться. Ян возвращает его к вопросу.

— Четыре дня назад с моря пришла лодка. После неё помощник торговца велел очистить двор за пять ночей. Сказал, прежний порядок больше не годится. Всё, что связано с берегом, увезти на север. Рис и овёс оставить до последней поездки.

Четыре дня назад в Артуре ещё вытаскивали раненых из разбитых корабельных помещений, а здесь кто-то уже менял маршруты. Само совпадение ничего не доказывает. Двор могли очищать из-за полицейской проверки, пропавшего погонщика или обычной ссоры между посредниками.

Однако погибшие японские корабли меняют не только положение на море. Русской эскадре нужен ремонт, зато каждая неделя сокращает число повреждённых кораблей и даёт «Енисею» время для новых постановок. Если японский замысел держится на быстроте, после потерь его могут вовсе не отложить, а еще сильнее сжать, чтобы начать высадку, пока Артур и его корабли ещё латают пробоины.

Ручной лот, часы воды, закрытый фонарь и поспешный перенос береговой сети слишком хорошо укладываются в такую подготовку. Последней связующей бумаги у нас нет, именно её пытался сжечь человек на телеге.

— Наниматель знал время смены постов? — спрашиваю я.

Чэнь кивает ещё до окончания перевода. Телегам велели проходить восьмой пост между часом и двумя, не приближаться к одиннадцатому и сворачивать у соляного двора. Фонари запрещалось зажигать, погонщикам нельзя было окликать лошадей. На случай русской проверки заготовили объяснение о соли, которую будто бы везут в Дальний.

— Он не только дороги мерил, — говорит Лапшин. — Он наши смены мерил.

— Для этого достаточно неделю посидеть в деревне, — отвечает Аргузин. — Предателя пока не придумали.

Старик у стены вслушивается в перевод и наконец начинает говорить сам. Ян обрывает отступления, задаёт короткие вопросы и всякий раз возвращает его к месту и времени. Жители видели телеги, но молчали. Люди соляного торговца платили за корм серебром, русский пристав мог предложить только обещание не отобрать подводу. Японцев старик не видел, вооружённых людей принимал за хунхузов.

Аргузин узнаёт имена старосты, владельца сгоревшего двора и двух продавцов овса. Ян записывает ответы, затем заставляет старика повторить показания в другом порядке. В двух местах старик путается, но время появления телег и имя торговца называет одинаково.

К известковой печи добираемся после восьми. Ендржеевский уже ждёт, а возле его сапог лежат мокрый фонарь с заслонкой и один вымазанный глиной бамбуковый колышек. Остальные он велел оставить на месте под охраной.

Ушедший от телеги добрался до бухты. За каменной косой его ждала лодка, которая отошла прежде, чем береговая группа успела спуститься к воде. Ендржеевский запретил стрелять. Кроме вооружённого человека в лодке сидели четверо рыбаков, а с трёхсот шагов невозможно понять, кто из них сообщник, а кого заставили грести.

— Значит, один ушёл, — говорит Аргузин.

— Один, которого видели. На берегу нашли ещё две тропы. Возле одной в прикрытой камнями яме лежал фонарь. Рядом были поставлены три пары таких колышков, линия шла от воды к дороге. Остальные ямы пока пусты.

Осмотрев Харитонова, Ендржеевский велит двум стрелкам немедленно отвести его к посту. Пленного укладывают на освобождённую телегу рядом с Чэнь Го. Мёртвых накрывают циновками. Из соседней фанзы приводят лошадь. Ян составляет хозяину расписку от имени полка, указывает масть, примерный возраст и время найма. Ендржеевский проверяет каждую строку, подписывает лист и собственноручно добавляет, что животное принято без повреждений.

— Что имеем? — спрашивает он, когда телега готова.

Аргузин докладывает без украшений. Телеги ходили не меньше трёх ночей, двор служил перевалочным местом. Из четверых вооружённых людей двое убиты, один взят, один ушёл. Ранены Харитонов, пленный и возница. Найдены одиннадцать половинок расчётных бирок и лист с промерами берега. По показанию Чэнь Го, двор велено очистить за пять ночей.

Ендржеевский берёт обгоревший лист за уцелевший угол. На рисунке берег обрывается чёрной полосой.

— Где это?

— По этому куску Ян не определяет, — отвечает Аргузин. — Название выгорело.

Ендржеевский смотрит на меня.

— Стужев?

Память подставляет слово раньше, чем я успеваю дочитать уцелевшие цифры.

Бицзыво.

В прежней войне первые части армии Оку начали сходить там на берег двадцать второго апреля. Эту дату теперь следует отбросить. География остаётся прежней, но календарь уже сломан. Название на листе не сохранилось, поэтому память даёт только направление для проверки, а не доказательство.

— В первую очередь проверил бы Бицзыво.

Аргузин переводит взгляд с меня на карту.

— Почему?

— Там очень мелко. К берегу можно подойти на малых судах и только на полной воде. Во время отлива обнажается широкая полоса труднопроходимого ила, зато отсюда есть выход к железнодорожной линии и дорогам полуострова. Такому месту нужны промеры, часы полной воды и заранее отмеченный путь для подвод. Девяти расчётов мало для армии, но для береговой сети, проводников и первых складов достаточно.

— Вы уверены?

— В месте нет. В том, что японцы станут торопиться, уверен больше. Каждый выигранный нами день возвращает в строй повреждённые корабли. Сначала следует проверить Бицзыво, затем соседние бухты. В донесении я бы не называл его установленным местом высадки.

Ендржеевский снова рассматривает промеры.

— Так и напишем. Бицзыво проверить в первую очередь. Место высадки не установлено.

Он зажимает обгоревший лист между двумя сухими досками.

— Теперь о бое. Кто послал Стужёва к арыку?

— Я, — отвечает Аргузин. — Дал Харитонова и Власова. Решения на участке оставил ему.

— Результат?

— Оба вернулись. Один ранен. Один противник убит, один взят.

— Стрельба?

— Шесть выстрелов из нагана, — докладывает Аргузин. — Человека с керосином поразил вторым. У арыка ранил одного и убил второго. Три раза промахнулся.

— Считать патроны умеет, — говорит Ендржеевский.

— Последний не выпустил, когда Власов оказался за целью.

Ендржеевский поворачивается ко мне.

— В пределах офицерской подготовки? — скептически улыбается он.

— В тех пределах, которые от неё остались, — так же невозмутимо отвечаю я.

— Хорошо. В донесении число попаданий не нужно. Нужны решения и результат.

Обратно команда идёт медленнее. Телега дважды увязает в размокшей дороге. При каждом толчке мёртвые сдвигаются к борту, и Лапшин поправляет циновки, чтобы обгоревшая рука не свесилась возле лица раненого возницы. Пленный лежит с закрытыми глазами. Красное пятно на его повязке понемногу растёт, хотя кровь уже не течёт по пальцам.

У восьмого поста Ендржеевский меняет порядок службы. Расписание снимают с общей доски. Время выхода каждой смены старший поста будет сообщать отдельно. Новый наряд сперва занимает наблюдательные места и только после этого принимает участок, чтобы не оставалось промежутка, когда один часовой уже ушёл, а другой ещё устраивается. Ночные обходы велено вести разными путями. В журнал теперь должны заносить лай собак, движение лодок и всякий стук колёс, даже если часовой уверен, что в поле просто уронили ведро.

Младший унтер слушает, не оправдываясь. Карпов получает свои часы и переводит стрелки на четыре минуты вперёд.

К полковому двору мы приходим около полудня. Харитонов уже у фельдшера. Рану очищают и закрывают новой повязкой. Кость оказывается цела, пальцы двигаются, пульс на запястье сохраняется. Только после этого Харитонов снова получает право называть ранение царапиной.

Семёнов принимает Ендржеевского и Аргузина в том же кабинете, где накануне решалась моя отправка к охотникам. Меня оставляют у двери, пока адъютант раскладывает на отдельном столе мокрые листы, бирки и фонарь. Через несколько минут Ендржеевский зовёт войти.

Полковник не прикасается к находкам. Он читает сначала черновик донесения, потом показания Чэнь Го в переводе Яна. Возле каждого утверждения указан источник. Наблюдения стрелков отделены от слов возницы, слова возницы от наших выводов. На отдельном листе написано «Бицзыво», рядом стоит вопросительный знак и приведены названия ещё двух бухт.

— Пленного опознали?

— Вероятнее всего японец, господин полковник, — отвечает Ендржеевский. — Имени, чина и части не знаем. При нём ничего не найдено.

— Ушедший знает, что склад раскрыт.

— Знает. К вечеру узнает посредник в Дальнем, если уже не знает.

Семёнов диктует адъютанту распоряжения. управление должно проверить постоялый двор, не устраивая открытого обыска. На восточных дорогах вводятся перекрывающиеся смены и меняющиеся пути обхода. В Дальний уходит запрос о найме подвод, продаже овса и лодках, выходивших после полуночи. Копии донесения получат штаб крепости и разведывательное отделение. Бицзыво вместе с соседними участками проверят по морским картам и таблицам приливов.

— Как действовал Стужев? — спрашивает Семёнов.

Ендржеевский отвечает без паузы.

— До разделения исполнял приказы. После приказа Аргузина получил двух стрелков и участок. Одного вернул раненым, второго целым. Пленного и бумаги доставил.

— Стрелял?

— Шесть раз. Три попадания.

— Убитые?

— Двое. Один убит его пулей у арыка. Второй был ранен на телеге и сгорел прежде, чем его успели вытащить. Пленный ранен им же.

— За начальником ходить умеете. Сегодня выяснилось, что двое за вами тоже не пропали. Но не торопитесь считать это победой.

На этом нас отпускают. Бирки остаются у адъютанта, фонарь отправят в штаб крепости. Обгоревшие листы раскладывают у окна между слоями промокательной бумаги и прижимают по углам чернильницами.

Перед выходом я ещё раз смотрю на береговой рисунок. Уцелели пять отметок глубины, направление течения и часть дороги, уходящей на север. Слово «Бицзыво» пока написано не на карте, а на отдельном листе рядом с вопросительным знаком. Этого достаточно, чтобы бухту начали проверять, но недостаточно, чтобы заставить все найденные улики служить одной удобной догадке.