Горячая вода возвращает запах керосина, кипяток распаривает кожу, и гарь снова выступает из складок возле ногтей. Я тру ладони щёткой, пока щетина не начинает царапать, меняю воду, но через минуту по поверхности тянется знакомая радужная плёнка. Денщик молча подаёт чистую тряпку, на белом остаются серые полосы, как на пакле возле телеги.

Денщик ставит рядом миску с кашей и принимается разбирать прореху на запасных брюках. Ложка дважды задевает фаянс, пальцы сами смыкаются вокруг пустоты, повторяя хватку нагана, однако после третьей ложки тело вспоминает о еде. Когда миска пустеет, я освобождаю повязку над коленом. Две дырки в ткани сходятся одна против другой, между ними тянется тонкая ссадина. Ещё на полпальца левее и все, конец.

Я ложусь поверх покрывала, пока он ищет чистый бинт, перед глазами проскакивает сцена боя, треск отскакивающих пуль, адреналин сразу наливает тело, я резко дёргаюсь, словно лежу не в кровати, а по‑прежнему в том арыке. Я уже почти провалился в сон, кто-то стучит в дверь и уже через мгновение мозг обрабатывает это как выстрел, глаза резко открываются. Я осматриваю комнату, лампа уже горит, брюки висят на спинке стула с аккуратным швом над коленом, а денщик поднимает с пола фуражку, которую я, должно быть, сбил рукой.

— Сколько времени?

— Без четверти восемь, ваше благородие.

Я сажусь слишком быстро, кровать уходит в сторону, перед глазами плывет, несколько вдохов и стены наконец-то встают на место. Почти шесть часов исчезли без сновидений и оставили после себя тяжёлую голову, сухой рот и способность различать собственные пальцы, не ожидая, что они снова нажмут на спуск.

Полковой писарь ждёт за дверью со сложенным листом. Чернила на последней цифре ещё блестят.

— Господин полковник требует вас к себе. Немедленно.

В первой комнате полкового штаба тускло горят три лампы, рядом Волин прижимает кальку латунными грузиками.

Возле окна работает незнакомый сапёрный подпоручик. Он снял мундир и остался в рубахе с расстёгнутым воротом, чтобы не цеплять сукном разложенные на столе вещи. Перед ним стоят два найденных фонаря, три бамбуковых колышка и жестяная заслонка, почерневшая с одного края. У дальней стены Ляхова развязывает тесёмку на папке. На ней тёмное платье и серый платок, увидев меня, она задерживает взгляд на свежей повязке, затем достаёт верхний лист и обращается к Семёнову.

— Ротмистр Мансуров просил передать лично. Первая часть составлена по морским сообщениям, вторая по телеграммам из Дальнего и Пуландяна. Источники разделены.

Она раскладывает перед полковником три листа, не позволяя краям налезть друг на друга. На первом перечислены суда, которые принимают лошадей, разборные коновязи и плоскодонные шлюпки. Возле каждого сообщения указан человек, видевший груз собственными глазами, а пересказы вынесены на оборот. Внизу Мансуров пишет, что перевозка приспособлена для выгрузки вне гавани, однако её назначение, состав и срок неизвестны.

Второй лист приходит из Пуландяна. Получив дневное предупреждение из Артура, начальник станции перечисляет всё, что прежде счёл бы хозяйственной неурядицей. Из девятнадцати подвод, нанятых для перевозки шпал, утром приходят только две. Посланный в деревни десятник узнаёт, что остальных перехватил торговец солью и заплатил серебром вперёд. Имени торговца никто не называет, а дорогу возчикам показывают не к соляным промыслам и не к станции, а на восток.

На третьем листе пристав из Дальнего сообщает о постоялом дворе. Дверь на кухню остаётся открытой, в печи находят свежую золу и обугленные половинки расчётных бирок. Хозяин, мальчик и двое постоянных жильцов исчезают до прихода полиции. В конюшне оставлены три лошади, зато книги найма, деньги и тёплая одежда унесены.

— Когда проверяли двор? — спрашивает Аргузин.

— Через час после получения артурского запроса, — отвечает Ляхова. — Соседняя лавка закрылась ещё раньше. Сторож уверяет, что ночью ничего не видел, хотя сам снял засов с переулка.

— Значит, человек с берега успел предупредить.

— Значит, двор узнал об опасности, — поправляет Ендржеевский. — Кто именно принёс весть, мы не знаем.

Семёнов дочитывает лист до подписи и проводит ногтем по обгоревшим биркам, нарисованным приставом на полях.

— За исчезнувшими уже идут?

— Начальник участка выставил людей у станции и северной дороги, — говорит Ляхова. — Мансуров просит не снимать для погони наружные посты. После предупреждения они покажут полиции столько удобных спин, сколько понадобится.

Семёнов поднимает глаза на Ендржеевского.

— Согласен. Двор оставить полиции, людей с наружных постов не снимать. За первой спиной, которую нам покажут, не бежать.

Адъютант записывает распоряжение поперёк полицейского запроса и подаёт его на подпись. Посредника не находят, постоялый двор опустошён, у полиции остаётся зола. Противник не ждёт, пока мы соберём доказательства в одну папку. Он сжигает папку и меняет дорогу.

Подвигая мне морскую сводку, Ляхова цепляет край листа тонким порезом на среднем пальце. Она освобождает бумагу, заканчивает пятую строку в журнале передачи и привычно растирает правое запястье.

Я отвожу взгляд раньше, чем она замечает. Между нами лежат служебная папка и одно объятие, которому я не сумел придумать правдоподобного объяснения.

— Что из этого можно доложить как установленное? — спрашивает Семёнов.

Вопрос обращён ко мне, и Ляхова убирает руку с запястья.

— Японцы готовят морскую перевозку, для которой не требуется оборудованная гавань. Связанная с берегом сеть после нашего выхода уводит людей и вывозит имущество с раскрытых точек. На восточной дороге перехватывают найм местных подвод.

— Высадка у Бицзыво?

— Нет. Это пока три разных факта. Они могут сойтись у Бицзыво, поэтому район следует проверить первым. Могут не сойтись, поэтому соседний берег нельзя вычёркивать.

Семёнов поворачивает морскую сводку к Ляховой.

— Так Мансуров и написал?

— Он написал, что место и срок не установлены. Бицзыво в его заключении не названо.

— Хорошо.

Полковник ставит подпись в журнале передачи. Ляхова посыпает строку песком, ждёт, пока чернила перестанут блестеть, и возвращает журнал в папку.

— Копии остаются у вас. Подлинники я должна вернуть.

Она обращается к Семёнову, а проходя мимо меня, лишь слегка склоняет голову, как перед любым офицером, которого встречает по службе. Серый платок исчезает за дверью, тесёмка папки на мгновение задевает косяк и соскальзывает, не развязавшись.

Сапёр у окна ставит один фонарь на перевёрнутый ящик.

— Подпоручик Андрей Евгеньевич Левберг, — представляет его Семёнов. — Квантунская сапёрная рота.

Левберг отвечает коротким кивком, гасит ближайшую лампу и вставляет заслонку в боковые пазы фонаря. Комната темнеет, зато на карте возникает белая полоса, такая тонкая, что пепел внутри неё кажется цепью островов. Стоит сапёру повернуть фонарь на пол-ладони, и свет исчезает.

— С берега огонь почти не виден, — говорит он. — С воды появляется только на нужном направлении. Два фонаря удерживают лодку в створе, третий указывает поворот или край мели.

Он кладёт бамбуковый колышек рядом с фонарём. На древке остаются две тёмные борозды от проволоки. Расстояние между ними совпадает с отверстиями в нижней скобе.

— Такой колышек вдавливают в мягкий грунт, фонарь крепят выше воды. Если берег пологий, створ можно переставлять вслед за приливом. Рыбак тоже сумеет это сделать, только рыбаку не понадобится девятнадцать чужих подвод и двор с обугленными бирками в печи.

Развернув карту восточного побережья, Ендржеевский прижимает локтем угол. Между Дальним и Пуландяном синяя линия ложится на железную дорогу, дальше от неё к Бицзыво уходит сеть просёлков. Аргузин измеряет расстояние разведёнными ножками циркуля.

— Для железнодорожного груза далеко, — говорит он. — Для подводы одна ночь.

— Армию девятнадцатью подводами не вывезешь, — отвечает Ендржеевский.

— Они и не собираются, — говорю я. — Первым людям нужно не везти армию, а встретить её. Показать броды, поставить створы, найти пресную воду, вывести первые грузы на дорогу, пока берег ещё пуст. После начала выгрузки к местным подводам добавятся батальоны и собственный транспорт.

Когда Левберг возвращает заслонку в паз, свет снова режет карту и упирается в красную линию железной дороги возле Пуландяна.

— Если первые люди уже на месте, проверяющий берег разъезд найдёт только крестьян, которые ничего не знают. Разъезд пройдёт по дороге, его сосчитают у каждого колодца, а сведения о нём передадут дальше раньше, чем он увидит море.

Семёнов придвигает к себе лист с красной печатью штаба крепости.

— Поэтому пойдёт не разъезд.

Под его ладонью видна резолюция, предписывающая направить отдельную разведывательную партию к северному участку железной дороги, установить происходящее на восточном берегу и сохранить связь с Пуландяном. Бицзыво в приказе не названо, срок возвращения не проставлен.

— Можно отправить по офицеру к каждой бухте, — продолжает Семёнов. — Через две ночи китайцы запомнят их лошадей, на третью японцы будут знать часы выхода. Штаб разрешает одну партию, способную смотреть, передавать сведения и разрушать то, что нельзя оставить неприятелю. Теперь нужно решить, кого крепость сможет отпустить.

Ендржеевский не отходит от карты, только пальцы, до этого державшие край стола, один за другим разгибаются.

— Кого назначаете?

— Вы остаётесь с охотничьей командой. Снять отсюда всех значит подарить противнику дороги возле самых ворот. Начальником партии назначаю Аргузина.

Аргузин не выпрямляется, не поправляет пояс и не ищет глазами, кто услышал. Он лишь кладёт циркуль на стол так осторожно, чтобы проколотое место не расширилось.

— Сколько дадите?

— Восемь охотников. Фамилии выберете сами. Движение, охранение, стоянки, бой и отход ваши.

Семёнов поворачивает лист к Левбергу.

— Пять сапёров. Дороги, мосты, путь и телеграф поручаются вам. Заряды ставите по решению начальника партии, кроме случая, когда промедление отдаёт их неприятелю.

— Нужны шестеро. Один держит лошадей, второй охраняет работу, у заряда остаются двое. Ошибка одного прекращает дело.

— Охотника не дам, — говорит Аргузин.

Левберг вычёркивает крайнюю фамилию так, что грифель прорезает бумагу.

— Значит, пятеро.

Моя очередь наступает без отдельного объявления. Семёнов подвигает донесение о сегодняшнем бое. На нижнем поле уже стоят подписи Ендржеевского и Аргузина.

— Получите Нечаева, Власова, Кудрина и рядового Седых. Ян идёт переводчиком сверх списка. Сведения от жителей, проверка дорог, выбор наблюдательных мест и береговая разведка ваши. Своим людям приказываете вы. Общий маршрут, разделение партии и решение вступить в бой до разделения принимает Аргузин.

— Если связь с Аргузиным потеряна?

— Выполняете последнюю задачу до назначенного срока, затем выводите людей к месту сбора. После отделения от партии способ действий и огонь на вашем участке определяете сами. Если место занято неприятелем, выбираете запасное. Сроки и оба пункта получите письменно перед выходом.

Аргузин вписывает Седых, который садится на любую лошадь, чинит сбрую иглой из рыбьей кости и прежде кормит коня, потом задаёт вопросы. Две красные черты делят список на охотников, сапёров и моих четверых. Ян стоит над последней колонкой мелким писарским почерком, словно переводчика приходится добавлять к людям отдельно.

— Проводники? — спрашивает Аргузин.

— Ян найдёт двух через разных старост, — отвечаю я. — Каждый проведёт только свой участок. Если один знает весь путь, вместе с ним весь путь можно купить или выбить.

— После второго сигнала жду опоздавших семь минут.

— Семь. Потом идём к запасному месту и не возвращаемся на звук стрельбы.

Ендржеевский ставит возле двух дорог одинаковые отметки, раскрыв список имущества, Левберг ведёт ногтем от пироксилиновых патронов к капсюлям в отдельной коробке, бикфордову шнуру, кусачкам, коловоротам и проволоке. Семёнов перечёркивает треть зарядов, сапёр следит, как перо проходит через цифру, но руки к листу не тянет.

— Если нас отрежут, второй выдачи не будет.

— Если вас отрежут, лишний пуд пироксилина не накормит людей и не понесёт раненого.

Левберг вписывает на освободившееся место две складные пилы и подвигает список ко мне.

— Рельс можно испортить без взрыва. Взрыв любят потому, что его слышит начальство. Неприятель тоже слышит.

На краю стола всё время лежит вторая папка. Семёнов подтягивает её лишь после того, как адъютант уносит списки. На верхнем листе стоит моя фамилия. Ниже перечислены служба при разведывательном отделении, действия во время морского боя, сегодняшний выход, раненый Харитонов, пленный и доставленные бумаги. В самом низу адъютант оставляет две чистые строки.

Семёнов раскрывает папку, но перо оставляет в чернильнице.

— Этот лист пойдёт с Аргузиным. Его заключение решит, появятся ли здесь слова о производстве в поручики.

Аргузин закрывает папку и кладёт поверх своей карты.

— Понял.

Полковник открывает часы, крышка ударяет о корпус и отскакивает.

— Рабочий состав уходит на север в одиннадцать сорок. Следующий назначен утром, но путь занят воинскими и хозяйственными составами, и начальник дороги за него не ручается. Поедете сегодня. До отправления три часа двадцать минут.

Для Семёнова девятнадцать исчезнувших подвод, фонари и морская сводка означают только одно. Восточный берег следует проверить сейчас, пока проверять ещё есть кого. Я вижу второй счёт, здесь береговая команда уже сворачивает сеть, нанимает транспорт и жжёт бирки. Три утопленных крейсера и один миноносец не подарили нам время.

Я оставляю это при себе. На столе достаточно настоящих бумаг, чтобы отправить партию, и ни одной, которая позволила бы объяснить календарь. В копии приказа строка со сроком возвращения остаётся незаполненной.

Когда я вхожу в комнату, денщик уже разложил на кровати бельё, сухие портянки, запасную гимнастёрку и две пары брюк, а рядом раскрыл сундук. В него можно уложить половину комнаты, но до станции сундук не донесёт ни один из людей, которых мне дали возвращать живыми.

— Два комплекта белья. Брюки одни. Всё остальное обратно.

Денщик берёт верхнюю рубаху, потом задерживает руку над сундуком.

— А его на станцию нести?

— Останется здесь.

Я достаю из стола полевую книжку, карту с собственными пометками и запираю ящик. Ключ помещается в часовом кармашке, но при каждом шаге упирается в бедро, а денщик уже протягивает ладонь, ожидая его.

— Запасной у Волина. Если две недели не будет ни меня, ни известий от партии, передашь ему бумаги.

— А этот?

— Этот беру. Стол мне ещё понадобится.

Он кивает, затягивает ремни ранца, подсовывает под клапан кусок хлеба с холодным мясом и обматывает флягу полотенцем, чтобы она не стучала о котелок.

На станции Аргузин считает людей не по головам, а по местам в цепи. За охотниками идут сапёры, затем четыре вьючные лошади, последними Нечаев и Седых проходят вдоль вагонов и проверяют затянутые подпруги. Рабочий состав уже подан, пар из-под машины стелется по платформе, скрывая сапоги, и дневальный с последним ящиком появляется из него тогда, когда начальник станции поднимает фонарь.

В телеграфной комнате за мутным стеклом кто-то диктует номер ленты. Женский голос просит повторить последнюю цифру, и на одно мгновение я принимаю его за голос Ляховой. Затем отвечает другой голос, старше и глуше. Я не останавливаюсь.

В товарном вагоне пахнет сырыми досками, конским потом и пироксилином, который Левберг велел держать подальше от железной печки. Аргузин назначает первую смену у дверей, вторую возле вьюков, после чего указывает мне и сапёру на две свёрнутые попоны.

— Стужев и Левберг спят до Пуландяна. Там головы понадобятся больше, чем здесь глаза.

Я отвечаю, но зевок ломает слово посередине. Ранец идёт под голову, ключ от стола упирается в бедро через сукно, и я перекладываю его в нагрудный карман, чтобы не потерять во сне. Полевая книжка ложится рядом, между обложкой и картой шуршит сложенная копия приказа без срока возвращения.

Состав дёргается. Где-то впереди ударяются буферы, толчок проходит от вагона к вагону и добирается до нас уже ослабевшим. Я успеваю услышать два стыка, а третий проходит сквозь сон вместе с последним крепостным огнём за поворотом.