За воротами Нечаев не ускоряет шага. Первые двести саженей он держится середины дороги, сбитой обозами до такой плотности, что сапог почти не вязнет, и даёт глазам привыкнуть к темноте. Потом поднимает руку и сворачивает к обочине. Стрелки растягиваются по одному, оставляя между собой несколько шагов, и вскоре от всей команды остаются только тяжёлое дыхание да редкий хруст ледяной корки под носками сапог. Ни ремень не скрипнет, ни кружка не ударится о котелок.

Наган оттягивает пояс вместе с кобурой. Перед выходом я дважды проверил застёжку, а запасные патроны поджал в кармане сложенным носовым платком, однако при широком шаге кобура всё равно касается пряжки. Стук получается таким слабым, что днём я не услышал бы его у собственного бедра, но сейчас он разносится по дороге чуть ли не дальше шагов. Приходится придерживать кобуру локтем и идти короче. Ходить совсем бесшумно две войны меня так и не научили, зато приучили раньше других замечать шум, который производишь сам.

Аргузин идёт следом. До восточного поста Ендржеевский не запрещал разговаривать, но разрешением никто не пользуется. Слова не помогут разглядеть канаву во мраке, зато человек, которому на этой дороге быть не положено, услышит голоса задолго до шагов.

Крепостные огни понемногу тонут за спиной. Дорога опускается между полями, проходит мимо двух китайских дворов и снова взбирается к каменной гряде. В первом дворе нас облаивает собака. Нечаев останавливает команду и ждёт, пока яростный лай не перейдёт в хриплое ворчание, после чего ведёт дальше. Другая собака срывается через полверсты, ещё до того, как мы показываемся у изгороди. Причём лает она не на дорогу, а в сторону полей, словно чужой запах всё ещё тянется там между бороздами.

Ендржеевский оборачивается к Аргузину. Тот достаёт часы, прикрывает ладонью циферблат и ничего не записывает.

Восьмой пост устроен в землянке у развилки. Часовой стоит перед входом, укрыв винтовку полой шинели от сырости. Он замечает Нечаева вовремя и окликает нас по уставу. Получив пароль, Ендржеевский велит поднять старшего поста и сменившегося часового.

Младший унтер выходит, на ходу застёгивая ремень. Следом появляется стрелок Карпов, который ночью слышал телеги. Он не выспался и смотрит так, будто уже подбирает оправдание, хотя Ендржеевский пока ни в чём его не обвиняет.

— С которого часа стояли?

— С полуночи до двух, ваше благородие.

— Телеги когда прошли?

— Без четверти два. Может, минутой раньше.

— Откуда знаете время?

— Перед сменой на часы глядел.

Ендржеевский протягивает руку. Карпов отдаёт недорогие карманные часы с потемневшей цепочкой и трещиной возле цифры семь. Аргузин сверяет их со своими.

— Отстают на четыре минуты.

— Значит, без одиннадцати два, — говорит Ендржеевский. — Сколько телег?

— Три наверняка. Четвёртая могла быть. Колёс не разобрал, лошади шли близко.

— Гружёные?

Карпов мнётся, с усилием возвращая в память звуки, на которые ночью не обратил внимания.

— Первая тяжёлая. На ямах ступица била. У второй что-то на кузове ходило, верёвка или цепь. Третья легче.

— В донесении этого нет.

— Не спросили, ваше благородие.

Ендржеевский не смотрит на младшего унтера. Тот и без взгляда понимает, кому предназначены слова.

— Людей слышали?

— Один кашлянул. Больше ничего.

— Погонщики обычно покрикивают.

— Эти не покрикивали.

— Собаки?

Карпов вытягивает руку вдоль дороги.

— Сначала у старика Вана. Потом дальше, у соляного двора. После него уже тихо стало.

— Первый лай до стука ступицы или после? — спрашиваю я.

Карпов закрывает глаза. Несколько мгновений его губы беззвучно шевелятся. Он не подыскивает удобный ответ, а заново проходит в памяти ту часть ночи, когда стоял один перед чёрным полем.

— До. Сперва собака залаяла, потом колесо ударило. У соляного двора наоборот. Сначала телеги, потом собака.

— Возле первого двора они ещё шли по дороге. Возле соляного уже начали сворачивать.

Аргузин отмечает на карте время и проводит короткую черту от дороги к полям.

— Если свернули все, — говорит он.

— Если все, — отвечаю я.

За землянкой нас ждёт переводчик Ян, прикомандированный из полицейского управления. Он пришёл сюда ещё вечером, чтобы штатского не пришлось вести через ворота вместе с командой. На нём потёртый китайский халат и русские сапоги, через плечо висит холщовая сумка. В сумке лежит короткий револьвер, который пристав велит брать за пределы города. Ян носит его разряженным и уверяет, что заряженное оружие заставляет переводчика передавать не слова, а собственные намерения.

Пока Ендржеевский проверяет журнал, Нечаев отводит стрелков к обочине. На размокшем краю дороги проступают колеи, за ночь прихваченные холодом. В самых глубоких местах поблёскивает тонкий лёд.

Аргузин приседает возле следа. Нечаев вынимает из ранца короткую складную линейку, измеряет ширину обода, затем переходит к соседней колее.

— Три телеги, — говорит он. — У одной левое колесо уже правого. Или обод меняли, или колесо поставили с другой повозки.

— Лошади? — спрашивает Аргузин.

— Не меньше шести. Одна кована на все ноги.

Я присматриваюсь к дороге. По восточной стороне выбоин колёса продавили грязь заметно глубже, а обратного следа от узкого обода нигде не видно.

— Шли с грузом. Назад этой дорогой не возвращались.

Нечаев проводит пальцем по затвердевшему краю отпечатка.

— Пока не возвращались. После них здесь прошли две деревенские подводы. Могли затереть.

Он не спорит ради старшинства и не старается осадить меня перед людьми. Просто добавляет то, чего нельзя исключить. В разведке такая привычка полезнее быстрого согласия.

К одиннадцатому посту подходим перед самым рассветом. Земля уже начинает отделяться от неба, но красок ещё нет, поэтому вся окрестность кажется вырезанной из одного холодного серого листа. Сменившийся часовой вызван заранее и сидит в землянке, положив винтовку на колени. Ночью он слышал собак, а между первым и вторым лаем коротко ударило железо о камень. Самих телег он не слышал и потому решил, что записывать нечего.

— Почему в журнал не внесли? — спрашивает Ендржеевский.

— Собаки здесь каждую ночь, ваше благородие.

— А железо?

— Решил, что ведро уронили.

— В поле?

Часовой опускает глаза.

— Не подумал.

— Теперь подумали. Покажите откуда.

Он выводит нас на насыпь и указывает в сторону сгоревшего двора. Днём отсюда видна крыша соляного склада, теперь же между постом и двором лежит тёмная полоса земли, ещё не успевшая обзавестись ни глубиной, ни расстоянием.

— Лай когда услышали? — спрашиваю я.

— Сначала один раз. Потом ещё. Второй ближе был.

— А железо?

— Между ними.

Если часовой не перепутал порядок звуков, до одиннадцатого поста телеги не дошли. У соляного двора они свернули с дороги, после чего по меньшей мере одна подвода двинулась через поля. На каменной гряде железо ударило о камень, а второй собачий лай встретил её уже возле пожарища.

Ендржеевский задаёт ещё несколько вопросов и возвращает часового старшему поста.

На развилке команда делится. Ендржеевский забирает Нечаева и шестерых стрелков, чтобы пройти по дороге к соляному двору и выйти к берегу. С Аргузиным остаются унтер Лапшин, шестеро стрелков, Ян и я.

— В восемь у известковой печи, — говорит Ендржеевский. — Если начнётся стрельба, другая группа не бежит на звук, пока не понимает, куда именно бежит. Два выстрела подряд сигналом не считать. У здешних охотников на зайца свои представления об уставе, поэтому могут стрелять именно они.

Аргузин кивает.

— Пленных брать, если это не требует положить рядом своего. Бумаги и вещи на месте без необходимости не разбирать. Стужев идёт с вами, но решения ваши.

— Понял.

Ендржеевский смотрит на меня.

— Вы тоже?

— Я иду с Аргузиным.

— Уже лучше.

Он уводит свою половину по дороге. Мы спускаемся в канаву и берём правее, обходя сгоревший двор со стороны полей.

С каждым шагом становится светлее. Между грядками тянутся старые борозды с водой, покрытой тонкой тусклой кожицей льда. Лапшин ведёт нас по узким перемычкам, на которых едва помещается сапог. Дважды приходится перебираться через арык, потом ползти под низкой изгородью и собирать шинелью сухие колючки. Ян старается не отставать от Аргузина и дышит только через нос, но при каждом наклоне револьвер в его сумке стукается о флягу. Наконец переводчик не выдерживает, вынимает оружие, ещё раз проверяет пустой барабан, заворачивает револьвер в тряпку и отдаёт Лапшину.

— Если понадобится, вернёте.

— Если понадобится, поздно будет учиться, — отвечает унтер.

Шагах в трёхстах от двора Аргузин опускается за каменной стеной и долго рассматривает строения в бинокль. Жилой дом выгорел до нижних венцов. Над сараем уцелела половина крыши, а стоящая поодаль фанза кажется пустой. Двери закрыты, над трубой нет дыма. Через пролом в ограде во двор входит свежая колея, рядом темнеют отпечатки сапог и мягких китайских туфель.

Аргузин отправляет Лапшина с двумя стрелками к северной стороне, ещё двоих ставит у дороги. Со мной остаются Ян, рядовой Власов и Харитонов, длиннорукий забайкалец, который за весь путь не произнёс ни слова.

— Подождём пять минут, — решает Аргузин. — Если нас заметили, человек обычно выдаёт себя не бегством, а желанием проверить, ушли ли мы.

Пять минут ничего не меняют. Двери остаются закрытыми, на дороге никто не появляется. Только над обугленными венцами несколько раз пролетает птица, каждый раз садясь на другой край крыши. Пожарище и полуразвалившийся сарай сами по себе дают достаточно причин не задерживать на них взгляд. Возможно, именно поэтому место и выбрали.

Аргузин поднимает ладонь. Лапшин начинает обход. Мы идём к пролому, не сближаясь. Харитонов держит винтовку у бедра. Я расстёгиваю кобуру, но наган пока не достаю.

Из-за фанзы появляется старик в коротком ватном халате. Он несёт коромысло без вёдер, замечает нас у пролома и останавливается. На вопросы Яна отвечает быстро, почти охотно, однако на вооружённых людей ни разу не поднимает глаз.

— Говорит, пришёл за досками, — переводит Ян.

— Чьи доски? — спрашивает Аргузин.

На этот вопрос старик отвечает не сразу.

— Дом принадлежал двоюродному брату. Брат уехал в Дальний. Ночью здесь никого не было.

— Телеги видел?

— Нет.

Аргузин показывает на коромысло.

— Вёдра где?

Ян задаёт вопрос. Старик впервые замолкает, затем указывает за фанзу.

Харитонов идёт проверить и приносит два пустых ведра. На дне одного прилипла свежая рыбья чешуя. Старик действительно мог прийти от берега, оставить вёдра за фанзой и взять коромысло во дворе, не имея никакого отношения к ночным телегам. Пока он солгал лишь потому, что не желал отчитываться перед русскими за каждый свой шаг. Ложь ещё не делает человека врагом, хотя слишком многие патрули забывают об этом после первого испуга.

Аргузин велит Яну отвести старика к стене и не угрожать. Мы проходим во двор.

Под уцелевшим навесом свалена обгоревшая солома. Сверху её намочило росой, зато в глубине ещё сохраняется слабое животное тепло. Харитонов разгребает солому и вытаскивает пригоршню овса. У стены под старой циновкой стоит бочка с осевой смазкой. По её краю тянется свежий след деревянной лопатки.

— Ночевали лошади, — говорит Аргузин.

Харитонов растирает между пальцами влажную соломинку и подносит её к носу.

— Недавно. Навоз убрали, а тепло ещё не ушло.

Возле столба остались два тёмных пятна. Лошадей привязывали здесь всего несколько часов назад и убирали за ними торопливо. Кислый запах всё ещё держится под навесом, смешиваясь с сыростью, гарью и старой солью.

В сарае находятся только сломанная борона, два мешка соли и разобранное колесо с широким ободом. Узкого левого колеса, чей след мы видели возле поста, здесь нет.

Аргузин посылает меня с Харитоновым осмотреть восточную стену. За ней огороды спускаются к сухому арыку, уходящему в сторону берега. Промежуток между двумя каменными оградами закрыт плетнём, но три нижних прута перерезаны ножом и осторожно приставлены обратно. Если толкнуть плечом, вся середина без шума повалится наружу.

Харитонов опускается на корточки.

— Ходили.

Под плетнём отпечатались мягкие подошвы. Следы ведут к арыку и возвращаются обратно. На правом краю камыш примят в длинное овальное пятно. Низкая стенка прикрывает лежащего здесь человека от двора, оставляя ему весь спуск к воде. Чуть дальше из кладки вынуты два камня. Сквозь щель удобно стрелять лёжа, а земля под ней суха, хотя вокруг ещё держится роса. Кто-то провёл здесь достаточно времени, чтобы согреть её грудью и локтями.

— Это не тропа, — говорю я. — Здесь приготовили прикрытие для отхода.

Харитонов заглядывает в щель и сразу убирает голову.

— От арыка до стены шагов тридцать. Хорошее место.

— Для того, кто лежит снаружи.

Мы возвращаемся к Аргузину. Выслушав нас, он сам осматривает плетень, трогает пальцем надрезанный прут и долго смотрит вдоль.

— Могли приготовить давно.

— Могли. Но солома ещё тёплая, смазку брали недавно, а последняя телега отсюда не ушла. Если кто-нибудь вернётся и попробует вырваться, он побежит к этому проходу.

Аргузин ещё раз оглядывает пролом, сарай и дорогу, словно связывает их одним маршрутом.

— Харитонов и Власов поступают вам. Ваш участок от восточной стены до арыка. Если побегут туда, вниз не лезть. Отрезать от берега и не дать лечь за камнями. На этом участке распоряжаетесь вы.

— Понял.

— Пленных брать, пока это не становится способом оставить своих сиротами.

Лапшин появляется у задней стены и подзывает нас знаком. За сгоревшим домом обнаружен погреб, вход в который завален обломками. Две балки уложены поверх золы слишком ровно, а из-под одной выглядывает верёвочная петля. Сама верёвка почти чистая, словно её положили уже после пожара.

Лапшин останавливает Харитонова, прежде чем тот успевает приблизиться.

— Не трогай. К запалу вывести могли.

Аргузин приседает в нескольких шагах от входа и некоторое время рассматривает петлю, не касаясь ни верёвки, ни балок.

— А могли оставить, чтобы вдвоём поднимать. Ян и старик за стену. Остальным отойти.

Когда люди освобождают двор, Лапшин приносит валявшийся под навесом багор. Он становится сбоку от входа, цепляет петлю и, укрывшись за остатком стены, медленно выбирает верёвку. Балка сперва не поддаётся, потом сдвигается, протащив по земле мелкие уголья. Все невольно пригибаются, хотя ничего не происходит. Под обгоревшим войлоком показывается деревянная крышка.

Со стороны дороги доносится короткий металлический удар.

Харитонов поворачивает голову.

— Телега.

Теперь стук повторяется через равные промежутки. Что-то задевает кузов при каждом обороте колеса. Лошадь идёт быстро, и неровный железный звук приближается, отсчитывая расстояние лучше любых часов.

Аргузин опускает крышку погреба.

— По местам. Огонь без команды не открывать.

Мы рассыпаемся по двору. За проломом стена понижается до пояса, дальше тянется канава, забитая прошлогодним камышом.

— Харитонов, справа от меня, — говорю я. — Власов, к плетню. Через двор не стрелять. Если пойдут в огород, сначала отделите их от телеги.

Оба уходят без ответа. Харитонов ложится шагах в двадцати правее, а Власов занимает восточный угол, откуда видны плетень и начало арыка.

Я устраиваюсь за двумя камнями и вынимаю наган заранее, не дожидаясь, пока разбухшая от сырости кожа снова зацепит мушку. Рукоять холодная и скользкая. В барабане семь патронов. Я провожу большим пальцем по курку и опускаю револьвер за стену.

Телега показывается между фанзами. Лошадь идёт тяжёлой рысью, выбрасывая из ноздрей белый пар. Рядом с китайским возницей на облучке сидит человек в сером халате и придерживает коленями короткую винтовку. В кузове среди мешков видны ещё двое. Один сидит низко, другой стоит над длинным свёртком с жестяной банкой в руке.

Именно он первым замечает Лапшина у дороги.

Его лицо меняется не сразу. Взгляд скользит вдоль стены, задерживается на проломе и возвращается к Лапшину, словно человек за это короткое время успевает проверить несколько выходов и отвергнуть каждый. Потом он прижимает свёрток коленом, срывает пробку с банки и льёт керосин на паклю, подсунутую под стягивающую бечеву.

Лапшин уже держит на прицеле человека с винтовкой. Мне остаётся тот, у кого банка.

— Стой! — кричит Аргузин.

Возница дёргает вожжи. Человек на облучке разворачивает винтовку, а над бортом телеги вспухивает головка зажжённой спички.

Я поднимаю наган.

Спуск оказывается тяжелее, чем помнится по стрельбищу. Мушка на мгновение цепляется за серую грудь, но телега подпрыгивает на колее, и выстрел уходит выше. Вспышка выбеливает стену, отдача ломает кисть вверх. Пуля врезается в край борта, выбивает щепу и швыряет её человеку в лицо. Он дёргается, однако спички не выпускает.

После первого выстрела двор теряет глубину. Звуки становятся глухими, будто уши залило водой, а из предметов остаются только движущиеся пятна. Я вновь нахожу серый халат, уже не разбирая ни лица, ни рук, и нажимаю второй раз.

Человека разворачивает боком. Он ударяется рёбрами о борт и оседает внутрь телеги, но рука успевает опуститься. Спичка касается пакли. На серой ткани под мышкой быстро проступает тёмное пятно, а изо рта вместе с воздухом вылетает кровь. Он пытается вдохнуть ещё раз и не может, только открывает рот, царапая ногтями доску.

Почти одновременно бьёт короткая винтовка. Возле моего лица камень лопается белой пылью, мелкие осколки секут щёку и набиваются между зубами. Лапшин падает на колено и отвечает. Вслед за ним стреляют ещё двое. Грохот, запертый каменными стенами, не уходит в поле, а мечется по двору, ударяя в грудь при каждом новом выстреле.

Возница бросает вожжи и закрывает голову руками. Телегу заносит. Узкое левое колесо соскакивает с твёрдой колеи, проваливается в канаву и ударяется ступицей о камень. Оглобля ломается с сухим треском. Возницу срывает с облучка и бросает под бок телеги, где его ногу прижимает обломком. Лошадь падает на передние колени, сдирая кожу до кости, пытается подняться и только глубже загоняет обломанную оглоблю себе в бок.

Пакля сначала горит низко, почти без дыма. После удара банка опрокидывается, керосин растекается между мешками, и пламя с тяжёлым вздохом поднимается над бортом. Огонь добирается до рукава раненого. Ткань чернеет, съёживается и прилипает к коже. Человек пытается сбить пламя ладонью, но пальцы уже не слушаются. Вместо крика из него выходит влажный, прерывистый хрип.

Запах керосина быстро забивает запах пороха. Потом к нему примешивается палёная шерсть, горелая кожа и тёплая кровь. Лошадь кричит так, что на несколько мгновений заглушает стрельбу. Возница под телегой тоже кричит, но человеческий голос тонет в лошадином.

Сидевший среди мешков выскакивает к дороге. Следом через противоположный борт переваливается ещё один человек, до сих пор скрытый грузом, и бежит через огород к восточной стене. Стрелок с короткой винтовкой спрыгивает с облучка, прикрывая лицо от огня. Он стреляет ещё раз почти на ходу, затем скрывается за телегой и появляется уже в огороде.

Люди Лапшина видят беглецов лишь обрывками между дымом, бьющейся лошадью и своими товарищами. Стрелять через весь двор сейчас означает выбрать русского вместо неприятеля. Лапшин с двумя стрелками уходит за первым беглецом, а Аргузин указывает мне на тех, кто направился к восточной стене.

— Стужев, этих перехватить. Харитонова и Власова берите.

Я вскакиваю, всё ещё не слыша собственного дыхания.

— Власов, через плетень. Харитонов со мной. Не сближаться.

Оба поворачиваются на голос.

— За мной.