Командир «Смелого» выходит к сходне без фуражки, на ходу застёгивая воротник кителя. За ним тянется вахтенный с жестяной кружкой, но лейтенант забирает у него только свёрнутые перчатки и останавливается по другую сторону цепи.

Я пришёл сюда не потому, что тридцать дней берёг единственно верную мысль до последних трёх часов. До сегодняшнего утра у меня не было самой задачи. Я знал только конец. «Страшный» отстанет, примет японцев за своих и погибнет. Следом Макаров выведет эскадру, после чего вода сомкнётся над «Петропавловском». Память не сохранила ни приказа, ни строя, ни той минуты, когда ещё можно вмешаться. Попробуй я предупредить раньше, всё свелось бы к туманному «когда-нибудь ночью этот миноносец потеряется». После записки о пяти пароходах и обысков такое пророчество не изменило бы приказа, зато вернуло бы меня под постоянный караул.

Сегодня через мой стол впервые прошёл настоящий лист ночной разведки. В нём сошлись дата, «Страшный» со «Смелым» в хвосте строя и распоряжение закрыть кильватерные огни. Только тогда память о гибели превратилась из рассказа о будущем в проверяемую недоговорённость действующего приказа.

Сначала я сделал то, на что имел право. Отметил в журнале условие о закрытии огней, а к копии приложил вопрос о едином порядке действий для корабля, потерявшего из виду передний мателот до места сбора. Дежурный писарь не принял лист без подписи начальника отделения, поскольку изменение походного приказа не входило в наше ведение. Волина я не застал, его вызвали на Золотую гору с картами ночных пеленгов. Посланный туда унтер вернулся с устным ответом Мансурова. Вопрос рассмотрят после подтверждения морской частью. К готовящемуся отряду без вызова не обращаться. Копия осталась у меня, а журнал попали лишь время попытки передачи да отказ писаря.

Законный путь шёл через Мансурова в морскую часть, затем к Бубнову, от него к командирам. В обычный день он занял бы несколько часов, зато был бы единственно правильным. Сегодня до выхода оставалось меньше трёх, а на миноносцах уже разводили пары. После отхода приказ пришлось бы исправлять фонарём сквозь дождь. Я мог подчиниться, дождаться возвращения, утром доказать всё по фактическим курсам. Если бы вернулись все.

Поэтому сходня «Смелого» была не первой попыткой, а последней. Сюда я пришёл после очередного отказа, когда вопрос ещё можно было задать человеку, которому ночью предстояло отвечать на него кораблём. Бахирев мог велеть прогнать меня, тогда оставалось бы лишь смотреть вслед. Если выслушает, за самовольство я заплачу после выхода. Другого хода уже нет.

— Вы спрашивали, как я увижу поворот отряда после того, как головной закроет огонь?

— Так точно.

— Какое отделение?

— Разведывательное отделение штаба крепости.

— Кто вас прислал?

До этого вопроса я успел дойти один. Дальше начиналась та часть, ради которой человек обычно придумывает начальника, поручение или хотя бы недослышанную фамилию.

— Никто.

Михаил Коронатович Бахирев перестаёт застёгивать воротник.

— Повторите.

— Я пришёл самовольно.

На Тигровом Хвосте разводят пары восемь миноносцев, угольные вагоны стоят поперёк проезда, с «Расторопного» требуют маслёнку, которую кто-то унёс на «Сторожевой», а до выхода остаётся меньше трёх часов. Сухопутный офицер с калькой под мышкой и признанием в самовольстве занимает в этом порядке место между оборванной ручкой ящика и потерянной маслёнкой.

Я подаю голубой пропуск. Бахирев читает о сборе фактических курсов, переворачивает картон и проводит ногтем по печати.

— Здесь разрешено записывать, где корабли прошли, после возвращения. Про сегодняшнее распоряжение и право лезть к командиру перед выходом здесь ничего нет.

— Нет.

— Тогда какого пехотный подпоручик явился к миноносцу, куда его никто не посылал?

— Если дождь закроет головной огонь, два последних корабля могут не увидеть поворота.

Бахирев смотрит на кальку, потом на часового.

— В портовую контору. Соединиться с разведывательным отделением. Спросить, направляли ли к ночному отряду подпоручика Стужева. Фамилию передайте по буквам.

Вахтенный передаёт кружку матросу и уходит между вагонами. Пропуск Бахирев не возвращает.

Последние недели за мной уже не ходил мастеровой с чересчур хорошо начищенными сапогами. После обысков, за которыми последовали двенадцать дней пустых проверок, наружное наблюдение заменили пропуском, подписями в журналах и обязанностью объяснять каждый использованный лист. Мне разрешили ходить одному. Между возможностью прийти и правом вмешаться оставалась щель. Ею я воспользовался.

Бахирев закрывает эту щель пальцем, прижавшим мой пропуск к ладони.

— Пока соединяют, говорите. Одним предложением.

— В приказе велено закрыть кильватерные огни при подходе к островам. «Страшный» и «Смелый» идут последними. Если передний мателот повернёт в дожде, а его кормовой огонь исчезнет, по какому сигналу последние два корабля узнают о повороте?

— Увидят сигнал головного.

— Если не увидят?

— Повторит промежуточный.

— В какой последовательности и что делать до повторения?

Бахирев не отвечает. За его плечом торпедисты стягивают брезент с аппарата, пока у кормового фонаря парусник примеряет новый чехол. Каждое действие кому-то назначено. Только у потерянного огня нет назначенного продолжения.

— Вы заранее решили, что потеряется мой корабль?

— Я увидел последние два названия и условие о закрытии огней. Этого достаточно для вопроса.

— Для вопроса, — повторяет Бахирев. — Старшего сигнальщика сюда.

Сигнальный квартирмейстер приходит с закопчённым стеклом кормового фонаря в руках. Бахирев спрашивает, что тот станет делать, если передний мателот закроет огонь прежде, чем до «Смелого» дойдёт сигнал поворота.

— Повторю вызов, ваше благородие.

— Ответа нет.

Квартирмейстер косится на таблицу, висящую внутри тамбура.

— Уменьшу ход, чтобы не наскочить.

Рулевой, вызванный следом, отвечает иначе. Он сохранит курс, пока не увидит землю, ведь остановившийся ночью миноносец скорее найдёт товарища форштевнем, чем фонарём. Мичман, услышав последние слова, выбирает третий путь, собираясь повернуть к Саньшантао, где после атаки назначен сбор. Что делать кораблю, потерявшему колонну ещё до островов, в приказе не сказано.

Я записываю три ответа один под другим, Бахирев забирает книжку.

— Какого ответа добивались?

Вопрос поставлен так, чтобы вместе с ответом я принял ответственность за восемь кораблей. Я уже делал это с конвертами, когда думал, что знание конца даёт право перескочить через середину.

— Его должны выбрать морские командиры. Я могу только показать место, где один приказ превращается в три.

Из-за вагонов возвращается вахтенный. Теперь кружки у него нет, зато в руке сложенный вдвое лист с карандашной строкой.

— Из отделения ответили, ваше благородие. Подпоручика Стужева к отряду не направляли. На корабли не допускать, пропуск изъять, задержать у сходни. За ним выслан ротмистр Дитрих.

Бахирев сравнивает сообщение с голубым картоном, словно один из них ещё может оказаться поддельным.

— Вы знали, что ответят именно так?

— Знал.

— И всё же пришли.

Бахирев передаёт пропуск вахтенному, но мою книжку оставляет у себя.

— Подпоручика с места не выпускать. Оружия не отбирать, пока не потребует ротмистр. На корабль не пускать ни под каким предлогом.

Мне указывают на перевёрнутый ящик у складской стены. Гауптвахты здесь нет. Рядом грузят уголь, в двух шагах проходят матросы, часовой не приставляет штык. Но стоит мне подняться, вахтенный перестаёт смотреть на сходню и поворачивается всем корпусом. Свобода кончается не решёткой, а одним человеком, которому приказано не дать сделать третий шаг.

Бахирев уходит по настилу к «Сторожевому», держа мою книжку под мышкой. Я не вижу его доклада Бубнову, не слышу четвёртого ответа Юрасовского со «Страшного», предложившего застопорить машину и ждать отряд. Не вижу, как за Елисеевым посылают на «Боевой». До меня доносятся лишь отдельные команды да три коротких проблеска, когда на кораблях начинают проверять фонари.

Вскоре приезжает Дитрих в пролётке, которую извозчик не успевает остановить у ворот. Лошадь проходит ещё несколько саженей, ротмистр спрыгивает на ходу и возвращается пешком. Следом из-за складов появляется Бахирев.

Он отдаёт Дитриху мой пропуск и книжку.

— Ваш подпоручик явился без распоряжения, использовал служебную бумагу не по назначению и вмешался в подготовку отряда.

— До этого места наши мнения совпадают, — отвечает Дитрих.

— Тогда запишите и остальное. Я спросил троих на своём корабле и получил три разных действия. Бубнов спросил четвёртого командира и получил четвёртое. Сейчас приказ переделывают.

— Вы просите отпустить его?

— Нет. Забирайте. Если вопрос оказался пустым, я сам бы подписал требование о гауптвахте. Но пустым он не оказался. Если в вашем протоколе останется только самовольство, я напишу второй рапорт.

Дитрих кладёт книжку поверх пропуска и впервые смотрит на меня.

Бахирев возвращается на корабль. Цепь размыкают не для меня, а чтобы пропустить тележку с угольными мешками.

На Золотой горе Дитрих выкладывает перед Мансуровым голубой пропуск, сообщение от пристани, мою книжку. Сам я остаюсь стоять у двери.

— Мы сняли наружное наблюдение, чтобы вы могли работать, — говорит ротмистр. — Вы приняли отсутствие провожатого за отсутствие ограничений.

— Нет. Я рассчитывал успеть раньше, чем ограничение сработает.

— Это вам удалось.

Мансуров читает сообщение с тремя ответами, не поднимая головы.

— Каким образом сегодняшнее распоряжение оказалось у вас?

— Такие листы проходят через меня для последующей прокладки фактических курсов. Я зарегистрировал приказ, увидел порядок кораблей и условие о закрытии огней.

— То есть доступ был законным, а использовали вы его не по назначению.

— Так точно.

Волин забирает книжку, проводит ногтем по названиям «Страшный» и «Смелый».

— Вы могли прийти ко мне.

— Я приходил. Вас уже вызвали сюда. Писарь не принял вопрос без вашей подписи, посланный унтер вернулся с ответом Мансурова ждать подтверждения морской части. До выхода осталось меньше трёх часов.

— Поэтому вы решили сэкономить время за наш счёт.

— За свой.

— Счёт пока выписывает начальство, — отрезает Мансуров.

Телефон звонит прежде, чем он придвигает чистый бланк. Дежурный соединяет с портовой конторой, где требуют Мансурова лично. В трубке трещит, голос приходится переспрашивать дважды. Мансуров что то записывает, потом закрывает ладонью раструб.

— Бубнов.

Разговор продолжается ещё минуту. Из ответов Мансурова мы слышим только «да», «задержан», «нет, взыскание не наложено», «повторите последнее». Закончив, он вешает трубку и поворачивает лист к Дитриху.

— Капитан второго ранга Бубнов просит занести дословно: «Подпоручик Стужев поступил самовольно и превысил назначение пропуска. Одновременно поставленный им вопрос обнаружил отсутствие общего порядка действий при потере кильватерных огней. Лейтенант Бахирев получил три различных ответа, я — четвёртый. Дополнение к приказу составлено и проверяется. До возвращения отрядов прошу взыскания не налагать. Рапорт о нарушении и пользе сообщения представлю одним документом».

Дитрих переписывает текст, не сокращая ни одного слова.

— Он не просит освободить вас, — замечает Мансуров.

— Я слышал.

— Хорошо, потому что освобождать вас никто не собирается. До возвращения отрядов останетесь на Золотой горе в распоряжении отделения под личную ответственность ротмистра Дитриха. Пропуск приостановить. На корабли и портовые посты не допускать. С горы без приказа не спускаться.

Дитрих перечёркивает срок на голубом картоне. Ниже выводит «Действие приостановлено», ставит время и подпись.

— Гауптвахту отложили не за заслуги, — говорит он. — Два морских офицера потребовали, чтобы сначала проверили результат. Если ночью ни один огонь не потеряется, у Бубнова останется только рапорт, а у вас — самовольство.

— А если потеряется?

— Тогда самовольство останется всё равно.

Перед половиной шестого с Тигрового Хвоста прибывает посыльный. В запечатанном пакете лежит копия дополнения к ночному приказу. Корабль, потерявший передний огонь, должен сохранять назначенные курс и ход, повторяя условный вызов. Сосед на траверзе передаёт сигнал поперёк строя, после чего получивший оба вызова отвечает каждому отдельно. В двух колоннах появляются четыре поперечные пары.

Проверку проводили без меня. Первую ложную передачу на «Бесшумном» перепутали, во второй раз «Смелый» ответил не тому кораблю. Лишь с третьей попытки сигнал прошёл назад, пересёк строй и вернулся к головным. После этого Бубнов переставил корабли, поставив за «Сторожевым» «Страшный», следом «Смелый», последним «Расторопный». Там четыре пары, единый порядок при потере огней, восемь подписей.

Перед половиной седьмого миноносцы отходят от причалов. Левую колонну ведёт «Боевой», за ним идут «Грозовой», «Выносливый» и «Бесшумный». Справа держатся «Сторожевой», «Страшный», «Смелый» и «Расторопный». Между колоннами остаётся столько воды, что в тихую погоду можно перекричаться, однако дым восьми кораблей превращает ближайшую трубу в серую тень.

На выходе Елисеев проводит последнюю проверку. Сигнал поворота проходит назад, пересекает строй, возвращается к головным за две минуты. На «Страшном» отвечают с опозданием, поэтому Бубнов заставляет повторить. Второй раз Юрасовский укладывается в назначенное время.

Потом две цепочки слабых огней уходят к островам и исчезают.

В десять часов семнадцать минут дождь закрывает восточный пост. Наблюдатель успевает увидеть, как в правой колонне пропадает передний огонь, затем теряет всю группу. Через две минуты из темноты приходит повторный вызов, причём не с головы отряда, а поперёк, от левой колонны. Ему отвечает корабль справа. Потом сигнал уходит назад, возвращается ещё раз.

Никто на Золотой горе не знает, чьи именно огни потеряны. Мы можем только записать четыре времени и то, что общий ход не уменьшился. Дождь проходит через пять минут. Восемь точек снова появляются двумя неровными рядами.

Строй пережил настоящую потерю сигнала раньше, чем встретил неприятеля.

Волин велит запросить подтверждение у южного поста, получает другое время, заставляет телефониста повторить, оставляет обе цифры в черновом журнале. Победить темноту одним удачным сигналом нельзя. Можно только не дать чистовику спрятать несовпадение.

После полуночи на стол кладут вторую карту.

Восточнее рейда на ней уже лежит красная полоса русского заграждения. Его поставили ещё до нынешней разведки в коридоре, которым японские корабли прикрытия шесть раз отходили от Артура. Самой постановки я не видел, и моя работа закончилась повторявшимися пеленгами. Хрущов рассчитал сектор, Макаров утвердил решение, минная часть выполнила приказ без сухопутного подпоручика на палубе.

В отделение вернулась только исполнительная выписка. Точных номеров и промежутков на ней нет. Обозначены закрытый район, безопасная кромка для своих кораблей, расширенный восточный край, поскольку контрольные пеленги разошлись. Привычный японский проход теперь заминирован, но море от этого не обязано направлять неприятеля по старой линии.

В три часа двенадцать минут южный пост передаёт три низких огня у внешнего рейда.

Они идут без установленного вызова, пересекают обычную дугу манёвра эскадры, исчезают прежде, чем соседний наблюдатель подтверждает число. Дежурный сначала пишет на полях «свои миноносцы», потом зачёркивает. Оба русских отряда находятся у Эллиотов, портовые катера стоят за боном, выходов минной части этой ночью не назначено.

В прежней жизни Макаров принял бы эти огни за возвращавшиеся корабли. Сегодня каждому русскому движению назначены курс, время и сигнал. Три точки не помещаются ни в одну строку.

— Японский заградитель, — говорю я.

Волин не поднимает головы.

— На основании чего?

— На основании того, что русских там нет.

— Это основание для слова «неопознаны». Заградителя никто не видел.

Он переносит оба пеленга на отдельную кальку, штрихует полосу поперёк привычного маневренного места. Рядом записывает, что движение не опознано, район не обследован, до контрольного траления повторных эволюций не производить.

Дитрих ставит подпись свидетеля под показаниями постов и смотрит на меня.

— Вы знали, где появятся огни?

— Знал, где нужно не принять их за свои.

— Это разные ответы.

— Поэтому в журнале останется ответ наблюдателя.

Он записывает и мой.

На карте остаются две разные опасности. Восточнее лежит закрытый район русского заграждения с расширенной границей погрешности. Ближе к рейду тянется полоса неизвестного ночного движения, где мин никто не видел. Если их соединить, безопасный проход исчезнет. Если перепутать, корабль можно увести от предполагаемой японской мины прямо на русскую.

Первый вызов с востока замечают в четыре часа сорок одну минуту.

Низкая белая точка вспыхивает дважды, выдерживает паузу и повторяет суточный номер второго отряда. Левее отвечает «Боевой». Сигналы проходят назад двумя неровными цепочками.

— «Расторопный» подтвердил, — говорит наблюдатель. — Оба отряда в сборе.

Следом приходит донесение со «Сторожевого». В десять семнадцать потеряны передние огни, курс и ход сохранены, связь по поперечным парам восстановлена в десять девятнадцать. Отсутствующих нет.

Так «Страшный» со «Смелым» возвращаются вместе со всеми. Ночь светлее не стала, восемь командиров не поверили подпоручику на слово. В нужную минуту огонь исчез точно так же, как прежде. Только теперь у потерявшего его корабля остался второй сосед, а вместе с ним две минуты, в течение которых никто не пытался исправить темноту собственным решением.

Телефон на южной стене звонит прежде, чем я успеваю закрыть журнал.

Впереди русских колонн замечены четыре корабля. Они идут малым ходом с юго-востока, после первого вызова курса не меняют. Передний пост видит четыре низких корпуса, восточный различает только трубы да слабый кормовой огонь.

Они держатся западнее русского заграждения. Прежний коридор отхода закрыт, поэтому теперь между японскими кораблями и рейдом остаётся меньше свободной воды, а навстречу идут сразу две русские колонны.

Миноносцы запрашивают отзыв. Ответ приходит с задержкой и не совпадает с суточной таблицей в двух последних знаках.

Я когда-то знал их названия. «Икадзути», «Инадзума», «Акебоно», «Оборо». Четыре истребителя, прикрывавшие минную постановку, должны были встретить один потерявшийся «Страшный». Теперь из тумана на них выходят две русские колонны.

Бубнов не знает названий и не нуждается в них. У него есть неверный отзыв, встречный курс и восемь кораблей, которые ночью расписались под одинаковым приказом.

Головные расходятся. Вторые мателоты повторяют поворот, хвосты задерживаются на прежнем курсе, чтобы не навалиться друг на друга. Между русскими колоннами раскрывается тёмный проход. Четыре японца входят в него, видя лишь отдельные огни.

Первая вспышка появляется справа. Почти одновременно отвечает левая колонна. Через несколько секунд между ними проходит белая полоса торпедного следа.

Звук приходит на Золотую гору одним тяжёлым толчком.

До этого залпа я знал, чем закончится утро. Знал, где затонет «Страшный», по какой дуге Макаров поведёт эскадру и в какую минуту над «Петропавловском» поднимется чёрный столб.

Теперь утро, которое я помнил, кончилось раньше рассвета.