Первый залп я вижу прежде, чем слышу. В оконном стекле проступает отражение комнаты, затем рама вздрагивает, чернильница подпрыгивает и синяя капля ползёт по кальке к внешнему рейду. Лишь после снизу докатывается тяжёлый удар, словно в темноте захлопнули ворота, за которыми осталось море.

На телефонном столе разом дребезжат звонки южной и восточной линий, один пост кричит о вспышках справа, другой о вспышках слева. Оба наблюдателя уверены, что видят головные корабли, хотя по их пеленгам смотреть они должны в разные стороны.

— По одному, сукины дети! — кричит телефонист, прижимая микротелефонную трубку к уху. — Кто стреляет?

Ответ тонет в треске, по горе прокатываются частые удары, за ними два тяжёлых. Восемь миноносцев на карте остаются карандашными чёрточками, пока Волин не находит в показаниях постов то, ради чего перед выходом переделывали приказ.

— Правый хвост вызывает левый.

Из дыма проступают два коротких проблеска, им отвечает огонь поперёк строя, а следом сзади приходит новый вызов. Не видя головных, корабли находят вторых соседей и повторяют поворот парами.

Дитрих держит ладонь на спинке моего стула, точно к миноносцам можно сбежать по кальке.

— Ваша выдумка работает. Моряки сделали её пригодной.

Телефонист требует тишины поднятым пальцем и слушает, побелев вокруг рта.

— Противник между колоннами… наши бьют с обоих бортов… торпеда прошла через правую. Чья — не видят.

Писарь перестаёт дышать, пока Волин ставит рядом с ночной проверкой время 4.44 и тянется за следующей калькой. «Страшный» не отстал, «Смелый» не ушёл один, все восемь кораблей вместе добрались до той минуты, когда прежнее утро уже пожирало людей. Мне следовало бы обрадоваться, но за окном теперь стреляют по будущему, которого я не знаю.

Писарь приносит запечатанную папку для командира «Баяна». Оба фельдъегеря заняты, портовый посыльный ушёл на «Петропавловск», и Мансуров, посмотрев сначала на Дитриха, потом на меня, решает воспользоваться единственным достоинством арестованного курьера. Его местонахождение всегда известно начальству.

— Доставите к портовой стенке и передадите морской части вместе с пакетом. Оба предмета желательно вернуть неиспорченными.

Сургуч ещё тёплый, а в папке перечислено только то, что видели посты. Наши отряды держатся вместе, встречены корабли с неверным отзывом, место эскадренных поворотов до траления считать сомнительным.

— Доставите и вернётесь, — говорит Мансуров.

Двуколка скачет вниз, папка бьёт меня по рёбрам, а за крышами вспыхивает море, залпы вырезают из тумана трубы, мачты, бегущих к гавани людей. У ворот по рельсам катят патронные ящики, дым смешался с паром, во рту стоит вкус старой монеты.

У стенки дежурный морской офицер сверяет печать и отказывается взять папку, потому что её приказано вручить командиру лично. Мне указывают на шестивёсельный ял, Дитриху велено ждать моего возвращения на берегу, однако офицер уже смотрит на проход в боне, где катера растаскивают створку.

— Если успеет.

Дитрих велит сдать пакет, получить расписку и вернуться.

В гавани вода черна от угольной пыли, вёсла режут радужные пятна масла. «Баян» стоит у прохода и дымит всеми четырьмя трубами, с каждым гребком вырастая над ялом, пока его борт не заслоняет небо.

Нас швыряет о кранец. Одной рукой я хватаюсь за штормтрап, другой держу папку под кителем и между двумя толчками успеваю попасть сапогом на ступеньку.

Вахтенный мичман суёт папку рассыльному и велит мне ждать расписку у трапа.

Сигнальщик на мостике кричит прежде всех.

— С Золотой горы! Наши миноносцы ведут бой с неприятелем. «Баяну» выходить немедленно!

Телеграф отбивает приказ, у яла отпускают фалин.

Я бросаюсь к трапу, но мичман ловит меня поперёк груди, и выслушав объяснение о доставленном пакете и необходимости вернуться, награждает одним насмешливо коротким словом. «Поздравляю».

Пока гребцы наваливаются на вёсла, старшина видит выбираемый трап и разводит руками, но между нами уже вскипает вода от правого винта.

Палуба уходит из-под ног, «Баян» разворачивает нос к проходу, город начинает скользить мимо борта.

Капитан первого ранга Вирен спускается с мостика с калькой из пакета в руке, щурясь воспалёнными после ночи глазами.

— Стужев?

— Так точно.

— Тот самый сухопутный офицер?

— Я должен вернуться на Золотую гору.

Вирен смотрит за корму, где ял уже растворяется среди катеров.

— Вплавь не разрешаю, шлюпку ради вас спускать тоже. На мостике будете мешать, у орудий вас пристрелят свои. Идите в нижний перевязочный пункт. Доктор найдёт применение двум рукам.

Он уже проходит мимо, но оборачивается на звон шпор.

— Снимите. На корабле от кавалерии больше вреда, чем от пользы.

Матрос ведёт меня вниз, и за первой дверью пропадает утро, а за второй исчезает море. Остаются жёлтые лампы, лестницы и дрожь машин, которая входит через подошвы и застревает в зубах, пока «Баян» набирает ход.

В перевязочном пункте пахнет карболкой и нагретой пробкой. Бутыли привязаны к стойкам, тазы к столу, ящик с пилами к переборке. Санитары раскладывают инструменты по белым полотенцам.

Доктор Метцнер оглядывает меня от мокрых сапог до пехотных погон.

— Что у вас?

— Ничего.

— Тогда можете подождать. Ненадолго.

Выслушав приказ Вирена, Метцнер даёт мне журнал и усаживает у входа.

— Фамилия, часть, характер ранения. Если человек без сознания, ищите бирку. Нет бирки, записывайте приметы. Догадки оставьте штабу.

Я кладу на стол карандаш и снимаю шпоры, но носовое восьмидюймовое орудие стреляет прежде, чем они перестают звенеть в кармане.

Внутри корпуса выстрел становится давлением, которое сжимает грудь, ударяет в подошвы и раскачивает лампы. Эмалированный таз срывается с полки, но молодой санитар успевает поймать его коленом.

— Далеко ещё, — говорит Метцнер.

— До чего?

— До нас.

Наверху вступают шестидюймовки, и между выстрелами слышны топот босых ног, скрежет подъёмника боезапаса и гул вентилятора, который втягивает горький пороховой дым, перебивающий карболку.

Переговорная труба хрипит голосом, которому приходится пробиваться сквозь весь корабль.

— Впереди наши миноносцы… семь на ходу… один остановился…

Кто-то у трубы спрашивает название, но ответа нет, и пока наверху семь кораблей идут, а один стоит, карандаш ломается у меня в пальцах.

В прежнем утре «Страшный» лишился хода после попадания в заряженный минный аппарат, но прежнее утро закончилось на первом залпе и теперь остановиться мог любой из восьми.

— Ещё карандаш, — говорит Метцнер.

— Там пятьдесят семь человек.

— На крейсере пятьсот семьдесят три. Число становится человеком, когда его кладут передо мной.

Я надеялся вырвать «Страшный» из истории, как неверную строку из донесения, однако история оказалась прочнее бумаги и согласилась лишь убивать его при свидетелях.

Первый японский снаряд ложится рядом с «Баяном», и хотя столба воды мы не видим, по борту проходит россыпь мелких ударов. Второй взрывается дальше, зато третий ударяет в море так близко, что корпус принимает волну всей скулой, лампы гаснут и в темноте кто-то роняет металлический лоток.

Носовое орудие стреляет снова, и свет возвращается рывком.

Молодой санитар стоит на том же месте, прижимая лоток к животу, когда я спрашиваю его имя, недоверчиво хмурится, но ответить не успевает, потому что в дверь уже вталкивают носилки.

У сигнальщика почти нет нижней челюсти, а поддерживающий её бинт проваливается в рот. Он в сознании, пытается говорить, захлёбывается и бьёт кулаком по носилкам.

Я спрашиваю фамилию и тут же понимаю, что сделал.

Метцнер вводит иглу, санитар разрезает ворот рубахи. Раненый не сводит с меня яростных глаз, пытаясь заставить нас понять хоть одно слово.

Кровь пузырится у него на языке.

Фамилию я нахожу на жестяной бирке, но последняя буква выходит похожей на другую, поэтому я стираю и пишу снова. Если человек умрёт, этой записи предстоит остаться вместо лица.

«Баян» даёт бортовой залп.

В ушах остаётся ровный писк. Я вижу, как Метцнер отдаёт распоряжения, как раненый выгибается на клеёнке, но слова возвращаются лишь вместе со скрежетом и протяжным воем металла. Ответный снаряд, разорвавшийся у носового каземата, перебил паровую трубу, поэтому санитары перехватывают матроса с обваренной грудью, следом несут ещё двоих, а пустые строки журнала исчезают, пока новый залп не заглушает крики.

— Врача в носовой каземат! — кричат с трапа.

Метцнер хватает сумку и кивает мне.

— Носилки умеете держать?

— На суше.

— Здесь та же земля, только хуже закреплена.

Мы поднимаемся навстречу дыму, а на площадке матрос, прижавшись щекой к железу, хватает меня за штанину, когда я пытаюсь перешагнуть.

Снаряд разорвался у порта, не пробив брони, и броня ответила внутрь заклёпками, обломками щита и прицела. Само орудие осталось на месте, зато людей вокруг него разбросало по каземату.

Комендор у переборки держит живот обеими руками, заталкивая под китель светлые скользкие петли. Рядом номер подачи шарит обрубком руки по палубе и зовёт потерянную фуражку.

Метцнер выбирает мгновенно.

— Этого вниз. Живот не отпускать, пить не давать.

Раненого мы укладываем на носилки, но он тяжёлый и скользкий, поэтому уже на первом повороте съезжает к моим рукам.

— Не уроните, ваше благородие, — выговаривает он.

— Не уроню.

— Все так говорят.

В открытом орудийном порту на миг появляется море.

Я вижу море не целиком, а узкой полосой между бронёй и дымом, где среди белых столбов разрывов, серых волн и чёрных корпусов наши миноносцы идут к Артуру. Один стоит поперёк их следа, скрыв корму в пару, но из передней трубы ещё валит дым, а носовая пушка даёт короткую вспышку, почти ничтожную среди крейсерских залпов.

«Страшный».

«Смелый» прижимается к нему с подветренного борта. Между расходящимися на волне корпусами натянуты концы, люди перебираются по доске, и одного всё-таки срывает. Он исчезает между кораблями, появляется снова, но брошенный с «Расторопного» круг падает по другую сторону дыма.

Я забываю про свой край носилок, отчего раненый стонет, а Метцнер бьёт меня плечом.

— Смотреть будете после войны.

Над головой со злым треском проносится снаряд, и следом в порт врываются грохот и дым.

Когда дым сносит, пять русских миноносцев уже повернули навстречу четырём японским. Строя нет, однако пары держатся, повторяя поворот соседа и отвечая на каждый вызов, поэтому вместе они прикрывают спасение «Страшного».

Японский миноносец выскакивает из дыма и разворачивается для торпедного выстрела.

— Мина справа! — кричат наверху.

Посты подхватывают крик, руль кладут на борт, палуба встаёт дыбом, и мы с Метцнером падаем на колени, удерживая носилки.

За портом проходит белый ус торпеды, на миг под водой показывается тёмное веретено, затем след ныряет под корму «Смелого» и уходит дальше.

Носовое восьмидюймовое орудие «Баяна» отвечает.

Когда у японца исчезает мостик, из бурого облака летят доски и железо, из середины корпуса вырывается пар. Два наших миноносца бьют следом, после чего нос японца зарывается, корма поднимается, дым скрывает обломки.

В другом утре «Икадзути», «Инадзума», «Акэбоно» и «Оборо» встретили одинокий «Страшный». Какой из них погиб сейчас, я не знаю.

— Пошли! — кричит Метцнер.

Внизу молодой санитар принимает мой край носилок и всё-таки называет себя Константином Сергеевым, добавляя, что для своих он просто Костя. Я вписываю его в журнал, пока он смеётся, уверенный, что до графы раненых ему далеко.

Снаружи бой становится тяжелее, и частые выстрелы миноносцев тонут под мерными залпами крейсеров. Один залп ложится с перелётом, следующий не долетает, третий подходит ближе, пока кто-то невидимый спокойно передвигает вилку по воде и скоро сведёт её на «Баяне».

В переговорной трубе срывается крик.

— Четыре неприятельских крейсера с зюйда! Дистанция семьдесят кабельтовых, быстро сокращается!

Я уже знаю четыре названия и одно за другим произношу про себя «Касаги», «Такасаго», «Титосе», «Иосино». На знакомом чертеже их снаряды обозначены тонкими дугами, здесь же с каждой мерной паузой следующий залп подходит ближе.

Снаряд ударяет у ватерлинии, свет тухнет, крен бросает стол к переборке. Запасная лампа загорается одновременно с докладом, что в коечных сетках пожар, а течь уже остановлена. Из носового каземата требуют пустые носилки, и мы с Костей тащим их наверх, к сорванной с задраек двери. Утро уже достаточно светло, чтобы не спрятать происходящее у «Страшного».

Пока «Смелый» отходит от его борта с забитой людьми палубой, «Расторопный» ставит дым, но ветер рвёт завесу на клочья. Вода уже поднялась над кормовым флагштоком «Страшного», нос торчит высоко, переднее орудие молчит, и только у пулемёта кто-то ещё движется.

Над кораблём взлетает сигнал оставить судно, но человек у пулемёта не уходит.

Я не знаю, Малеев ли это, ведь с такого расстояния он меньше буквы в моём журнале. Я вижу только, как фигурка наклоняется к оружию, как рядом выбивает щепу, как она выпрямляется снова.

Пять миноносцев разворачиваются между ним и японцами, «Баян» ложится поперёк курса, закрывая спасение бронёй. На несколько секунд кажется, что человека и вправду можно заслонить целым флотом.

Японский залп проходит над нами и ложится вокруг «Страшного».

Один снаряд поднимает воду у носа, второй попадает в мостик, и там, где была фигурка, вспыхивает рыжее пламя, а следующий разрывается в корпусе.

Миноносец вздрагивает, носовая часть приподнимается ещё выше, точно корабль пытается выбраться из моря, и из разлома вырывается белый пар. В нём на мгновение расправляется Андреевский флаг, чистый, яркий, прежде чем корма начинает тянуть корабль вниз.

Мы с Костей стоим с пустыми носилками, и никто возле каземата не произносит название.

Я ждал этого, но теперь вокруг него кружат свои и вытаскивают людей из воды. Погибшим это уже не поможет, зато для живых разница равна всему миру.

Внизу по трубе передают число.

— Поднято двадцать шесть. На «Смелом» и «Расторопном». Поиск продолжают.

Метцнер замечает пустые строки.

— Экономите бумагу?

— Жду людей.

Он смотрит на меня дольше, чем требуется, затем возвращается к ране.

— Тогда точите карандаш.

На юге появляются ещё два крейсера.

Их приход узнаётся по выстрелам новых орудий, которые говорят медленнее и тяжелее, после каждого залпа словно на миг делая корпус «Баяна» меньше. Сигнальщики различают две трубы на первом, две на втором.

Теперь против одного «Баяна» идут шесть крейсеров, а за его кормой к Артуру тянутся семь миноносцев, два из них перегружены спасёнными и ранеными. С рейда передают, что «Аскольд», «Диана» и «Новик» разводят пары, но нужного давления ещё нет.

Вирен не ждёт, и его приказ проходит по трубам и коридорам, повторённый десятком голосов.

— Миноносцам следовать к рейду. «Баян» прикрывает отход.

Машины прибавляют ход, в переборках появляется новый гул, и крейсер поворачивает навстречу шести дымам. Лежащие на палубе раненые медленно съезжают к борту, так что мы хватаем носилки, стойки и друг друга.

Тяжёлый залп ложится за кормой, а следующий поднимает воду перед носом. «Асама» взяла «Баян» в вилку, после чего наступает длинная пауза, пока японцы вносят поправку, наши продолжают стрелять, а все в перевязочном пункте понимают, куда ляжет новый залп.

Что-то огромное проходит сквозь каземат над головами и выгибает переборку внутрь, наполняя помещение угольной пылью, известковой крошкой и горячими клочьями матросской одежды.

Меня бросает на носилки, а рядом падает Костя, и сначала я думаю, что он просто пригнулся, но затем вижу руки на шее и короткие тёмные струи между пальцами. Он пытается вдохнуть.

Я прижимаю ладонь к ране, но горячая кровь выталкивает пальцы с каждым ударом сердца. Метцнер кричит про зажим, однако тот лежит у перевёрнутого стола, в двух шагах, дальше другого берега.

— Константин, — говорю я.

Его глаза находят меня, полные оскорблённого недоумения человека, который ещё минуту назад ловил с полки тазы и не понимает, почему теперь все вокруг медлят.

Крейсер даёт полный бортовой залп, палуба бьёт снизу, моя ладонь срывается, и кровь снова идёт между пальцами Кости.

Когда Метцнер добирается до нас, отталкивает меня и зажимает сосуд, кровь на миг останавливается, а Костя делает хриплый, неглубокий вдох.

Ожидаемый японский залп приходит с опозданием. Снаряды ложатся за кормой, там, где крейсер находился минуту назад, и грохот прокатывается по воде, уже не находя нас.

Переговорная труба хрипит, захлёбывается треском и наконец выговаривает:

— Миноносцы проходят к рейду… семь кораблей… повторяю, семь. Отставших нет.

Из трубы доносится другой голос, молодой и сорванный от крика.

— «Новик» за кормой! «Аскольд» выходит следом! Флагман в проходе!

По кораблю проходит глухое движение, похожее не на радость, а на вдох человека, слишком долго пролежавшего под водой. Кто-то наверху кричит «ура», но крик обрывают прежде, чем его успевают подхватить.

Следом с сигнального мостика передают приказ Макарова.

— Эскадре держаться западнее означенной черты. Крейсерам поддержать «Баян». За непроверенную воду не заходить.

Новый выстрел приходит не с моря, а из-за нашей кормы. Он глубже всех прежних, и от него дрожит не только корпус, но воздух в лёгких. Где-то наверху перекатывается крик, затем переговорная труба сообщает то, чего я не должен был услышать никогда:

— «Петропавловск» открыл огонь.