Мария Феликсовна вынимает лист из-под моей ладони, читает верхнюю строку по слогам и поднимает на меня глаза.

— Пе-ни-цил-лин. Это фамилия или город?

— Ни то ни другое.

— Тогда до обеда потерпит.

Она прикладывает нож к пустой нижней половине листа. Лезвие проходит через бумагу не сразу, поэтому Мария Феликсовна прижимает обух ладонью, оставляет возле среза жирный полукруг и заворачивает в отрезанный кусок селёдочную голову. За её спиной Иван Матвеич держит дверцу печи ухватом и уверяет, что та не закрывается из-за перекошенной петли, но дверца подчиняется, едва хозяйка отбирает у него ухват и нажимает коленом.

На оставшемся клочке я провожу две черты. Слева пишу то, что разбирал собственными руками, посередине оставляю увиденное вблизи, а справа складываю названия, запомнившиеся из чужих разговоров. За шестьдесят лет память научилась подделывать уверенность не хуже канцелярского писаря, поэтому каждую строку приходится проверять вопросом, откуда я это знаю.

«Максим» попадает в первый столбец. В Артуре я считал его маленьким орудием, к которому пехотный офицер без нужды не лезет. Восточная Пруссия отучила от подобной брезгливости, когда наш расчёт протащил станок по раскисшей пашне, перекосил крышку патронного ящика и измял ленту. До темноты я расправлял её и заново вставлял патроны, а под Двинском уже отличал задержку подачи от осечки по движению рукояти. Сменить ленту, долить воду и вернуть расчёт к стрельбе я мог, изготовить замок не сумел бы ни тогда, ни теперь.

Весной семнадцатого мне дали один раз выстрелить из английского «Льюиса», но круглый магазин и газовая трубка остались в памяти отдельными картинками. В Ленинграде я чаще видел у патрулей ППШ с длинным изогнутым коробчатым магазином. ППС попал в руки только однажды, осенью сорок третьего, когда караульный после воздушной тревоги поскользнулся на лестнице и вогнал оружие в ящик с песком. Он разрядил его сам, затем позволил мне протереть затвор с пружиной, пока вычищал коробку. Фамилию Судаева я запомнил, расположение защёлки к следующему утру перепутал.

От этого оружия у меня остался не чертёж, а несколько связанных вещей, среди которых пистолетный патрон, тяжёлый свободный затвор, движение из заднего положения, коробка из гнутого листа и съёмный секторный магазин. Автомат Фёдорова я знаю ещё хуже, из статьи, прочитанной после Гражданской. Конструктор начинал с автоматической винтовки, искал меньший калибр и позднее приспособил оружие к японскому боеприпасу. Соединить две чужие машины на бумаге легко, однако из воспоминания о затворе не выточишь затвор, а слово «пружина» ничего не говорит о стали, длине и усилии.

Слово «пенициллин» пришло из другого разговора. В ноябре сорок третьего доктор заводской амбулатории принёс на ночное дежурство служебный листок и прочитал нам заметку о московской лаборатории, где из плесени получили отечественный препарат, названный крустозином. Следом он произнёс иностранное название и сразу предупредил, что сама плесень рану не лечит. Лекарством становилось выделенное и очищенное вещество, ампул которого он в Ленинграде ещё не видел. К утру рабочие забыли новость, зато я записал оба слова на обороте ведомости, вспомнив людей, которых в пятнадцатом году убивали царапины.

Ниже я вывожу заглавие докладной записки, жду, пока высохнут чернила, складываю бумагу вчетверо и подсовываю под короткую ножку стола. После истории с конвертами ещё одна бездоказательная бумага превратит меня либо в лжеца, либо в человека, которому зададут правильные вопросы раньше, чем я найду неправильные ответы.

Дверца печи выскальзывает из ухвата и падает на плиту. Стул опрокидывается, моё плечо упирается в простенок, согнутая рука закрывает затылок. В другой я по-прежнему держу перо и только по чёрной полосе на манжете замечаю, что раздавил его. Иван Матвеич поднимает дверцу, осматривает целую плиту и собирается пошутить, но Мария Феликсовна молча поворачивает к нему сахарницу крышкой вниз. Он вытирает ладони о штаны и уходит за проволокой.

— Опять? — спрашивает Гущин от двери.

Шинель на нём расстёгнута, под мышкой зажат свёрток с хлебом, а из правого рукава торчит нитка на месте пуговицы. Гущин ставит свёрток возле селёдки, поднимает мой стул и ждёт, пока я разогну пальцы.

— Печь упала.

— На японские снаряды ты спокойнее смотрел.

— Они падали снаружи.

Он не смеётся, хотя прежде обязательно рассмеялся бы, теперь только придвигает ко мне стакан. Вода выплёскивается на блюдце, когда я беру его обеими руками.

Гущин замечает торчащий из-под стола угол бумаги, вытаскивает сложенный лист и читает заглавие.

— Докладная записка о новом образце автоматического оружия. Хорошее применение для ножки.

— На таком основании она приносит меньше вреда.

— Ты хотя бы знаешь, кому её собирался нести?

— Ищу оружейника, который объяснит, где я ошибся.

Гущин собирает хлебной коркой селёдочное масло и разглядывает мои три столбца. В названия он не вчитывается, зато рисунок затвора поворачивает боком, как карту незнакомой бухты.

— В 25-м Восточно-Сибирском стрелковом полку служит капитан Шеметилло. Недавно он отобрал на складе китайские винтовки и довёл до припадка заведовавшего складом цейхвартера, потому что потребовал только те, у которых затвор ходит прямо, без поворота. Если ищешь человека, которому мало одного ствола, начни с него.

Ещё прошлой осенью из трёх батальонов Порт-Артурского крепостного пехотного полка сформировали 25-й Восточно-Сибирский стрелковый полк, а оставшийся батальон вошёл в 26-й вместе с прибывшими ротами. Приказ сменил шифровки на погонах и разнёс имущество по двум ведомостям, однако люди не успели разойтись так же аккуратно. Оружейники продолжали меняться инструментом, фельдфебели знали чужие недостачи, а офицеры заходили в прежнее собрание, пока им не напоминали о новом номере на двери.

— Где его найти?

Гущин называет казарму и фамилию старшего оружейника. Через час ему принимать караул, да мне и не нужен провожатый. Я переписываю на чистую половину листа только общий принцип, прячу лист с будущими названиями во внутренний карман и выхожу один.

У входа в полковую оружейную часовой замечает на моих погонах шифровку 26-го полка, потом лицо и колеблется, считать ли меня чужим. Старший оружейник 25-го полка решает за него. До осеннего разделения он служил в третьем батальоне старого крепостного полка, помнит меня по стрельбам и встречает не приветствием, а требованием вернуть отвёртку, которую наша рота взяла в сентябре.

— Если найдёте её у меня в кармане, можете оставить себе, — отвечаю ему я.

— В кармане офицера инструмент не пропадает. Он там получает чин и переводится в имущество личное.

Отвёртку я обещаю поискать, хотя молодой Стужёв едва ли знал о её существовании. Оружейник пропускает меня в длинное помещение, где на козлах лежат китайские винтовки. Возле крайнего окна капитан в расстёгнутом кителе проверяет затворы, откладывая тугие направо, исправные налево. Игнатий Брониславович Шеметилло теперь служит в 25-м Восточно-Сибирском стрелковом полку, но на его столе ещё стоит чернильница с выцарапанными буквами прежнего Порт-Артурского полка.

Он дослушивает представление, указывает на свободный край верстака и продолжает проверять затворы. Я кладу перед ним схему без будущих фамилий и названий, после чего объясняю оружие так, как сумел объяснить самому себе. Пистолетный патрон, съёмный коробчатый магазин, приклад и тяжёлый затвор, который после выстрела отходит назад, а затем возвращается пружиной.

Шеметилло берёт лист двумя пальцами, чтобы не испачкать его маслом, и просит назвать массу затвора, длину его хода и усилие пружины. Я трижды отвечаю, что не знаю. Тогда он вытаскивает из кобуры маузер, проверяет патронник, кладёт рядом один короткий патрон и один трёхлинейный.

— Вы принесли мне не чертёж, подпоручик, а желание стрелять часто. Таких желаний после начала войны набралось на отдельный склад.

— Я принёс задачу для боя, в котором винтовка мешает, а револьвера не хватает.

— Где происходит этот удобный для вашей бумаги бой?

— На палубе миноносца, в тесном каземате, внутри дома или хода сообщения. Там человек не выбирает мишень за две версты, ему сначала нужно развернуться, не вогнав ствол в стену, а потом выпустить больше семи пуль, прежде чем противник добежит последние двадцать шагов.

Капитан поднимает прицельную планку трёхлинейки ногтем и спрашивает, собираюсь ли я объявить бесполезными дальние деления. Приходится объяснять, что рота по-прежнему будет бить залпами по колонне, коннице или занятому склону, а «Максим» останется сильнее любого оружия, которое один человек унесёт на ремне. Я прошу не замену винтовке, а другой образец для другого расстояния.

— Хорошо сказано, — отвечает Шеметилло и возвращает лист. — Теперь докажите, что это не хорошая фраза.

Возле стены на двух брусьях лежат пять китайских винтовок. Их затворы ходят назад и вперёд без поворота рукояти, над ними уже примерена поперечная тяга, а на древесине остались свежие следы стамески. Капитан не ждёт человека из будущего, чтобы изобретать собственное оружие. Пока настоящих пулемётов не хватает, он собирается дать одному стрелку возможность перезаряжать сразу пять старых стволов.

— Я использую винтовки со склада, штатный патрон и работу полкового оружейника, — продолжает он. — Вы просите особый боеприпас, новый магазин, пружину неизвестной силы и железо, которого не умеете даже размерить. Отдать вам мастера означает снять его с ремонта оружия, которое стреляет сегодня.

— Мне нужен не ствол, а безопасный макет подачи.

— Вам сначала нужно выяснить, что именно вы доказываете. Принесите расстояние, размеры и хотя бы один опыт с тем оружием, которое уже существует. После этого я решу, стоит ли тратить казённую трубку.

Старший оружейник провожает меня до двери и напоминает об отвёртке. На улице схема мнётся в кулаке, однако рвать её я не решаюсь, ведь капитан выгнал меня не за невозможную мысль, а за попытку перескочить от мысли прямо к железу.

Вечером я занимаю пустой проход между кладовой и умывальней, ставлю на повороте два патронных ящика и натираю их углы мелом. Гущин приводит ефрейтора Медведева, самого широкоплечего человека в отделении, но от участия не отказывается и сам, поскольку спорит, что в таком проходе достаточно снять штык.

Первый раз Медведев проходит колено с трёхлинейкой по всем правилам, цепляет штыком потолочную балку и оставляет на ней белую царапину. Без штыка ствол минует балку, зато приклад ударяется о косяк, когда ефрейтор переносит огонь на второй ящик. Гущин берёт винтовку короче, почти у середины ложи, и выигрывает два деления секундной стрелки, однако так держать её удобно лишь до первого выстрела.

Мой незаряженный наган поворачивается вместе с кистью, не задевая стен, но после седьмого нажатия Гущин откидывает зарядную дверцу, проворачивает барабан и принимается по одной выталкивать воображаемые гильзы, после чего усмехается.

— Противник подождёт, пока ваше благородие выковырнет гильзы.

— Именно это и запишем.

Мы меняем ширину прохода, пробуем входить справа и слева, затем повторяем всё в шинелях. К полуночи мел с ящиков переходит на рукава, Медведев сбивает костяшки, а на обороте схемы появляются длина оружия, при которой он перестаёт задевать оба угла, еще расстояние, дальше которого короткий ствол не должен спорить с винтовкой. Это ещё не испытание, достойное комиссии, зато теперь у хорошей фразы появляются тесный проход, три участника и двенадцать неудачных разворотов.

Утром я иду не к Шеметилло, а в крепостную артиллерийскую мастерскую. За стеной работает токарный станок, приводной ремень шлёпает по шкиву, а старший мастер читает мою бумагу возле двери, не приглашая внутрь. До вечера ему нужно вернуть на батарею два орудийных замка и восстановить лебёдку подачи, поэтому неведомая скорострельная затея интересует его меньше треснувшей шестерни.

— Без наряда я не возьму даже обрезок, — говорит он. — С нарядом возьму, когда его подпишет офицер, отвечающий за опыт.

Я прошу не делать деталь, а показать, где мастерская откажется от неё. Он уже собирается вернуть лист, но замечает нарисованную коробку и проводит грязным ногтем по прямому углу.

— Вы хотите гнуть это из листа, а штамп тоже принесли в кармане?

— Значит, для одного образца нужна труба.

— Для одного можно выбрать трубу и прорезать окна, только это ещё не значит, что сотню таких коробок изготовят одинаково. Магазин кто рассчитывал?

— Никто.

— Тогда начните с него. Затвор без патронов ходит превосходно даже в письменном столе.

Больше он ничего не обещает, но карандашом пишет на полях, какую трубу сможет поискать среди обрезков, если появится подписанный наряд. Я возвращаюсь в оружейную 25-го полка не с просьбой поверить мне, а с испачканной мелом ведомостью, замечаниями мастерской и синей костяшкой Медведева, который идёт рядом, чтобы лично объяснить, как винтовка встретилась с косяком.

Шеметилло заставляет повторить опыт в узком проходе своей оружейной. Сначала он посылает Медведева, затем проходит сам, а на втором повороте ствол китайской винтовки с сухим стуком упирается в стойку. Капитан не меняется в лице, только отступает на шаг и велит старшему оружейнику переставить ящик ещё ближе.

После третьего прохода он подписывает наряд на обрезок трубы, две болванки разной массы и изготовление одного магазина. Ствола, ударника и живых патронов макет не получит. Из стреляных гильз и пуль, вынутых из отбракованных маузеровских патронов, мастер соберёт два десятка учебных болванок без пороха и капсюлей. Механизм должен будет подавать их вручную и не утыкать носом в край условного патронника.

— К станку вас никто не подпустит, — говорит Шеметилло. — Мастер отвечает за железо, я за устройство опыта. Вы принесли боевую задачу, поэтому на вас останутся материалы, журнал и каждая задержка. Если из ста проходов один патрон встанет поперёк, вы его запишете, а не спрячете в карман ради красивого итога.

Он пододвигает журнал, кладёт сверху подписанный наряд и оставляет рядом карандаш. На первой странице я переписываю перечень выданного железа, ниже ставлю три графы для номера прохода, задержки и замечания мастера, напильник остаётся лежать у тисков, где ему и место.

Первые два вечера я не касаюсь ни станка, ни напильника. В артиллерийской мастерской старший мастер выбирает трубу, его помощник обрабатывает болванку, а я ношу между ними наряд, сверяю выданное железо и записываю размеры, которые они меняют по ходу работы. Когда детали переходят в оружейную 25-го полка, мне дают рукоять испытательного макета и журнал, даже заусенец я обязан показать оружейнику, а не снимать самовольно.

На третьем вечере макет мнёт вторую гильзу, на следующем подаёт шесть патронов подряд и ставит седьмой поперёк. Старший оружейник подгибает края магазина, меняет угол подачи на толщину ногтя, затем требует повторить весь счёт. После очередного перекоса он выдёргивает магазин так резко, что безопасные патроны рассыпаются по верстаку и один закатывается под шкаф.

Я собираю их, ставлю донцами к краю стола и замечаю, что длинный ряд сам уходит дугой. Узкие плечи гильз сходятся плотнее, донца расходятся, поэтому прямой магазин заставляет каждый следующий патрон давить на соседний боком. Перед глазами всплывает не затвор ППС, а его длинный изогнутый коробчатый магазин, который я прежде считал всего лишь удобной формой.

— Мы нарисовали его прямым, — говорю я.

Оружейник смотрит на испорченный лист и спрашивает, не предлагаю ли я переделать двухдневную работу из-за картинки, увиденной когда-то у патрульного. Вместо ответа я укладываю на стол все двадцать патронов. Шеметилло, пришедший проверить свою пятиствольную раму, прижимает ряд линейкой сначала у пуль, затем у донец, долго рассматривает оставшийся между гильзами просвет и только после этого велит мастеру вырезать деревянный шаблон по получившейся дуге.

Новый секторный магазин появляется через два вечера. Первые двенадцать патронов проходят без задержки, тринадцатый утыкается, а на семнадцатом защёлка не выдерживает и магазин падает на пол. Оружейник усиливает крепление, мастер подбирает другую пружину, а я снова заряжаю двадцать безопасных патронов и начинаю запись с единицы. К восьмому вечеру макет совершает восемьдесят шесть чистых проходов из ста; этого мало для оружия, но достаточно, чтобы Шеметилло не вернул наряд в артиллерийскую мастерскую.

Оружия мы не получаем. Нет ствола, ударного механизма, рассчитанного затвора и уверенности, что выбранная пружина переживёт хотя бы сотню настоящих выстрелов. Зато у капитана теперь лежат рабочая форма магазина, перечень задержек и описание боя, ради которого имеет смысл продолжать. Его собственная рама уже соединяет пять китайских винтовок, однако деревянные брусья подпрыгивают при общем спуске. В оружейной спорят, разводить ли выстрелы последовательно или выпускать один залп. Ни одна машина ещё не готова к бою, хотя обе перестали быть разговорами за столом.

Моя настоящая служба всё это время никуда не исчезала. Днём я свожу фактические курсы выходивших кораблей, сверяю сигналы постов и переношу на кальку места, где японское прикрытие повторяло прежний путь. Зато вечера, свободные от дежурства, уходят Шеметилло. Оружейная не знает о моих старых картах, потому что им незачем знать.

Тридцатого марта дежурный писарь кладёт на мой стол распоряжение о ночной разведке. Такие листы проходят через меня с тех пор, как Макаров потребовал наносить на карту фактические маршруты. Поэтому утром я должен буду отметить время возвращения и отклонение от назначенного курса.

К островам Эллиот направляют восемь миноносцев. В первом отряде идут «Боевой», «Грозовой», «Выносливый» и «Бесшумный», во втором стоят «Сторожевой», «Расторопный», «Страшный» и «Смелый». Ниже предписано закрыть кильватерные огни при подходе к островам, чтобы не выдать отряд неприятелю.

Я читаю второй ряд ещё раз. На «Страшном» уже установили пятиствольную картечницу Норденфельда, снятую по требованию лейтенанта Малеева с затонувшего японского брандера. Никто пока не ждал моей подсказки, чтобы усилить корабль, однако лишние стволы не удержат его в кильватере.

В прежней жизни два последних миноносца исчезли ночью из общего строя. «Смелый» вернулся, «Страшный» несколько часов шёл рядом с японцами, приняв их за своих, а на рассвете погиб. Вслед за ним из гавани вышел Макаров, и к полудню вода закрылась над «Петропавловском».

До сих пор память приносила события кусками, отделяя результат от причины. Теперь передо мной лежат названия в порядке строя и распоряжение закрыть огни. Между ними остаётся простой вопрос, который можно проверить без рассказа о будущем. Что увидит последняя пара, когда головной корабль повернёт в дожде, а огонь его кормы исчезнет?

Я переписываю лист в журнал, ставлю время получения и возвращаю копию писарю, после чего беру кальку с прежними маршрутами. Голубой пропуск, выданный для сбора фактических курсов, действует до конца месяца и открывает дорогу на посты и корабли, командиру «Смелого» предстоит пройти там, где утром появится новая линия.

На Тигровом Хвосте уже разводят пары. Между угольными вагонами видны четыре тонкие трубы, возле сходни матросы принимают ящики и ругаются из-за оборванной ручки. Часовой называет «Смелый», сверяет мою фамилию с пропуском и спрашивает, по какому делу нужен командир.

— Хочу узнать, как он увидит поворот отряда после того, как головной закроет огонь.

Матрос смотрит на тёмную воду за моей спиной, затем на кальку под мышкой и отступает от сходни.

— Подождите здесь, ваше благородие.