Белый свет приходит с моря без предупреждения и одним взмахом стирает из ночи рейд, батарею и лица вокруг меня.

За мгновение до этого в наблюдательной щели лежала спокойная чернота, кое-где проткнутая огнями стоящих в гавани судов. Теперь стекло наливается молоком, ресницы отбрасывают на него толстые тени, а в самой глубине глаза разгорается чёрный круг, который не исчезает, сколько ни моргай. Дежурный телефонист валится вместе со стулом и прижимает трубку к груди, будто японский луч способен нащупать провод, пробежать по меди и вырвать аппарат у него из рук.

Снаружи кричат, чтобы закрыли левый прожектор, хотя заслонка на нём опущена с вечера. Кто-то роняет дальномерную рейку, дерево стучит по камню, и сразу вслед за этим склон под постом вскипает от первого разрыва.

Второй снаряд входит выше и осыпает крышу щебнем. После третьего из темноты доносится сухая, торопливая дробь малокалиберного орудия, причём звук приходит позднее вспышек, когда Волин уже нашёл ладонью край планшета и заставил себя открыть глаза.

— Неприятель освещает посты с моря. Наши аппараты не открывать до команды. Телефонист, передайте «Сильному» и «Решительному» условный номер два.

Телефонист подносит трубку к уху, шевелит рычаг, снова прижимает её и, не услышав привычного медного потрескивания, смотрит на Волина. Провод перебило первым разрывом, а запасная линия ждёт в соседней нише, за открытым проходом шириной всего в три шага.

Я снимаю трубку с мёртвого аппарата, чтобы убедиться ещё раз, и в ту же секунду Дитрих хватает меня за воротник.

— Вам приказано вести карту, Стужев, а не чинить связь.

— Через минуту вести на ней станет нечего.

Очередь вражеской пушки высекает из края прохода красные искры. Дитрих не отпускает моего воротника, только пригибается ниже и, дождавшись короткой паузы, идёт первым, прикрыв голову серой папкой. За последние недели она успела потолстеть от протоколов, справок и ложных тревог, но против осколка картон годится не лучше молитвенника.

Проход мы пересекаем до следующей очереди, едва успев втянуть ноги за каменный край. В нише пахнет озоном, сырой известью и опалённой материей, запасная линия отвечает с первого вызова, а голос на другом конце кажется удивительно домашним среди разрывов.

— Золотая гора вызывает дежурные миноносцы. Условный номер два. Повторяю, второй номер.

В трубке трещит, потом два разных голоса повторяют число. На «Сильном» и «Решительном» гасят постоянные огни; теперь каждый корабль обязан показывать кормой короткий проблеск, два длинных и ещё один короткий. Такой рисунок Волин придумал после февральской атаки, когда наш расчёт едва не повёл ствол за собственным миноносцем. Я тогда спросил лишь о том, сколько наблюдений понадобится японцам, чтобы запомнить неизменный позывной.

С разговора на «Аскольде» прошло семнадцать дней. Во внутреннем кармане шинели лежат огрызок карандаша и сложенная калька, но конверта с сегодняшним числом там нет. Макаров запретил мне запечатывать догадки и превращать их в улики против самого себя.

Память удержала вторую попытку совсем не так, как первую. Я помнил середину марта, низкую луну, старые пароходы под каменным грузом и ночь, пришедшую вскоре после того, как Макаров заставил эскадру чаще выходить на внешний рейд. Число стёрлось, оставив несколько соседних клеток календаря, поэтому последние шесть ночей я поднимался на Золотую гору до темноты, уходя только с рассветом.

Эти шесть клеток календаря обвёл на бумаге не я. Волин сперва назвал гаданием мой вопрос о том, сколько времени потребуется японцам, чтобы найти новые пароходы, набить трюмы камнем и собрать добровольцев взамен погибших. Потом всё-таки разложил перед Мансуровым перечень необходимых работ, приливные таблицы и календарь луны. Тогда получившийся срок начинался раньше моего смутного воспоминания и заканчивался позже. Когда Мансуров протянул мне карандаш и предложил выбрать самую опасную ночь, я вернул его неотточенным концом вперёд.

Только после этого Волин попросил Макарова прикомандировать меня на Золотую гору для ведения ночного планшета на весь рассчитанный срок. По разрешению адмирала до тревоги я получал лишь пеленги и обезличенные выписки старых курсов, после сигнала выполнял распоряжения начальника поста, однако не мог запрашивать движение эскадры или передавать собственные указания. Дитрих присутствовал на каждом дежурстве, а Ляхова вечером выдавала пронумерованные листы и утром принимала их только с подписью ротмистра.

Дважды нас поднимали рыбацкие лодки, однажды над водой задымил туман, ещё раз батарея чуть не расстреляла бревно с оборванным концом. Дитрих заносил каждый случай в папку и требовал у Волина указать наблюдаемый признак, по которому подняли расчёты. Напротив каждой даты стояли лодка, туман или неизвестный предмет, моей фамилии рядом не было.

Даже останься я в казарме, бон всё равно закрыли бы с наступлением темноты, миноносцы прошли бы через огневые сектора, телефонисты повторили приказ до того, как выпустить трубку, а расчёты положили перед собой карточки с силуэтами собственных кораблей. Сегодня Макаров добавил ещё одну причину для тревоги. На дневных манёврах «Пересвет» не разобрал движения «Севастополя» и ударил его носом в борт, поэтому оба броненосца вернулись под буксирами на глазах у японского наблюдателя.

Того мог принять столкновение за начало беспорядка, одного такого риска Макарову хватило, чтобы удвоить дозор, не спрашивая у подпоручика Стужева, какая клетка календаря шевелится у него перед глазами.

Волин появляется в дверях ниши и кивает на трубку.

— Приняли?

— Оба миноносца подтвердили.

— Тогда обратно к планшету. В море насчитали шесть огней, но половина может оказаться приманкой.

Я кладу трубку и замечаю, что в папке Дитриха застрял кусок кирпича. Он пробил обложку, прошёл сквозь несколько листов и остановился на протоколе первого допроса.

— Ваше следствие спасло вам ухо, — показываю ему на обломок.

— Если переживём ночь, внесу этот довод в опись.

К наблюдательной щели мы возвращаемся, почти не разгибая спины под низким потолком. Японский луч проходит по склону ещё раз, выхватывает из темноты пустой ящик, обрывок кабеля и белое лицо молодого наблюдателя, который слишком поздно вспоминает, что смотреть в свет нельзя. Когда луч уходит к Тигровому хвосту, наши аппараты открываются сразу на трёх высотах.

Теперь они не мечутся за каждым блеском, как в феврале. Каждый прочёсывает свою полосу, медленно и упрямо, оставляя вдоль берега тёмный коридор для дежурных миноносцев. Белые дороги сходятся у входа, расходятся над мелководьем и на несколько секунд вынимают из тумана низкий японский корабль.

Он идёт поперёк света, стреляет по батарее и сам держит включённый прожектор, из-за чего корпус теряется за собственным сиянием. Следом вспыхивает второй морской луч, потом третий, и вода перед входом становится похожа на закопчённое стекло, по которому кто-то водит раскалённым ножом.

Старший батареи капитан Журавский ждёт разворота ближайшего миноносца бортом, но поднятую руку не опускает.

— Они хотят, чтобы мы отвечали на каждый огонёк. По прожекторам не стрелять, дальность держать на заградители.

С нижнего поста передают первый пеленг, Волин отмечает его, а я принимаю второй и веду линию от Тигрового хвоста. Черты пересекаются в пустой воде, где русский луч выхватывает лишь пену. Голос третьего наблюдателя дрожит так сильно, что телефонная мембрана дребезжит вместе с ним.

— Повторите, что видите, — говорит Волин.

— Пароход с двумя мачтами, без огней. Позади ещё один корпус.

Я сдвигаю линейку, оставляя ошибочный пеленг отдельной тонкой царапиной на бумаге. В феврале его усреднили бы с остальными, получили красивую точку и послали снаряды туда, где никого нет. Волин велел хранить каждую неточность, поскольку в тумане ошибается не только человек, но и прибор, ослеплённый тем же светом.

— Дайте батарее квадрат, — приказывает он. — Точку нарисуем после боя, если останется кому.

Тяжёлые затворы под нами входят в гнёзда с глухими ударами. Я успеваю разжать зубы, прежде чем четыре орудия отвечают почти одновременно. Воздух толкает грудь, известь сыплется за воротник, чёрный круг перед глазами на миг становится красным, а морской прожектор исчезает за поднятой водой.

Когда дым расползается, в русском луче стоит старый грузовой пароход с высоким носом и короткой трубой. Ватерлиния уходит непривычно глубоко, люковые крышки почти касаются волн, и судно медленно растёт в окуляре, не отвечая на огонь. Первый залп перелетает, зато второй рвёт леер возле мостика.

За головным корпусом проступает другой, дальше туман отдаёт ещё две трубы. Число я произношу лишь после двойного подтверждения каждой цели, памятуя, как однажды пять придуманных пароходов превратились в семь настоящих и море отказалось подчиняться моей памяти.

— Четыре заградителя, — докладывает Волин Журавскому. — Первый держит на Золотую гору, второй идёт левее, два остальных растянулись за ними.

На планшете линия главного створа тянется между Золотой горой и Тигровым хвостом, обозначая середину полосы, где хватает глубины броненосцам. Если хотя бы один нагруженный камнем корпус ляжет поперёк этой линии, корабли останутся в гавани, даже если по обе стороны от остова будет видна вода.

С берега одна за другой поднимаются две зелёные ракеты. Бревенчатый бон, плавучая преграда из стянутых тросами брёвен, замкнут, возле камней оставлен узкий проход только для «Сильного» и «Решительного», а за целой секцией держит пары минный катер «Победы». Макаров оставил его у входа ещё до заката, когда командир катера обиженно спросил, не собираются ли им затыкать дыру вместо бревна.

Под батареей отзываются машины, два коротких белых следа отделяются от берега.

Вражеские прожекторы находят их раньше, чем успевают довернуть корабельные пушки. Первый луч перескакивает через «Решительный», второй удерживает «Сильный», а миноносцы прикрытия тут же переносят огонь с берега на русские корабли. Вода вокруг низких бортов вскидывается узкими столбами, но оба миноносца уже набрали ход и идут навстречу пароходам.

Журавский наклоняется к переговорной трубе и придерживает ладонью дрожащий раструб.

— Правому каземату держать нижнюю границу. Увидите наш кормовой сигнал, ствол не опускать, даже если заградитель полезет под самый берег.

Приказ уже не приходится разносить по расчётам через грохочущие казематы. Телефонисты читают его с карточек, прикреплённых возле труб, русские лучи подхватывают короткий и два длинных проблеска на корме «Сильного», а батарея переносит падения дальше, освобождая ему дорогу.

Головной пароход получает снаряд под мостик, следующий разрывается у передней мачты. Пламя разливается по баку, люди у штурвала пригибаются, но не уходят и ведут судно к месту, где течение должно развернуть тяжёлый корпус поперёк фарватера. Они выбрали точку точнее, чем команды первой атаки.

«Сильный» пересекает их курс, подставляя свету весь низкий мокрый борт. В прожекторе миноносец кажется плоским, почти бумажным, и только дым из труб выдаёт скорость, с которой он приближается к чёрному борту. Криницкий отворачивает в последний момент, торпеда срывается с аппарата почти в упор, а в следующую секунду вода под пароходом раскрывается и выбрасывает вверх якорные цепи.

Нос заградителя поднимается, винт ещё несколько раз бьёт по воде, но судно уже уходит вправо и садится на камни под Золотой горой, не дотянув до створа.

В короткой тишине после взрыва я слышу, как Дитрих выдыхает сквозь зубы.

— Не в проходе.

Волин ждёт пеленга с противоположного берега, перечёркивает курс головного судна и лишь тогда отвечает.

— Первый остановлен восточнее створа. Огонь на следующий.

Второй пароход доворачивает влево, прячась в дыму повреждённого головного судна. С кормы уже свешиваются шлюпки, тали вывалены наружу, люди у фалов ждут команды, но мостик не пустеет. Судно идёт к внешней кромке прохода ровно, будто вокруг нет ни разрывов, ни ослепляющего света.

Наш снаряд разбивает правую шлюпку возле самой шлюпбалки. На мгновение в воздухе оказываются доски, вёсла и человеческие фигуры, потом всё исчезает под кормой, где продолжает молотить винт. Уцелевшую лодку можно спустить только с борта, обращённого к нашим орудиям.

«Решительный» выходит из тёмного коридора и открывает огонь по вражеским миноносцам, отвлекая их. «Сильный» тем временем режет курс второго заградителя, его кормовой фонарь отбивает условный рисунок, но одно из нижних орудий продолжает опускать ствол вслед за пароходом.

Журавский замечает движение и ударяет ладонью по трубе.

— Третьему номеру прекратить наводку. Ниже «Сильный».

Снизу отвечают так глухо, что слов не разбирает даже телефонист. Журавский требует повторить приказ и не отходит от трубы до подъёма ствола над условной чертой, хотя второй пароход успевает приблизиться ещё на несколько сотен саженей. Двадцать с лишним секунд уходят не на стрельбу, а на то, чтобы наш снаряд не нашёл свой же котёл.

«Сильный» проходит перед носом заградителя и выпускает вторую торпеду. Белый след теряется в пене, под кормой парохода вспыхивает короткое оранжевое пламя. Винт останавливается, руль заклинивает, и судно начинает описывать медленный круг за внешней кромкой прохода.

На палубе загорается заранее уложенный японцами подрывной заряд. Люди бросаются к уцелевшей шлюпке, двое спускаются первыми, третий перерезает снасть, а офицер в светлой куртке добегает до борта и вдруг поворачивает обратно.

Он исчезает в разрушенной надстройке, появляется у машинного люка и кричит чьё-то имя, сложив ладони у рта. Из шлюпки ему машут, лодка уже отходит, но офицер перебегает на нос и снова ныряет в дым.

— Что он там забыл? — спрашивает молодой наблюдатель.

Этот внезапный поворот спины я узнаю раньше, чем различаю лицо офицера. Под Двинском человек вернулся в разбитый вагон за товарищем, которого за час до обстрела грозился пристрелить за потерянный ремень. Еще зимой сорок первого сосед полез в горящий дом за чужой девочкой, хотя собственную руку уже не чувствовал. Первого мы звали из канавы, второго я удерживал за рукав, пока ткань не разошлась по шву, но ни один даже не повернул головы.

Офицер появляется у борта, когда пароход уже садится кормой. Он прыгает, добирается до шлюпки и хватается за протянутый багор, но разрыв малокалиберного снаряда закрывает лодку водой. Когда брызги оседают, на кормовой банке лежит обезглавленный человек, а сидящий рядом японец толкает тело за плечо, освобождая место гребцу.

Третий пароход пытается обогнуть первые остовы с востока. Два береговых снаряда проходят через надстройку, следующий входит в носовой трюм, где уложены подрывные заряды. Вспышка проступает сквозь листы обшивки, корпус лопается от форштевня до мостика, и каменный балласт падает в море тяжёлым, почти отвесным дождём.

Японский миноносец прикрытия прорывается между разрывами, включает прожектор и упирает луч в нашу щель. Стекло снова белеет, молодой наблюдатель падает на колени, телефонист у основной линии хватается за предплечье, рассечённое осколком, но выпускает трубку лишь тогда, когда сменщик повторяет принятую группу.

Журавский не смотрит на кровь, стекающую с чужого рукава, и приказывает малым орудиям взять корабль с прожектором. Первый залп проходит выше, второй разбивает аппарат, белый свет складывается и гаснет. Ослепший миноносец продолжает стрелять по вспышкам, выдавая себя каждым выстрелом.

«Решительный» подходит с кормы и накрывает его частым огнём. Передняя труба вражеского корабля падает поперёк палубы, машина теряет обороты, потом корпус разворачивается лагом к волне возле третьего заградителя. Кормовое орудие отвечает до тех пор, пока наш снаряд не срывает щит вместе с расчётом.

Шлюпку с повреждённого миноносца всё-таки успевают спустить на воду. Люди в ней держат винтовки и гребут, пригибаясь над банками, так что наши расчёты продолжают огонь. Один снаряд расщепляет нос лодки, вода доходит гребцам до колен, но они скрываются за дымящимся корпусом, продолжая работать вёслами.

Последний заградитель выходит из тени под Тигровым хвостом почти возле закрытого бона. Тяжёлые орудия уже не могут опустить стволы без риска накрыть береговые посты, и в луче медленно проступают мокрый высокий нос, мешки вокруг мостика, две фигуры у якорного брашпиля.

До бона заградителю остаётся не больше нескольких минут хода. Даже подготовленная оборона сужается теперь до узкой воды между камнями, до одного резервного катера и до людей, которым придётся решать быстрее, чем приказ пройдёт по перебитому проводу.

Волин передаёт курс дежурным миноносцам, но «Сильный» не отвечает. Его последняя отметка стоит возле второго заградителя, откуда вместе с туманом тянется низкое облако пара.

— «Решительный» принял, — докладывает телефонист. — Поворачивает к четвёртому.

Корабль удаётся найти только по коротким кормовым проблескам. Он приближается с востока, но два вражеских миноносца выходят наперерез и заставляют его принять бой. Между корпусами остаётся меньше трёх кабельтовых, отдельные выстрелы сливаются в сплошной треск, а заградитель идёт прямо на бон.

Резервный катер «Победа» держался в тени у камней с самого вечера. Повреждённая линия не приносит его командиру приказа, зато перед ним уже поднимается чёрный борт, ради которого катер зарядили миной и оставили под парами. Командир сбрасывает конец с бочки, не дожидаясь телефона.

Низкое судёнышко без единого огня отделяется от чёрного берега. Журавский замечает его, когда батарея уже не может стрелять поверх катера.

— Катер вернуть. Кто разрешил выход?

Нижний пост молчит, отвечая лишь сухим треском повреждённой линии. Одно за другим умолкают тяжёлые орудия, передавая заградитель скорострельным пушкам у воды и пяти людям на открытой палубе.

Японцы замечают катер лишь перед самым носом заградителя. С мостика бьют из винтовок, пули высекают искры из кожуха, рулевой втягивает голову в плечи, но не отворачивает. Минёр снимает стопор, ждёт, когда чёрный борт закроет ему половину моря, и выпускает торпеду.

Она входит в воду тяжело, ныряет под нос катера и выправляется у самой поверхности. Белый след упирается в заградитель возле носового трюма, взрыв вырывает наружу камни и гасит ход. Пароход наваливается на бон уже почти без скорости, ломает два бревна, рвёт верхний трос, а течение начинает разворачивать корму к берегу.

Кусок мачты падает на катер и срывает растяжки трубы. Пар обдаёт корму, двое матросов исчезают в белом облаке, рулевой отпускает колесо лишь на мгновение, чтобы заслонить лицо локтем, потом снова наваливается на него всем телом. Катер выбирается из-под оседающего борта, прежде чем пароход прижимает его к брёвнам.

Четвёртый заградитель останавливается наискось, носом за внешней линией, кормой у камней. Между ним и целой секцией остаётся вода, ещё слишком узкая для броненосца, но отлив уже тянет корпус прочь от створа.

— Сверьте все четыре корпуса, — говорит Волин. — Первые два стоят вне створа, третий разрушен на подходе, четвёртый касается бона, но не перекрывает полосу глубокой воды. И всё же не писать, что проход открыт, пока не промерят.

Карандаш у меня действительно завис над недописанной строкой журнала. Я заношу положение корпуса, разрыв верхнего троса и отсутствие промера, а потом ищу на планшете «Сильный».

Под Золотой горой медленно поднимается красная сигнальная ракета. Ветер относит её к склону, а вслед за ней на несколько секунд открывается щиток кормового фонаря, направленного только к берегу. Нижний пост успевает принять короткую группу прежде, чем свет снова исчезает.

— «Сильный» едва держит ход. Снаряд повредил паропровод, командир просит не освещать и правит к берегу.

Просьба не давать света означает, что японцы ещё держатся рядом. Журавский закрывает ближайший аппарат, «Решительный» начинает отходить к товарищу, а корабли прикрытия, лишившись миноносца и всех четырёх заградителей, пытаются снять уцелевшие шлюпки.

Огни японского прикрытия постепенно сходятся южнее портового входа. Волин велит отмечать каждый подтверждённый курс, я веду карандашом за слабой точкой, которая огибает третий остов, проходит между двумя разрывами и исчезает в тумане почти там же, где после первой атаки растворился последний японский миноносец.

Дитрих придерживает повреждённую папку и, пока японские огни отходят к югу, сверяет четыре крестика на моём планшете с линиями Волина.

— По каждому из четырёх корпусов есть два независимых наблюдения?

— Есть, и ни один огонь прикрытия в это число не внесён.

Он пересчитывает отметки, проводит ногтем по каждой и кладёт карандаш возле графы подтверждения.

— Тогда в журнале остаются четыре. Остальные огни записывайте отдельно, пока Волин не установит, что именно там идёт.

С нижнего поста прибегает запыхавшийся матрос без фуражки и с кровью на воротнике. Он протягивает Волину мокрый лист, потом упирается ладонью в стену и говорит, что «Сильный» сел на камни под батареей. В паропровод попал японский снаряд, старший механик погиб, нескольких человек обварило, командир ранен, но корабль удалось вывести из сектора без нового попадания.

Волин быстро читает донесение и указывает на нас с Дитрихом.

— Планшет отсюда не уйдёт. Спускайтесь к пристани, соберите фамилии и показания Криницкого. Ротмистр отвечает за запись, Стужев поможет с носилками.

На лестнице под постом лежит каменная крошка, поручень перебит, и спускаться приходится боком, цепляясь за металлические скобы. Дитрих прячет папку за пазуху, хотя картон уже не спасает ни бумаги от воды, ни голову от железа. Вражеские снаряды ещё падают у берега, но промежутки между ними растут, и батарея над нами провожает уходящие корабли редкими выстрелами.

У подножия склона пахнет мокрой землёй, угольным дымом и горячей краской. «Сильный» сидит носом на камнях, корма остаётся на плаву, правый борт почернел возле котельного отделения, а белый пар стелется по палубе ниже человеческого роста. Люди выходят из него пригнувшись, придерживая ладонями стенки, хотя многие уже на воздухе продолжают идти ощупью.

Первого раненого выносят двое едва державшихся на ногах кочегаров. Лицо у него почти не тронуто, зато кожа на кистях сходит вместе с мокрыми рукавами, и матрос держит руки перед грудью, боясь задеть собственную шинель. Один кочегар повторяет, что внизу остался Зверев, другой просит принять живого, но они не попадают в шаг, отчего носилки раскачиваются.

Я перехватываю переднюю рукоять, выравниваю носилки и велю не снимать прилипшую одежду. Приказ выходит сам, тем голосом, которым много лет назад приходилось перекрывать крики в перевязочном вагоне. Кочегар успевает посмотреть на мои погоны, потом новый разрыв заставляет его втянуть голову, и он без спора повторяет мои слова товарищу.

Раненый пытается сесть, просит вернуть сапог и зовёт человека, оставшегося в котельном. Правый сапог действительно пропал, но ступня цела, а после третьего повторения чужой фамилии мы оба понимаем, что речь не об обуви. У каменной стены фельдшер устроил перевязочный пункт из парусины, двух фонарей и ящика, на котором раскладывает ножницы. Раненых немного, но каждого приходится принимать на коленях из-за уходящей вниз земли. Фельдшер смотрит на дыхание обваренного, проводит пальцами по шее и приказывает нести его к врачу первым.

Рядом сидит матрос с осколком в бедре и обеими руками зажимает разрезанные брюки. Он ругается на санитара за испорченный ремень, потом замечает, что кровь проходит между пальцами, и замолкает. Дитрих присаживается, затягивает жгут по указанию фельдшера и записывает фамилию прямо на чистом краю собственного протокола.

С борта снова зовут свободную пару носилок для командира. По сходне спускают Криницкого, командира «Сильного», у которого перевязано плечо и обгорела левая сторона волос. Он пытается остановиться возле каждого матроса, называет людей по фамилиям, а фельдшер после второго предупреждения велит нести его силой.

— Зверев остался у клапана, — говорит Криницкий, принимая Дитриха за Волина, потом всматривается и поправляется. — Старший механик Зверев перекрыл подачу во второе отделение. Без него там легли бы все.

Дитрих расправляет мокрый лист и прижимает его ладонью к стене.

— Кто повредил паропровод?

— Японский миноносец с двумя трубами. Наши батареи держали падения выше, я видел их. Не вздумайте потом свалить на своих.

Криницкий дёргает раненым плечом, повязка темнеет, а фельдшер обрывает показание и велит нести командира дальше. Дитрих оставляет возле записи свободное место, но ничего не добавляет от себя.

Зверева выносят последним, когда белое облако ненадолго отрывается от палубы. Видимой раны на нём нет, лицо покрыто серой копотью, усы обгорели, пальцы обеих рук сведены перед грудью. Молодой кочегар срывает фуражку и пытается перекреститься, но правая кисть трясётся, отчего он несколько раз касается лба всей ладонью.

Пар прижимается к палубе, и на одно короткое мгновение вместо борта «Сильного» передо мной возникает чёрная дверь товарного вагона под Двинском. Тогда ветер тоже гнал горячий дым вправо, а люди у двери толкали её голыми руками, пока металл не перестал отличаться от кожи. Ноги повторяют старое движение прежде, чем я успеваю узнать воспоминание, я отступаю влево, где воздух чище.

— Если разойдётся соседнее соединение, пар ляжет сюда. Носилки переставьте за стену, — громко командую всем сразу.

Корабельный механик слышит меня, проверяет направление ветра и отдаёт такой же приказ уже своим голосом. Матросы переносят раненых, не глядя на подозреваемого подпоручика, а через минуту белое облако действительно доползает до места, где только что лежали носилки.

Из редкой канонады отделяется тонкий свист, быстро набирающий высоту над водой. Тело узнаёт его раньше мысли, я роняю рукоять пустых носилок и тяну Дитриха за полу шинели. Снаряд разрывается у воды, вспышка отражается на камнях, осколки проходят над стеной и один разом пробивает обе холщовые полосы на оставленных носилках.

Ротмистр поднимается не сразу, несколько секунд продолжая вжиматься щекой в камень. На коже остаётся грязный след, папка выпала из-за пазухи, но не раскрылась.

Он смотрит на меня дольше, чем требует ответ, поднимает папку и впервые за ночь не раскрывает её.

К пяти часам стрельба постепенно отходит от берега в открытое море. «Решительный» возвращается своим ходом, ведя повреждённый минный катер, у которого сорвана труба и обожжена корма. Двум матросам перевязывают руки, рулевой держится за колесо до пристани, а у причала садится прямо на мокрую палубу и не может сам разогнуть колени.

На «Сильном» погиб один человек, шестеро ранены, включая Криницкого и обваренного кочегара. На минном катере ожоги получили двое, телефонист батареи отделался рассечённым предплечьем. Ни один русский корабль не потерян, бон можно восстановить за день, а четыре заградителя остановились за пределами створа.

Ни один японский пароход не дошёл до назначенного места.

Победа пока никак не помещается в короткое штабное слово. Она лежит на камнях вместе с телом Зверева, дышит рвано под мокрой парусиной и пахнет шерстью, которую нельзя отрывать от обожжённых рук. Только с воды видно, как отлив медленно стаскивает корму четвёртого заградителя к берегу, расширяя проход между корпусом и уцелевшей секцией бона.

С рассветом два катера выходят с лёгкими тралами. За ними идёт промерная шлюпка, где каждый бросок лота записывают два человека, поскольку Макаров запретил объявлять фарватер открытым по одному взгляду с батареи. Над остовами тянется дым, на обломке мачты висит тело японского моряка, а вода перекатывает мешки, вёсла и куски цемента.

Первую японскую шлюпку находят на рассвете возле Тигрового хвоста. Она осела почти по планширь, вода ходит поверх сланей, а японцы, стиснутые между банками, вычерпывают её фуражками. Когда катер подходит на несколько саженей, человек на корме внезапно выпрямляется, выдёргивает из-за пояса револьвер и стреляет. Пуля проходит над плечом рулевого, выбивает из борта длинную щепу, и та вонзается ему в щёку.

Старшина кричит «Огонь!», винтовки грохочут почти у самых ушей, пороховой дым на мгновение закрывает шлюпку. Стрелявшему пуля входит под скулу и вырывает часть нижней челюсти, револьвер падает ему под ноги, а сам он заваливается на банку, прижимая обе ладони к тому месту, где только что находился рот. Остальные бросаются вниз, но в тесной лодке негде ни лечь, ни спрятаться. Одна пуля пробивает тонкий борт и входит японцу в спину, другая входит живот сидевшему у носа, тот складывается пополам, пытается удержать рану руками. Ещё один падает за борт, застревает сапогом под банкой и повисает головой в воде, дёргаясь при каждом толчке волны. Катер ещё некоторое время ходит кругом, держа лодку под прицелом, а когда её наконец цепляют багром, дыхание уже смолкает.

Вторую японскую шлюпку находят возле погибшего миноносца. Она набрала воды по самые банки, а тела сбились у кормы так тесно, что поначалу невозможно понять, сколько их там. Один японец лежит навзничь, запрокинув голову на планширь, осколок снёс ему верхнюю часть черепа. Теперь при каждом толчке волны из расколотой головы в воду вымывает тёмные сгустки. Другой уткнулся лицом в днище, зажав между пальцами обрывок чужого рукава.

Когда катер подходит с подветренной стороны, груда мертвецов шевелится. Матросы вскидывают винтовки, однако над телами появляются две пустые ладони. Из-под мёртвого товарища выбирается человек без фуражки, с рассечённым ухом и залитым кровью воротником, чужая рука зацепилась за его одежду, поэтому ему приходится разжимать окоченевшие пальцы по одному. Освободившись, он поднимается на колени, вскидывает руки над головой и начинает тараторить по-японски, повторяя одну и ту же фразу, пока голос не срывается в хрип.

Рулевой подводит катер вплотную. Японец медленно переползает через кормовую банку, стараясь не опускать рук, после чего два матроса хватают его за рукава и втаскивают на палубу. Здесь его сразу укладывают лицом вниз, обыскивают, связывают и усаживают под прицелом у кормы. Он не сопротивляется, только продолжает бормотать, стуча зубами и глядя на оставшуюся за бортом шлюпку.

Матросы проверяют её баграми, переворачивая тела и отталкивая их друг от друга, однако больше никто не подаёт признаков жизни. У одного из мертвецов из-под разорванного кителя вываливается обожжённая рука. Пальцы ещё несколько раз скребут по борту при качке, словно человек пытается удержаться, хотя сам он уже давно мёртв. Шлюпку отпускают, она медленно оседает кормой, принимая внутрь воду вместе с плавающими фуражками, щепками и кровью.

В семь часов двадцать минут промерный катер поднимает два белых флага. Между остовами сохраняется достаточная глубина, четвёртый корпус лежит вне линии движения, бон можно развести. На Золотой горе сверяют сигнал с телефонным донесением и только тогда передают его на «Петропавловск».

Через час флагман выходит из гавани вслед за тральщиками.

Он идёт медленно, имея впереди два катера, но возле разбитого бона не останавливается. Следом проходят «Полтава», «Победа», «Аскольд», «Баян», «Диана» и «Новик», один за другим разрезая воду между японскими остовами. Наблюдатель Того ещё держится на горизонте и видит, ради чего ночью умерли люди на четырёх пароходах.

На берегу никто не встречает проходящие корабли поднятыми фуражками. Расчёты провожают «Петропавловск» взглядами и возвращаются к горячим гильзам, перебитому проводу, пятнам крови, уже почерневшим на камне. Макаров не присылает поздравления, а требует к полудню отдельные донесения от батарей, миноносцев и промерной партии, чтобы двадцать две потерянные секунды не исчезли под аккуратным словом «отбито».

Мы с Дитрихом поднимаемся на пост, когда солнце уже просвечивает сквозь туман. На лестнице ротмистр останавливается, прижимает ладонь к боку и делает вид, что проверяет застёжку папки. Я не предлагаю помощь, только замедляю шаг и позволяю ему держаться на полпролёта впереди.

Волин сидит над планшетом в том же положении, в каком мы его оставили. Перед ним лежат ночные пеленги, донесения первой атаки и калька с курсами японского прикрытия, а на блюдце возле локтя застыл нетронутый чай, покрытый тонкой кожицей угольной пыли.

— Потери «Сильного»?

Дитрих расправляет помятый список и кладёт его возле журнала.

— Зверев погиб. Шестеро ранены, двое тяжело, Криницкий останется в строю после перевязки. Повреждение нанёс японский снаряд, показания командира и падения батареи сходятся.

Волин читает фамилию, отмечает время посадки на камни и только потом спрашивает о проходе.

— Две промерные партии подтвердили глубину. Фарватер открыт, четвёртый корпус отливом разворачивает к берегу.

— Значит, задачу выполнили.

Произнося это, Волин смотрит не на раскрытый фарватер, а на единственную фамилию в графе убитых и накрывает список ночным донесением.

Дитрих снимает шинель, осматривает прорезь на боку и находит в подкладке плоский осколок. Металл прошёл через верхний слой, распорол ватин и остановился у ребра, оставив на коже длинную красную полосу. Он заворачивает осколок в чистый лист, но Волин протягивает руку.

— Дайте на минуту. Край подходит для кальки.

Дитрих смотрит так, будто его задело второй раз, но всё-таки отдаёт металл. Волин прижимает им прозрачный лист и переносит курсы, оставляя противоречивые пеленги отдельными линиями. Во время первой атаки японские миноносцы разошлись у входа, потом собрались южнее рейда, а сегодня корабли прикрытия повторили почти тот же поворот, хотя подходили к заградителям с разных сторон.

— Здесь они обходят батарею Белого Волка, — говорит Дитрих.

— И мелководье возле остовов, — отвечает Волин. — Дальше могли разойтись, однако снова воспользовались одним коридором.

Он накладывает сверху курсы японского наблюдателя, собранные после разговора с Макаровым. Крейсер проходит мористее, зато два миноносца, замеченные во время последних выходов эскадры, поворачивают в том же секторе, пользуясь им как дорогой между постом у входа и главными силами.

— Сколько подтверждённых проходов через этот сектор?

Наблюдатель листает журналы, называет четыре прохода и следом находит ещё два вечерних пеленга. Волин выписывает даты, ставит рядом направление ветра и требует карту глубин за внешней кромкой нашего заграждения.

Дитрих переводит взгляд с обведённого кружка на моё лицо.

— Вы поэтому продолжали отмечать отходящие огни, когда «Сильный» уже едва держался на машинах?

— Волин приказал записывать каждый подтверждённый курс.

На лестнице появляется посыльный, забирает записку Волина и уходит в порт за планшетом промеров. За эту короткую паузу Дитрих успевает услышать всё, чего я не собирался произносить.

— Я хотел проверить, повторят ли они прежний поворот. Если не повторят, кружок придётся стереть.

Дитрих берёт со стола осколок, но Волин прижимает кальку чернильницей и продолжает рассматривать отмеченный сектор. Через несколько минут он запрашивает сведения о течении, потом велит принести список минных заградителей, способных выйти ночью без огней.