Макаров сходит с поезда живым, опираясь на поручень левой рукой и придерживая правой сбившийся воротник.

Я смотрю на него из-за плеча Дитриха и никак не могу совместить этого усталого, продрогшего с дороги человека с фотографией, которую помнил больше сорока лет.

На фотографии адмирал не щурился от паровозного дыма, не искал ногой обледеневшую ступеньку и не морщился, когда ветер забирался под распахнутую шинель. Там оставалось лицо погибшего, потому что я всякий раз смотрел на снимок, уже зная, чем закончится его короткая весна в Порт-Артуре. Сейчас Макаров спускается на платформу двадцать четвёртого февраля, около половины восьмого утра, а в той войне, которую я помню, между его сапогом на ковровой дорожке и японской миной лежало чуть больше месяца.

Дитрих чувствует, как я подаюсь вперёд, тут же безошибочно наступает мне на носок.

— Начальник штаба велел держать составителя сводки поблизости на случай вопросов, — произносит он, не поворачивая головы. — Поблизости не означает перед лицом командующего. Если вас спросят, ответите. Если не спросят, сегодня вы полностью немой.

Сводку несёт Волин, зажав полевую сумку под локтем. В ней лежит донесение «Ретвизана», выписки из журналов береговых постов и перечень мер, принятых до ночной атаки, но записки с датой и пятью японскими пароходами там нет. Заверенную копию Мансуров запер отдельно, решив, что адмиралу сперва следует показать работу, которой можно распоряжаться, а уже потом причину, по которой эту работу начали.

Впереди встречающих стоят Старк, Молас и Иессен, рядом подполковник Вершинин держит приготовленную речь и короб с образом Николая Чудотворца. Представители города переминаются в снегу, оркестранты по одному отогревают мундштуки дыханием, а за оградой теснится народ, хотя час прибытия до последнего старались не разглашать. Портовый рабочий протиснул между прутьями сына и теперь удерживает мальчишку за пояс, чтобы тот не свалился под ноги железнодорожной команде.

Макаров снимает фуражку перед образом, выслушивает Вершинина и отвечает несколькими фразами, которые ветер относит к паровозу. «Ура» начинается возле ковровой дорожки, расползается по платформе, вязнет в шипении открытого клапана и снова поднимается у ограды. Мальчишка машет обеими руками, его отец тоже кричит, запрокинув голову, а пожилой матрос рядом со мной молчит и крестится, прижимая фуражку к груди.

Мне хочется разглядеть адмирала подробнее, словно в складках у глаз или в движении рук можно найти человека, способного пережить собственную смерть. Вместо этого замечаю дорожную пыль на его сапогах, красную полосу от тугого воротника и нитку, прилипшую к левому рукаву. Когда Макаров оказывается напротив, я перестаю дышать и замечаю это лишь тогда, когда он проходит дальше.

Когда церемония заканчивается, флаг-офицер принимает сумку Волина, записывает фамилию отправителя и обещает передать бумаги на «Аскольд». Макаров проходит в двух шагах от нас, слушая доклад Старка, ни на меня, ни на Дитриха он не смотрит. За ним движется свита, городские представители бросаются следом, оркестр наконец находит нужную страницу, но успевает сыграть лишь несколько тактов, прежде чем экипажи трогаются к порту.

— Поздравляю, — говорит Дитрих, убирая сапог с моего носка. — Первую встречу с новым командующим вы пережили молча.

— Вы старались больше меня.

— Не обольщайтесь. Если бы заговорили, я наступил бы каблуком.

Пока на платформе сворачивают дорожку и разыскивают крышку от короба с образом, над крейсером поднимают флаг нового командующего. Сигнал видят с кораблей, затем с берега, и новость обгоняет экипажи, застрявшие на портовом спуске. У мастерских люди высыпают из ворот, возле казённой пристани бросают тележку с углём посреди дороги, на «Диане» матрос карабкается на кнехт, чтобы разглядеть флаг между трубами. Ещё недавно эскадра неделями ждала распоряжений, теперь одно полотнище заставляет весь порт повернуть голову.

К полной воде у «Ретвизана» меняется голос насосов, почти месяц без передышки откачивавших затопленный нос. Броненосец сидит на грунте, прижав к повреждённому борту деревянный кессон, но вода находит дорогу через ответвления пробоины, и мощные турбины землесосов выбрасывают за борт немногим больше, чем успевает набежать обратно. Ночью водолазы разыскали места, куда не доставал кессон, закрыли их временными пластырями, так что отметка на переборке наконец поползла вниз.

Мы с Дитрихом стоим на портовой стенке, ожидая ответа из штаба Макарова. За двенадцать дней со времени вскрытия конверта ротмистр проверил мои расходы, встречи, ночные дежурства и людей, имевших доступ к штабным бумагам, но не нашёл ни источника, ни попытки передать мне новые сведения. Подозрение от этого не исчезло, поэтому Волин ушёл сверять утренние журналы один, а Дитрих делает вид, будто наблюдает за буксирами, хотя каждый раз поворачивается вместе со мной.

На настиле возле кессона водолаз пытается развязать конец, но пальцы от холодной воды не сгибаются. Фельдшер отталкивает его руки, сам распускает узел и натягивает на мокрые плечи овчинный тулуп. Водолаз сердится, требует пустить его обратно, но произнести длинную фразу не может, потому что зубы ударяются друг о друга. Его усаживают на перевёрнутую бочку, дают кружку, которую он держит обеими ладонями, не попадая губами в край.

Буксиры выбирают слабину, толстый конец выходит из воды, распрямляется и дрожит, заставляя рабочих у стенки без команды отступить на несколько шагов. С мостика передают очередной промер, внизу отвечают, потом насосы на миг перекрывает звон машинного телеграфа. «Ретвизан» не сдвигается, только вода возле носа мутнеет от поднятого ила.

Когда второй буксир даёт ход, канат натягивается так, что исчезает провис, а один из портовых матросов снимает фуражку и бормочет что-то себе под нос. Крен уменьшается едва заметно, на долю градуса, зато на настиле сразу кричат. Корпус отделяется от грунта не рывком, а медленным движением, словно броненосец наконец переносит тяжесть с затёкшей ноги, зато между бортом и ближайшей бочкой появляется полоска воды.

Получив третий доклад, Щенснович разрешает буксирам малый ход, на кораблях заводят музыку, команды отвечают «ура», с берега кричат люди, которым не видно ни промеров, ни отметки в затопленном отсеке. Оркестры играют разные марши и сбивают друг друга, насос возле кессона продолжает тарахтеть в прежнем ритме. Сам «Ретвизан» входит в Западный бассейн так медленно, что движутся будто бы причальные стенки, баржи и крыши мастерских, тогда как сам броненосец остаётся на месте.

Старый плотник рядом с нами снимает шапку, разглаживает большим пальцем смятую тулью и кивает вслед броненосцу.

— Вот что значит настоящий адмирал, — объявляет он. — Не успел с поезда сойти, а броненосец уже поднял.

Укутанный в тулуп водолаз слышит его, смеётся и заходится кашлем. Фельдшер стучит ему между лопаток, но тот всё-таки выговаривает, что Макарова надо привезти ещё раз, тогда оставшиеся щели сами затянутся.

Смех прокатывается по портовой стенке, но через четверть часа возле мастерских уже рассказывают, что новый командующий осмотрел кессон, едва прибыл, и тут же указал место течи. К полудню адмирал будто бы сам спустился под воду, хотя в это время принимал дела на «Петропавловске».

Выслушав третьего рассказчика, Дитрих вытаскивает книжку и оттесняет его от прохода, чтобы не мешать рабочим.

— Фамилию человека, который видел адмирала у кессона, назвать можете?

— Так все видели, господин ротмистр.

— Кто именно?

Мастеровой оглядывается на товарищей, но те уже заняты буксирами. Дитрих ждёт ещё несколько секунд и записывает не рассказ, а имя говорившего.

— Зачем? — спрашиваю я, когда мы отходим.

— Хочу знать, сколько времени требуется порту, чтобы случайность обросла очевидцами. Адмиралу понадобилось меньше четырёх часов.

Он прячет книжку, пропускает навстречу носилки с водолазным снаряжением и только потом добавляет, что моему конверту дали две недели.

— Макаров хотя бы действительно приехал в день, когда сняли броненосец, — улыбаюсь я.

— А вы действительно записали пять пароходов до атаки. Для разумного человека оба обстоятельства требуют проверки, остальным достаточно совпадения. В городе уже ищут нового чудотворца, Стужев, если не найдут в адмирале, тогда могут добраться до вас.

— Поэтому вы держите меня под следствием?

— Нет. Под следствием вы потому, что слишком много знаете и не можете объяснить, откуда. А легенду я буду портить из личной неприязни.

Ответ из штаба приходит ближе к вечеру, Макаров просит представить на следующее утро автора сводки, офицера, проверявшего морскую часть, начальника разведывательного отделения и ротмистра, ведущего дознание. Отдельной строкой флаг-офицер требует заверенную выписку из записки, составленной до нападения.

Дитрих перечитывает распоряжение дважды, складывает по прежним сгибам и убирает во внутренний карман.

— Теперь можете считать, что вас заметили.

— Вы говорите так, словно мне повезло, — не понимаю я.

— Если адмирал решит, что перед ним японский осведомитель, билет на поезд обратно вам уже не понадобится, — любезно объясняет Дитрих.

К дому Марии Феликсовны мы поднимаемся после девяти. Дверь моей комнаты распахнута, матрас лежит поперёк кровати с распоротым швом и ощупывает матрас, бельё сложено на стуле чужими аккуратными руками. У печи унтер-офицер просеивает остывшую золу совком, второй проверяет пальцами корешки книг и ставит каждую на край стола. Хозяйка стоит в проходе, прижимая к груди мою зимнюю рубаху, однако смотрит на Дитриха так, будто выбирает место, куда ударить.

— В прошлый раз вы не резали матрас, — произносит она. — Что изменилось?

— Завтра адмирал спросит, где я искал источник сведений, поэтому я не намерен отвечать, что пожалел вашу постель.

— А зачем назвали это осмотром?

— Чтобы вы открыли дверь.

Она переводит взгляд на меня, ожидая возмущения, но сердиться на Дитриха за честный обыск не получается. Если японцы действительно передавали мне сведения, искать следовало именно здесь, пока никто не успел предупредить. Ротмистр осматривает подкладку шинели, проверяет кобуру, пересчитывает патроны в нагане, после чего расписывается в перечне изъятого, где под его подписью не значится ни одной вещи.

Унтер зашивает матрас крупными стежками, от которых ткань собирается гармошкой. Мария Феликсовна молча отбирает у него иглу, распускает половину работы и начинает заново, не предложив людям даже снять шинели. Дитрих оставляет на столе копию предписания Мансурова и предупреждает, что наблюдение за домом продолжится.

— Наблюдайте с улицы, — отвечает хозяйка. — В комнату в следующий раз войдёте с чистыми сапогами.

Когда за ротмистром закрывается дверь, она долго поправляет сбитое покрывало, затем берёт приготовленный для меня ужин и ставит миску на край стола так резко, что щи выплёскиваются на блюдце.

— Это из-за японцев?

— Отчасти.

— А остальная часть?

Я смотрю на повестку из штаба командующего, которую Дитрих оставил рядом с предписанием на обыск.

— Из-за записки, которую я оставил в штабе до нападения.

— Верно написали?

— Не всё. В этом и разбираются сейчас.

Мария Феликсовна хмурится, забирает распорку из матраса и велит есть, пока не остыло. О Макарове она не спрашивает, хотя весь город говорит только о нём. Её сейчас занимает грязь на половике, распоротая постель и то, что завтра меня ведут к адмиралу после сегодняшнего обыска. Уходя, она забирает оба документа, переставляет их подальше от миски и вытирает край стола, где унтер оставил влажный след рукавом.

Конверт я придумал, чтобы Мансуров не решил, будто предупреждение сочинено уже после атаки. Эту единственную задачу бумага выполнила, зато теперь точное совпадение делает меня осведомителем японцев, а любая ошибка превращает в дурака, который угадал половину события и торгуется за остальное. Появившиеся у входа семь пароходов оставляли между подобными объяснениями узкую щель для маневра.

Накануне Мансуров предложил готовить следующие записки в трёх экземплярах, я согласился, ещё не отогрев рук после «Ретвизана». Теперь на столе лежали повестка к Макарову и разрешение на повторный обыск, а ни одна из бумаг не приближала нас к следующей японской атаке, поэтому второго конверта не будет.

Ночью из второй комнаты доносится скрипка, Иван Матвеич начинает один и тот же пассаж, ошибается на верхней ноте, возвращается к началу, пока после пятой попытки Мария Феликсовна не стучит в стену половником. Скрипка умолкает, по коридору проходит её недовольный шёпот, затем дом оседает в тишину. Я лежу на заново зашитом матрасе, слушаю редкие удары портовых молотов и вижу перед собой не лицо Макарова, а нитку на его рукаве, которую никто не снял после дороги.

За стеной начинает храпеть Иван Матвеич, до рассвета его будят дважды, оба раза он ворочается, бормочет и снова засыпает. Я каждый раз успеваю сесть прежде, чем понимаю, что грохот пришёл из гавани, а потолок по-прежнему держится на месте.

Утром двадцать пятого февраля на «Аскольде» ещё не успели разобрать дорожные ящики Макарова. Книги громоздятся на диване в адмиральском салоне, медный футляр какого-то прибора лежит под столом, в проходе матросы спорят, куда поставить сундук с картами. За переборкой ровно работает динамо, от её дрожи незакреплённое стекло временами касается рамы и тихо звенит.

Макаров принимает нас без своей свиты, усадив Мансурова со сводкой справа, Волина с журналами у дивана и Дитриха с серой папкой дознания напротив себя. Сам я остаюсь у края стола, где света из иллюминатора хватает только на руки.

Мне адмирал садиться не предлагает, придвигает ночное донесение к заверенной копии записки, прижимает оба листа ладонью, но начинает не с цифр.

— За первые сутки в Артуре я уже поднял «Ретвизан», хотя даже не видел его повреждённого борта. Вы, если верить этой сводке, потопили семь пароходов, даже не подходя к орудиям. Избавьте мой штаб от обоих подвигов.

Мансуров раскрывает рот, однако Макаров ногтем отмечает две цифры и обращается ко мне.

— Здесь пять судов, а здесь семь. С какого числа намерены начать, подпоручик?

— С семи, ваше превосходительство, — решаюсь я.

— Почему тогда написали пять?

— Число я назвал наугад, ваше превосходительство, — уверенно отвечаю я.

Карандаш Дитриха останавливается над книжкой, Мансуров поворачивает голову так резко, что воротник цепляет щёку, зато Макаров не меняется в лице.

— Повторите точнее.

— Точного числа я не знал, поэтому вписал пять наугад.

— В самой записке про догадку ничего нет.

— Это моя ошибка.

— Удобная ошибка, — говорит Дитрих. — Теперь всё, что не совпало, можно объявить приблизительной частью, а совпавшее оставить точным предупреждением.

— Именно поэтому конверт ничего не доказывает, кроме времени, когда я его запечатал.

Мансуров кладёт ладонь на сводку, не дожидаясь, пока адмирал продолжит.

— Совпало не одно только число заградителей. Дата, способ атаки, направление на главный проход, старые пароходы под каменным грузом появились в записке за две недели до нападения.

— А цемент, уход всех команд и общее число не подтвердились, — отвечает Макаров. — В отчёте это будет стоять рядом, а не в разных приложениях.

Он ждёт, пока Мансуров найдёт три места со словом «подтвердилось» и вычеркнет их, затем берёт заверенную копию.

— Дату тоже назвали наугад?

— Я рассчитал срок между первой атакой и возможной попыткой заградить вход.

— На чём строился расчёт?

— Японцам требовалось подобрать старые пароходы, нагрузить балласт, собрать команды и подвести отряд к Артуру. На подготовку я отвёл около двух недель.

— Почему именно ночь с десятого на одиннадцатое, а не соседняя?

Я задерживаю ответ ровно настолько, чтобы Дитрих успел перевернуть страницу книжки.

— Отличить одну ночь от двух соседних я не мог и выбрал её.

— Следовательно, угадали внутри рассчитанного срока, — говорит Макаров.

— Да.

Дитрих находит прежнюю запись и кладёт палец возле строки, которую уже заставлял меня объяснять после первого обыска.

— Двадцатое декабря вы обосновали так же. Месяц рассчитали, число поставили как крайнее.

— Письменные вычисления сохранились? — спрашивает Макаров.

— Нет.

— Тогда в сводке дата останется совпадением с неустановленным основанием. Вашего слова недостаточно, чтобы называть её расчётом.

Макаров поворачивается к Дитриху, который уже успел занести моё признание о числе на отдельную страницу.

— Ваша версия, ротмистр?

— Подпоручик мог получить ранний вариант японского замысла, где значились пять судов, либо знать только передовой отряд. Он мог сделать удачный расчёт по открытым признакам или попасть в дату случайно. Изменение неприятельского плана после наших проверок тоже возможно, но пленные этого не подтверждают, а перехваченных распоряжений нет.

— Источник нашли?

— Нет. Мы проверили расходы, встречи, комнату, дежурства и всех, кто при нём касался штабных бумаг. Свежих попыток связаться с ним тоже не обнаружили.

— Значит, для принятия решения я должен исходить из того, что Стужев либо скрывает источник, либо оказался удачливым человеком, который выдал догадку за расчёт. Приказывать кораблям нельзя ни в первом случае, ни во втором.

Макаров откладывает копию, но Мансуров вытаскивает из папки лист с порядком регистрации следующих записок.

— Чтобы отделить случайность от закономерности, предполагалось готовить каждое новое предупреждение в трёх экземплярах. Один оставлять у нас, два передавать в независимые штабы и вскрывать после указанного срока.

Макаров забирает у Мансурова лист, читает до конца и возвращает чистой стороной вверх.

— Конверт доказал только то, что до атаки у вас существовала определённая версия. Для дознания этого достаточно, для управления флотом бесполезно. Новых конвертов не будет.

Мансуров убирает лист без возражений, а Дитрих проводит ногтем по краю серой папки, где единственная удачная записка остаётся уликой сразу для нескольких несовместимых обвинений.

— Что именно изменили до атаки? — спрашивает Макаров.

Волин перечисляет отдельный учёт портовых шлюпок, резервную сигнализацию ракетами, проверку телефонной линии и сокращённый порядок доклада, пока адмирал не прерывает его на третьем пункте.

— Сколько времени это дало кораблю?

— Около девяти минут.

— От шести до двенадцати, — поправляю я. — Часы на береговом посту расходились с корабельными на две с половиной минуты, точнее установить не получилось.

Волин недовольно сводит брови, но подтверждает поправку, пока Макаров проводит пальцем по краю стола, где кто-то до нас нацарапал циркулем короткую дугу.

— Кто отдал приказ открыть огонь?

— Щенснович.

— Кто обнаружил суда?

— Береговые посты и сигнальщики «Ретвизана».

— Кто поднял запасную цепь после отказа паровой линии?

— Машинная команда.

— Тогда при чём здесь Стужев?

Волин отвечает, отыскав в журнале запись о первой ракете.

— Он заставил нас до атаки проверить места, где каждый считал порядок достаточным. Вопросы задавал он, решения принимали мы.

— Без этих вопросов японцы закрыли бы проход?

Я смотрю на донесение, где между семью названиями судов и шириной оставшейся воды уместились погибшие с «Ретвизана».

— Скорее всего, нет, — говорит Мансуров. — У японцев не хватило точности, несколько пароходов потеряли управление под огнём. Наши приготовления уменьшили путаницу и дали расчётам несколько минут, но приписывать им весь исход нельзя.

— Несколько минут — очень важно на самом деле! — все же не выдерживаю я попрания своих заслуг.

— Значит, предупреждение могло оказаться удачей, зато проверки не зависели от удачи, — произносит Макаров. — Вот с этим уже можно работать.

На палубе над нами срывается с рук тяжёлый ящик. Удар проходит через переборку, стекло в раме звякает, ноги сами отступают от стола, левая рука закрывает висок. Край медного футляра упирается в сапог, возвращая салон на место. Матросы наверху ругаются, волокут ящик дальше, динамо снова заполняет паузу ровным гулом.

Пока я опускаю руку, Дитрих смотрит на побелевшие костяшки, затем переводит взгляд на Макарова, но адмирал не задаёт вопроса, которого всё равно нельзя объяснить. Он вытаскивает из-под книг карту внешнего рейда и разворачивает её поверх наших бумаг.

— В приложении вы просите фактические курсы кораблей, хотя к атаке брандеров они отношения не имеют. Мансуров решил, что это новая работа, пока не дал вам журналы. Объясняйте без догадок, которые нельзя проверить.

Назвать роковую дугу, «Петропавловск» и тридцать первое марта проще, чем объяснить, почему прежняя точка уже может оказаться ложной. После ночи у «Ретвизана» русские посты смотрят иначе, японцы потеряли больше судов, а Макаров собирается выводить эскадру чаще, чем прежнее командование. Я начинаю с вопроса, на который Волин способен ответить без моей памяти.

— Аркадий Николаевич, где держались японские наблюдатели во время последних выходов наших кораблей?

Волин подходит к столу, но на карту сперва смотрит Макаров, который даёт разрешение коротким движением карандаша.

— Обычно южнее и юго-восточнее рейда, вне дальности батарей. Точные места менялись.

— Оттуда различим строй?

— При ясной погоде различимы число кораблей, общий курс и место поворота. Названия не всегда.

— Значит, копия приказа им не нужна, чтобы отметить, где эскадра замедляет ход перед возвращением?

Волин проводит ногтем вдоль входа и останавливается у протраленной воды.

— Если поворот повторится несколько раз, не нужна.

Макаров подвигает к нему карандаш, не отрывая взгляда от кальки.

— Нанесите только фактические линии, которые можете подтвердить.

Волин берёт лежащую под журналом кальку и переводит на карту три курса. На внешнем рейде они расходятся, затем снова сближаются перед узким проходом, причём ни один пока не повторяет другой полностью. Я жду, пока Мансуров сам прижмёт сворачивающийся край кальки чернильницей.

— Где здесь необходимость, а где привычка? — спрашиваю я.

— Сам проход изменить нельзя, — отвечает Волин. — Точки сбора и повороты перед ним можно, хотя выбор невелик.

— Сколько одинаковых возвращений потребуется японскому наблюдателю, чтобы принять один из поворотов за постоянный?

— Двух мало. После третьего я бы уже проверял четвёртый.

Мансуров смотрит на линии, потом на меня, словно проверяя последовательность заданных вопросов.

— Следовательно, неприятелю не обязательно знать наш завтрашний приказ. Достаточно дождаться, когда удобный курс начнут назначать без обсуждения.

Слова произносит он, не я, после чего Макаров рисует поперёк предполагаемого поворота короткую черту, оценивает расстояние до берега и спрашивает у Волина глубину.

— Ночной постановщик сможет пройти здесь после ухода тральщиков, — говорит адмирал. — Утром эскадра пойдёт по вчерашней чистой воде и встретит новое заграждение.

Дитрих перестаёт записывать и смотрит на меня поверх книжки.

— Вы с самого начала вели разговор к минной постановке? — спрашивает меня адмирал.

— Да.

— Почему не сказали прямо?

— Потому что один береговой сектор мог оказаться закрыт мысом, линии в журналах могли не сходиться, а Волин мог назвать другой предел наблюдения. Тогда от моего предупреждения осталась бы только ещё одна уверенная фраза без основания, — объясняю я.

Вторую причину я не называю, поскольку вывод, к которому Мансуров пришёл над картой, уже принадлежит отделению, а черта, проведённая рукой Макарова, через несколько минут может стать распоряжением. Если бы те же слова произнёс я у порога, Дитрих записал бы их в серую папку рядом с пятью пароходами.

Макаров пробует провести к входу другую линию, однако она упирается в мель, тогда как следующая подходит слишком близко к русскому заграждению.

— На бумаге выбор велик, в воде коридор узок. Расширение протраленного участка потребует катеров, угля и людей, которых не хватает уже сейчас.

— Расширять его немедленно не нужно, — отвечает Волин прежде, чем я успеваю открыть рот. — Можно менять точки сбора внутри проверенной воды, записывать фактические курсы и сопоставлять их с ночными наблюдениями.

— По одному огню в темноте вы остановите выход эскадры? — спрашивает Макаров.

— По одному нет. Нужны два береговых пеленга либо пеленг с берега и наблюдение корабля. Тогда проверять придётся не весь рейд, а пересечение замеченного курса с назначенным.

Теперь говорит Волин, хотя неделю назад сам посмеялся бы над отдельной таблицей для каждого портового катера. Я не вмешиваюсь, пока Макаров задаёт вопросы о погрешности пеленгов, времени выхода тральщиков и людях на сигнальных постах. На часть Волин отвечает сразу, за двумя цифрами обещает послать в порт, ещё одного ответа не знает никто.

— Подготовите схему фактических выходов и возвращений за последний месяц, — решает Макаров. — Не предписанные курсы, а те, которыми корабли действительно шли. Отдельно нанесёте места, откуда неприятель мог наблюдать манёвры, затем покажете участки, где выбор командира превратился в повтор.

Дитрих закрывает книжку только после того, как адмирал заканчивает распоряжение.

— Какой доступ получит Стужев?

— Выписки старых курсов, где нет действующих приказов и названий кораблей. Волин проверит морскую часть, вы будете присутствовать при работе, Мансуров определит, какие береговые донесения разрешено использовать. Если Стужев попытается получить завтрашний маршрут в обход вас, арестуете на месте.

— Дознание продолжается?

— Обязательно. Полезный вопрос не превращает подозреваемого в честного человека.

Макаров возвращает копию записки Дитриху и оставляет у себя сводку с исправленными словами. Когда Мансуров записывает порядок работы, он начинает строку с фамилии Волина, следом ставит Дитриха, а мне отводит только подготовку черновой схемы под их подписями.

— Если снова принесёте дату или название корабля, — говорит Макаров, прежде чем отпустить нас, — не запечатывайте их и не требуйте приказа. Передадите Мансурову вместе с основанием, которое можно проверить, а он решит, стоит ли беспокоить остальных.

В проходе матросы наконец находят место для сундука с картами. Один толкает его плечом, другой бережёт пальцы, третий командует так усердно, что мешает обоим. Когда мы протискиваемся мимо, крышка открывается и свёрнутые листы вываливаются под ноги. Дитрих помогает собрать их, прежде чем часовой успевает решить, можно ли подпускать к адмиральским картам ротмистра, ведущего секретное дознание.

На верхней палубе холодный ветер сразу пробирается под воротники. Над «Аскольдом» трепещет флаг командующего, в Западном бассейне темнеет снятый с мели «Ретвизан», возле которого по-прежнему работают насосы. От берега доносится музыка, хотя встреча давно закончилась и играть уже некому.

— Он вам не поверил, — говорит Дитрих, когда мы спускаемся к катеру.

— Для правильной работы это оказалось необязательно, — я доволен в любом случае.

— Волин предложил порядок наблюдения, Мансуров сформулировал угрозу, Макаров провёл на карте черту, а вы только спрашивали.

— Если бы ответы не сошлись, черты бы тогда не появилось, — пожимаю я плечами.

Дитрих устраивается напротив, кладёт серую папку между нами и поправляет её так, чтобы край не намокал от брызг.

— Зато теперь каждый из них считает решение своим.

— Оно и есть их решение.

— Удобное различие, Стужев. Особенно для человека, за которым продолжается дознание.

Пока катер идёт к берегу, на кораблях один за другим поднимаются сигналы. Сначала оживают миноносцы, затем над броненосцами густеет дым, у мастерских торопливо откатывают от прохода баржу. Макаров ещё не вывел эскадру в море, однако порт уже готовится к выходам, которых при прежнем командовании ждали неделями.

На внешнем рейде сигнальщик Золотой горы замечает далёкий крейсер, который держится вне огня батарей и поворачивает бортом всякий раз, когда дым застилает русские корабли. Оставшийся на «Аскольде» Волин позже назовёт его обычным японским наблюдателем.

Сегодня ему достаточно засечь время от первого сигнала до дыма над броненосцами, запомнить миноносцы у прохода и свободную для них воду.