Книгу купил Бремзе.

Он купил пятьдесят экземпляров, потому что весь сбор с издания шёл в пользу пострадавших от неурожая, и записал это по благотворительной статье, а не по научной, о чём предупредил письменно.

Сорок девять разослали по земским управам присоединившихся уездов.

Пятидесятый Миша читал три вечера.

Книга называлась «Наши степи прежде и теперь» и была написана человеком, который очень сердился. Сердился он на всех разом: на тех, кто вырубил леса; на тех, кто распахал степь до последней балки; на тех, кто спрямил овраги; на тех, кто верит, что засуха — божье наказание, а не следствие двухсот лет хозяйствования. Сердился он и на самих себя, то есть на учёных, которые двадцать лет пишут отчёты и ничего не меряют подряд.

На третий вечер Миша дочитал, положил книгу и сказал вслух:

— Он третью линию мне и написал.

Василий Васильевич Докучаев принял его в апреле, в университете, между лекциями, и опоздал на двадцать минут.

Ему было сорок семь, он был громадный, бородатый, с тяжёлыми руками и с той манерой говорить, при которой собеседник довольно скоро перестаёт быть собеседником.

— Читали? — спросил он вместо приветствия.

— Читал.

— Что поняли?

— Что степь высохла не сама.

— Так, — сказал Докучаев. — Ещё что?

— Что вы не знаете, как это чинить.

Докучаев остановился.

— Кто вам сказал?

— Вы, — сказал Миша. — В четвёртой части. Вы пишете, что предлагаемые меры требуют проверки, и перечисляете шесть способов, и про пять из них пишете, что их пробовали в частных хозяйствах и что результаты противоречивы.

— Ага, — сказал Докучаев. — Читал, стало быть.

Он сел, и стул под ним скрипнул.

— Экспедиция у меня уже есть, — сказал он. — С августа. Лесной департамент, три участка: Каменная Степь в Бобровском уезде, Деркульский и Великоанадольский. Так что если вы приехали меня открывать, вы опоздали.

— Я приехал спросить, чего вам не хватает.

— Всего.

— Василий Васильевич, я тринадцатилетний мальчик с семьюдесятью тысячами в год, — сказал Миша. — «Всего» я вам не дам. Назовите три вещи.

Докучаев посмотрел на него внимательнее.

— Хорошо, — сказал он. — Три так три.

Он загнул палец.

— Первое. Годы. Не деньги — годы. Мне дали смету на четыре, а нужно на двадцать пять.

— Двадцать пять?

— Двадцать пять, — сказал Докучаев. — И это я вам говорю честно, а мог бы сказать пять, и вы бы дали.

Он подался вперёд.

— Понимаете, в чём штука? Я сажаю полосу леса. Через четыре года это прутики. Они ничего не задерживают, потому что им четыре года. Через двенадцать это лес, и вот тогда за ним начинает копиться снег, и вот тогда весной вода идёт не в овраг, а в землю. А чтобы узнать, помогло ли, нужен засушливый год. Засушливый год приходит раз в семь-восемь лет, и один такой год ничего не докажет, потому что засухи разные. Значит, надо два. Значит, двадцать пять.

— Второе?

— Второе — мерить. Каждый день, в одном месте, одним прибором, десять лет подряд. Дождь, снег, уровень воды в колодцах, влага в почве на четырёх глубинах. Скучнее этого дела нет, платить за него никто не хочет, потому что оно ничего не производит.

— Третье?

Докучаев помолчал.

— Третье вам не понравится, — сказал он.

— Мне сегодня уже говорили эту фразу, — сказал Миша. — Через раз оказывается самым дельным. Говорите.

— Право напечатать, что не вышло.

Он положил обе ладони на стол.

— Вот как оно бывает. Даёт мне ведомство деньги на посадку. Через пять лет я обязан отчитаться. Если я напишу, что посадка на суглинке не пошла и что мы угробили четыреста рублей, — мне на следующий год не дадут ничего, и правильно не дадут, потому что у них двадцать просителей и у всех вышло. Значит, я напишу, что пошла. И все пишут, что пошла. И через двадцать лет никто в России не знает, на каких почвах что растёт, хотя посадили на миллион.

Он откинулся.

— Мне нужно, чтобы за неудачу не отнимали деньги в тот же день. Вот и всё. Больше я ни о чём не прошу.

— Согласен, — сказал Миша.

Докучаев поднял брови.

— Что «согласен»?

— Печатайте отрицательный результат. Он оплачивается наравне с положительным. Более того — если за три года у вас не будет ни одного отрицательного, я вам перестану верить.

В комнате стало тихо.

— Вы это сейчас придумали? — спросил Докучаев.

— Нет, — сказал Миша. — Я это в августе напечатал про себя. У меня в уезде число больных выросло вдвое, потому что мы стали честно считать. Я напечатал, и меня за это ели три месяца.

Докучаев смотрел на него довольно долго.

— Слыхал, — сказал он. — Не знал, что это вы.

* * *

Ардалион Ипатьевич Кожухов появился через неделю и был совершенно счастлив.

Он владел девятьюстами десятинами в Бобровском уезде, приходился свойственником кому-то в губернском собрании и узнал о деле раньше, чем о нём узнали в Лесном департаменте.

— Дело святое, — говорил он, расхаживая. — Дело святое, ваше высочество, и я первый. Вы мне отпустите средства, я посажу, а через год приедете и увидите.

— Что увижу?

— Дубки, — сказал Кожухов с чувством. — Я вам их в ряд посажу, версты полторы, вдоль оврага. Красота будет неописуемая. И отчёт представлю: столько-то тысяч штук, столько-то десятин, столько-то издержано.

— И это будет доказательством чего?

Кожухов слегка сбился.

— Того, что посажено.

— Ардалион Ипатьевич, я и без вас знаю, что за деньги в России сажают деревья, — сказал Миша. — Я хочу знать, помогают ли они. Это разные сведения.

— Помогают, — сказал Кожухов твёрдо. — Всякому известно.

— Кому известно?

— Мне известно. У меня отец сажал. У меня земля превосходная.

Докучаев, сидевший всё это время боком и молчавший с усилием, наконец не выдержал.

— Земля у вас, Ардалион Ипатьевич, — сказал он, — суглинок на плотном горизонте, с выносом на южных склонах, и она у вас третий год родит хуже, чем в восемьдесят восьмом. Я в вашем уезде разрезы бил в позапрошлом году.

Кожухов надулся.

— Земля у меня превосходная.

— Василий Васильевич с ней говорил, — сказал Миша. — Она отрицает.

Условия он поставил три, и все три Кожухову не понравились.

Первое: рядом с обсаженной полосой остаётся необсаженная, той же длины, на том же склоне, той же земли. Её не трогают десять лет. Ничего не сажают, ничего не пашут иначе, ничего не улучшают.

— Как не трогают? — не понял Кожухов. — Это ж пропадёт зря.

— Это и есть работа, — сказал Докучаев. — Без неё вся посадка ничего не стоит. Через десять лет вы мне скажете, что на посаженной полосе урожай хорош. А я вас спрошу: по сравнению с чем? С прошлым годом? Так прошлый год был другой. С соседним уездом? Так там дожди другие. Мне нужна та же земля, тот же склон, тот же год и та же погода — и разница только в том, посажено или нет.

Второе: измерения ведут не работники Кожухова, а два человека Экспедиции, живущие на месте, и записи их принадлежат не Кожухову.

Третье было хуже всего.

— Показывать, — сказал Миша. — Дважды в год, в назначенные дни, на участок пускают всякого, кто придёт. Крестьян окрестных деревень — прежде всех.

Кожухов побагровел.

— Ко мне? В имение? Мужиков?

— На участок, — сказал Миша. — Не в дом.

— Ваше высочество, вы, простите, деревни не знаете. Пустишь одного — придут сто. Потопчут, поломают, растащат жерди.

— Ардалион Ипатьевич, если через десять лет окажется, что ваша полоса держит воду, а соседняя нет, — кто это должен увидеть?

— Учёные и увидят. Напечатают.

— Печатное они не прочтут, — сказал Миша. — А поле увидят. И через год начнут сажать сами, на своих десятинах, без всяких денег, потому что своими глазами. Ради этого всё и затевается. Иначе я оплачиваю вам полторы версты дубков и красивый отчёт, а этого добра в России и без меня достаточно.

Кожухов уехал думать и через месяц согласился, выторговав, чтобы дни показа назначались не в страду.

* * *

В Бобровский уезд поехали в конце мая, когда земля просохла настолько, чтобы копать.

Копали двое: студенты-практиканты, оба лет по двадцати трёх, оба в холщовых рубахах, оба к полудню чёрные до пояса. Одного звали Мошков, другого Ерёмин, и они за четыре часа выбросили из земли два аккуратных ямника в сажень глубиной.

Первый — на кожуховском поле, которое пахали лет сорок.

Второй — в двадцати саженях, у старой межи под курганом, где не пахали никогда, потому что курган считался нечистым местом и его обходили.

— Смотрите, — сказал Докучаев.

Он сидел на корточках у первой ямы, свесив ноги внутрь, и был совершенно счастлив.

Стенка была срезана начисто, лопатой, и по ней сверху вниз шли слои. Чёрный, потом бурый, потом жёлтый, а под ними что-то плотное и светлое.

— Чернозём, — сказал Докучаев, ведя ладонью. — Вот тут кончается. Меряйте.

Миша померил складным аршином. Одиннадцать вершков.

Вторую яму мерили молча.

Восемнадцать.

— Семь вершков, — сказал Докучаев. — За сорок лет. Это не смыло дождём, ваше высочество, это сдулось и сгорело. Распахали, оставили голым, ветер сверху, солнце сверху, снег зимой не держится, потому что задерживать нечем.

Он взял из первой ямы горсть и растёр в пальцах. Земля рассыпалась в пыль.

— А теперь эту.

Из второй ямы земля не рассыпалась. Она распалась на мелкие крупинки, каждая величиной с просо, и Миша, повертев их, вдруг понял, что между этими крупинками есть пустоты, а в первой горсти пустот не было никаких.

— Мошков, воды.

Мошков принёс два ведра.

Докучаев вылил первое на нетронутую землю у кургана. Вода ушла — не вся сразу, но ушла, оставив тёмное пятно.

— Считайте.

Миша считал вслух. На сорок втором вода кончилась.

Второе ведро вылили на кожуховскую пашню, шагах в двадцати.

Вода легла лужей. Полежала. Двинулась вбок, нашла борозду и пошла по борозде вниз, к оврагу, унося муть.

— Считайте.

Миша досчитал до двухсот и бросил.

— Вот и весь мой доклад, — сказал Докучаев, поднимаясь и отряхивая колени. — Дождь один и тот же. Земля одна и та же была двести лет назад. На одной он остаётся, на другой уходит в овраг. И в июле, когда сушь, у одного в корнях вода, а у другого нет.

Миша смотрел на лужу.

— Василий Васильевич. Вот это и надо показывать.

— Что «это»?

— Два ведра и часы, — сказал Миша. — Не посадки. Посадки будут через двенадцать лет, и мужик их не дождётся. А два ведра можно показать сегодня, и понимает всякий, у кого есть глаза.

Докучаев остановился.

— Мужику не надо объяснять, что такое структура почвы, — сказал Миша. — Ему надо один раз увидеть, что на одной земле ведро уходит за минуту, а на другой стоит и течёт в овраг. Дальше он сам придумает вопрос, а мы на него ответим.

— На это, — сказал Докучаев медленно, — я двадцать лет пишу книги.

— Книги пусть остаются. Только на показ возите вёдра.

Мошкову и Ерёмину платили по сорок рублей в месяц на время работ, то есть с мая по октябрь, а зимой не платили ничего, потому что зимой не копают.

Миша узнал это к вечеру, случайно, и полчаса не мог понять, почему при этом кто-то вообще идёт в почвоведы.

— А никто и не идёт, — сказал Докучаев. — Эти двое пойдут в акциз.

— Куда?

— В акциз или на сахарный завод химиками. Там сто рублей и круглый год. — Он пожал плечами. — Ерёмин, кажется, останется, у него отец учитель, он к бедности привык. А Мошков уйдёт, и я его не осужу.

Миша достал книжечку.

Он записал туда одну строку, и строка эта в точности повторяла то, что он записал в феврале в Сычёвке, в холодной комнате за перегородкой, только со сменой одного слова.

Школ шестьдесят одна, учителей семьдесят четыре, недостаёт сорока восьми.

Участков три, наблюдателей нет вовсе, а те, что есть, уйдут в акциз.

— Василий Васильевич, — сказал он. — Сколько стоит выучить одного?

— Четыре года и рублей триста в год, — сказал Докучаев. — Считая, что он и так студент.

— А чтобы он остался?

— А чтобы он остался, — сказал Докучаев, — надо платить ему зимой.

* * *

— Всего три? — спросил Бремзе.

— Три участка. Каменная Степь, Деркульский и один при Кожухове.

— И на сколько лет вы намерены обязаться?

— На двадцать пять.

Бремзе положил перо.

— Ваше высочество, — сказал он. — Попечительство существует полгода.

— Я знаю.

— Оно существует по высочайшему соизволению, — сказал Ольхин от окна.

Он присутствовал молча уже сорок минут и до сих пор не сказал ничего, что было для него много.

— То есть оно может быть закрыто отношением того же министерства, которым учреждено. В один день, без объяснения. — Ольхин повернулся. — Ваше высочество, вы сейчас намерены обещать человеку двадцать пять лет содержания от лица учреждения, которое не может обещать себе двух.

— И что делать?

— Обыкновенно ничего не делают, — сказал Ольхин. — Обещают, а потом не платят, и это называется переменой обстоятельств.

Он подошёл к столу.

— Но есть форма.

— Какая?

— Неприкосновенный капитал, — сказал Ольхин. — Вносится сумма. Она не расходуется никогда и ни на что, включая пожар и войну. Расходуется только доход с неё. В акте прописывается назначение дохода и порядок на случай прекращения учреждения — кому переходит капитал и с каким обязательством.

Бремзе поднял голову.

— Вот это, — сказал он, — я понимаю.

— Сколько нужно? — спросил Миша.

— Считайте сами. — Ольхин пожал плечами. — Четыре процента по государственной ренте. Чтобы иметь две тысячи в год, надо положить пятьдесят.

— У нас нет пятидесяти.

— У нас нет пятидесяти, — подтвердил Бремзе, не заглядывая в книгу. — У нас в проектном на первое апреля двадцать две тысячи четыреста с копейками, и половина расписана на школы.

Считали до полуночи и вышло вот что.

Пятнадцать тысяч в неприкосновенный капитал. Шестьсот рублей дохода в год — на двух наблюдателей, живущих при участках, на их жалованье и на бумагу. Только на мерку. Только на то, чтобы каждый день в одном месте одним прибором записывали дождь, снег и уровень в колодце, — и чтобы это записывали через двадцать пять лет, когда никого из присутствующих в этой комнате не будет ни в Попечительстве, ни, возможно, на свете.

Всё остальное — посадки, приборы, разъезды, подготовка молодых агрономов — шло обыкновенным порядком, из проектного, с ежегодным утверждением.

— То есть, — сказал Докучаев, когда ему это изложили, — деревья вы мне можете срезать хоть через год.

— Могу.

— А мерку не могу.

— Мерку не сможет никто, — сказал Ольхин. — Включая его высочество. Там прямо оговорено, что распорядитель капитала не вправе изменить назначение дохода, а вправе только сменить наблюдателя.

Докучаев сидел, положив руки на колени.

— За двадцать лет, — сказал он, — мне не давали ничего, что нельзя было бы отнять в четверг.

Он потёр лоб.

— Я, ваше высочество, ехал сюда, чтобы просить у мальчика денег на дубки. Мне это было унизительно, и я всю дорогу придумывал, как получше соврать.

— И как, придумали?

— Придумал, — сказал Докучаев. — Не понадобилось.

* * *

Приборы обсуждали последними, и на них всё чуть не сорвалось.

— Дождемеры, — сказал Докучаев. — Мне нужно шесть штук. И к ним снегомерные рейки, почвенные буры и термометры. Это рублей на четыреста.

— Возьмите тысячу и не считайте копейки.

— Тут не в деньгах дело.

Он полез в портфель и выложил на стол три бумажки.

— Вот. Каменная Степь, август прошлого года. Одна гроза. Три дождемера, поставленные в двухстах саженях друг от друга.

Миша посмотрел.

Двадцать один миллиметр. Восемнадцать. Двадцать шесть.

— Разные места, — сказал он. — Ливень мог пройти полосой.

— Мог, — согласился Докучаев. — Я так и подумал. Тогда я свёл их в одно место и поставил рядом. На неделю.

Он выложил четвёртый лист.

— Врут все три. Каждый по-своему. Один занижает постоянно, второй завирает после сильного дождя, третий вроде верен, но у него сечение приёмника не то, что в паспорте, я мерил.

Он ткнул пальцем.

— Один заказан в Германии, другой в Москве, третий сделан в мастерской при обсерватории. И каждый выпущен по своему образцу, и сравнить их не с чем.

Миша молчал.

— Двадцать пять лет, — сказал Докучаев. — Двадцать пять лет я буду каждый день записывать, сколько выпало дождя. А потом придёт человек и спросит, чем я мерил. И окажется, что первые восемь лет я мерил одним прибором, а следующие семнадцать другим, потому что первый разбили, а такого больше не делают. И вся моя двадцатипятилетняя работа будет стоить ровно столько же, сколько ваши губернаторские сводки.

Он собрал бумажки.

— Мне не приборы нужны. Мне нужен образец, с которым их сличают.

Миша дописал строку в книжечке и подчеркнул её дважды.

Строка была короткая: «дождемер. один образец. кто?»

— Есть у нас такое место? — спросил он.

— Есть, — сказал Ольхин, не отрываясь от бумаг. — Депо образцовых мер и весов, при Министерстве финансов. Только оно про сажени и про фунты, а не про дождь.

— И что оно?

— Полагаю, ничего, — сказал Ольхин. — Я справлялся о нём в позапрошлом году по одному делу. Три комнаты, четверо служащих и склад гирь.

Приглашение принёс Аркадий вечером того же дня, вместе с почтой.

Плотный лист, отпечатанный типографским способом, с гербом Императорского Русского технического общества.

Общество имело честь просить его императорское высочество почтить присутствием публичное чтение, имеющее быть в зале Общества.

Дальше стояло: «О предвидении в науке и в русском промышленном деле».

И ниже, помельче: «Читает действительный статский советник Д. И. Менделеев».

Миша прочёл лист дважды.

— Ваше высочество? — сказал Аркадий.

— Что?

— Вы стоите.

— Стою, — согласился Миша.

Он сел.

— Аркадий. Ответь, что буду.

Докучаев, зашедший на другой день подписывать, увидел приглашение на столе и хмыкнул.

— Пойдёте?

— Пойду.

— Сходите, — сказал Докучаев. — Он говорит хорошо. Только он вам про промышленность станет, а надо бы про землю. Он, знаете, в шестидесятых опыты по земледелию ставил и с тех пор полагает, что понимает в почве.

— А он понимает?

— Кое-что понимает, — сказал Докучаев с большой неохотой. — Он, между прочим, единственный в России, кто ставил их с контрольными участками. До меня.