Первое, что Миша сделал, войдя в класс, — посмотрел на стены.

Он теперь всегда так делал. С сентября, с той минуты, как Чехов повернул к нему карточку, он в любом новом помещении первым делом обводил глазами стены, и это уже стало привычкой, которую замечали и о которой не спрашивали.

Стен было четыре. На одной висела карта Российской империи, старая, с оторванным углом. На другой — таблица мер. Портрета не было ни одного.

— Иконы да карта, — сказала Вера Андреевна Голубева, проследив за его взглядом. — Прочее не вешаем, стена сырая.

Ей было двадцать четыре года, и выглядела она на тридцать. Тёмное платье, платок на плечах в помещении, руки красные. Она поклонилась ровно так, как полагается, и в лице у неё не было ни радости, ни страха, а было терпение.

— Сколько у вас детей? — спросил Миша.

— По списку шестьдесят два.

Он оглядел класс.

Класс был один, длинный, с двумя окнами и печью в углу. За партами сидели дети, все разом повернувшиеся к дверям, и сосчитать их было легко.

— Двадцать девять, — сказала Ольга вслух.

— Двадцать девять, — согласилась Вера Андреевна.

Ольга стояла рядом с братом в шубке, из которой её не разрешили вынуть, потому что в классе было холодно, и смотрела на детей с откровенным, неприличным, совершенно детским любопытством.

Ей было десять лет. Она выпросила эту поездку у мама́ за четыре дня скандала и одно обещание не проситься на лошадь. Мама́ согласилась потому, что поездка выходила приличная: земская школа, никакой холеры, благотворительное учреждение под её покровительством, — и потому, что прислала с ними фотографа.

Фотограф уже раскладывал треногу в сенях и просил всех потерпеть.

— А почему их двадцать девять? — спросила Ольга.

— Оля.

— Что «Оля»? По списку шестьдесят два. Где остальные тридцать три?

Вера Андреевна посмотрела на девочку внимательнее, чем до сих пор смотрела на обоих.

— Дома, — сказала она.

— Заболели?

— Некоторые заболели.

— А остальные?

— А остальные дома, — сказала Вера Андреевна.

В классе было холодно так, что изо рта шёл пар. Миша подошёл к передней парте и потрогал чернильницу. Чернила были густые, с ледяной кашей поверху.

— Печь топили?

— Топили утром. Дров на два часа.

— А потом?

— А потом до завтра, — сказала она.

* * *

Разговор был в её комнате, за перегородкой, потому что в классе шли занятия у младшего отделения, которое Вера Андреевна оставила писать.

Комната была шага четыре в длину: кровать, стол, сундук, полка с книгами и та же стена, что и в классе, только с этой стороны она была сырая по-настоящему, с тёмным пятном от пола до половины.

— Вы третий, — сказала Вера Андреевна.

— В каком смысле?

— В том, что вы третий, кто у меня спрашивает, почему детей половина. Двое прежних тоже записывали. — Она села на сундук, потому что стул был один и его отдали гостю. — Инспектор в позапрошлом году и господин из статистического комитета в мае. Господин из комитета записывал очень подробно.

— И что вышло?

— Вышел сборник, — сказала она. — Мне прислали. Он у меня на полке, я по нему детей считать учу, там таблицы удобные.

Миша достал книжечку.

Она посмотрела на книжечку и ничего не сказала, но лицо у неё стало ещё чуть терпеливее.

— Говорите по порядку, — сказал Миша. — Я записываю не для сборника.

— Хорошо. — Она подобрала платок. — Первое, и вы удивитесь: сейчас лучший месяц. Декабрь. Двадцать девять — это много. Приезжайте в апреле, будет девять.

— Почему?

— Потому что в апреле сеют. С марта забирают старших, к маю всех. Учебный год у нас, ваше высочество, по бумаге с сентября по май, а на деле с Покрова до Благовещения, и то не у всех.

— Дальше.

— Второе — обувь.

Она сказала это ровно, как первое.

— В Сычёвке на шестьдесят два ребёнка обуви, годной для четырёх вёрст по снегу, штук двадцать. У Кулаковых трое, ходят через день по очереди: сегодня старший, завтра средний. У Гущиных двое, ходит одна девочка, потому что мальчику мала.

Миша поднял голову.

— Гущиных?

— Прасковьи Никитичны. Она у меня письма пишет. — Вера Андреевна помолчала. — Вернее, я ей пишу, а она диктует.

— Я знаю, — сказал Миша.

Она посмотрела на него.

— Откуда?

— Читал, — сказал Миша. — Она писала тётке в Гатчину, в мае. Про мякину и про списки.

Вера Андреевна очень медленно выпрямилась.

— Это письмо читали вы?

— Я.

Она молчала секунд пять.

— Я тогда, — сказала она наконец, — вписала от себя две строки. Про недоимку, которая отсрочена, а взыскивается. Прасковья Никитична этого не говорила, она про недоимку не понимает. Я вписала, потому что думала, авось прочтёт кто-нибудь, у кого тётка в Петербурге.

— Я заметил, — сказал Миша. — Я по этим двум строкам и понял, что в Сычёвке есть грамотный человек, который знает, как всё устроено.

Вера Андреевна опустила глаза.

— Третье, — сказала она через минуту, уже другим голосом. — Голод. Прошлую зиму дети ели лебеду. Который год не доедает, тот к четырём вёрстам приходит и до полудня спит сидя. Я его не бужу, пусть спит.

— Четвёртое?

— Дрова. Общество даёт по приговору схода. Сход собирается, когда старосте удобно. В нынешнем году собрался в ноябре и положил тридцать сажен на школу и на правление вместе. Правление берёт первым.

— Пятое?

Она помолчала.

— Пятое вам будет неинтересно.

— Говорите.

— Пятое — я, — сказала Вера Андреевна. — Двести сорок рублей в год, платят с задержкой в четыре месяца, а бывало и в семь. Живу тут, за стеной, что вы видите. Уехать некуда, потому что за место держатся. Замуж не выйду, потому что кто ж сюда пойдёт. Пенсии учительнице земской школы не полагается.

Она подняла глаза.

— Я тут четвёртый год. Больше шести не выдерживают. Это не жалоба, ваше высочество, это ответ на ваш вопрос, отчего у нас в уезде каждый год меняются половина учителей и отчего дети по три раза начинают с азбуки.

Тут дверь скрипнула.

— А вам сколько платят? — спросила Ольга из проёма.

— Оля!

— Что? Я спрашиваю.

— Двести сорок рублей в год, — сказала Вера Андреевна.

Ольга подумала.

— Это в месяц двадцать, — сказала она. — У нас Агафье Тихоновне двадцать четыре, и ещё стол и платье.

В комнате стало очень тихо.

— Верно, — сказала Вера Андреевна. — Извольте выйти, барышня, тут сыро.

* * *

Прасковью Никитичну Гущину Миша видел один раз, во дворе, и говорил с ней минуты три.

Она оказалась меньше ростом, чем он представлял, и старше. Она поклонилась, ответила на вопросы про детей коротко и правильно, сказала, что живут ничего, что старшая ходит в школу, а средний не ходит, потому что сапог нет, а младший мал.

— Тётка ваша кланяется, — сказал Миша.

— И ей кланяйтесь, — сказала Прасковья. — Она мне зимой присылала. Двадцать рублей.

— Дошло двадцать?

— Двадцать, — сказала она. — Спасибо ей, добрая душа.

Миша постоял.

— Дошло, — сказал он. — Хорошо.

Он не сказал ничего больше и потом всю обратную дорогу думал, что сделал правильно, и не мог отделаться от чувства, что сделал правильно из трусости.

* * *

Кухню Кузьма поставил в сенях, потому что больше было негде, и первую порцию сварили в четверг, при свидетелях.

Свидетелей было трое.

Инспектор народных училищ Аполлон Гаврилович Тюрин, приехавший из Козлова, был человек лет пятидесяти, вежливый, начитанный и совершенно убеждённый.

— Ваше высочество, — сказал он, глядя в котёл. — Позвольте мне высказаться прежде, чем это станет решением.

— Извольте.

— Школа учит, — сказал Тюрин. — Она не кормит. Как только вы начнёте кормить, к вам пойдут за едой, а не за грамотой. Ребёнок будет отсиживать три часа ради похлёбки и уйдёт, ничего не взяв. И родители станут посылать не того, кто способнее, а того, кто прожорливее.

— Вероятно.

— И тогда мы получим не школу, а призрение.

— Аполлон Гаврилович, — сказал Миша, — а сейчас мы что получаем?

— Сейчас мы получаем школу.

— Сейчас мы получаем двадцать девять из шестидесяти двух в лучший месяц и девять в апреле. — Миша повернулся. — Пусть идут за едой. Я согласен на это. Из тех, кто пришёл за едой, кто-нибудь научится читать. Из тех, кто не пришёл, не научится никто.

Второй свидетель, местный благотворитель Порфирий Захарович Дуняшин, владелец двухсот десятин и мельницы, слушал этот разговор с неудовольствием.

Он давал школе сорок рублей в год, четвёртый год подряд, и полагал, что имеет право высказаться.

— Я на это не дам, — объявил он.

— Никто и не просит.

— Я на это не дам из принципа, — сказал Дуняшин. — Я на школу даю. Я готов на библиотеку. Я готов на колокол, у нас колокол треснул. А на щи я не дам, потому что щи — дело домашнее, и отец должен кормить сына сам, иначе он вовсе перестанет.

— Порфирий Захарович, у Кулаковых трое ходят в одних лаптях по очереди.

— И это, — сказал Дуняшин с чувством, — оттого, что отец их пьёт.

— Он не пьёт, — сказала Вера Андреевна от печки. — Он помер в марте.

Дуняшин помолчал.

— Ну, значит, другие пьют, — сказал он.

Ели вчетвером: Миша, Кузьма, Тюрин и Вера Андреевна. Дуняшин от порции отказался и стоял в стороне.

Похлёбка была из крупы, картофеля и лука на постном масле, с ломтем чёрного хлеба, и к ней кружка кипятку.

— Ложка стоит не совсем, — сказал Кузьма, наблюдая. — Я нарочно. Чтобы горячее и жидкое, а густое им сейчас нельзя.

Тюрин съел до дна.

— Съедобно, — сказал он.

— Полторы копейки с четвертью, — сказал Кузьма.

— Не верю.

— И правильно делаете, — сказал Кузьма с достоинством. — Тут ещё котёл не считан, котёл раскидан на год, и дрова я взял по козловской цене, а тут они дороже. Выйдет копейки две. Больше двух не выйдет, за это ручаюсь.

* * *

Мер вышло четыре, и обсуждали их два вечера.

Первая — обед. Горячий, каждый учебный день, всем, кто пришёл, без разбора, без списков нуждающихся и без записок от старосты.

— Без разбора? — переспросил Тюрин. — И детям Дуняшина?

— И детям Дуняшина, — сказал Миша. — Как только вы начнёте разбирать, вам понадобится тот, кто разбирает. А тот, кто разбирает, — это волостной писарь, и мы с ним уже знакомы.

Вторая — обувь, и она далась труднее всего.

Просто раздать валенки было нельзя, и это Миша понял ещё в Гатчине, когда считал: пятьдесят пар по два рубля — сто рублей на школу, и через месяц половины не будет. Продадут, сносят взрослые, отдадут младшим, потеряют. И винить будет некого, потому что в доме, где на троих одни лапти, валенки — это не обувь ребёнка, а имущество семьи.

— Школьные, — сказал он.

— То есть?

— Обувь принадлежит школе. Утром выдают, вечером сдают. Хранится тут, в сенях, на полке, с номерами. Ребёнок приходит в чём есть — хоть в тряпках, хоть на руках его несут, — переобувается и сидит в тепле. Уходит в своём.

Вера Андреевна подняла голову.

— А идти-то ему в чём? Четыре версты.

— В чём пришёл, — сказал Миша. — Я не могу обуть деревню. Я могу сделать так, чтобы ребёнку было не стыдно войти в класс босым.

Она долго молчала.

— Это, — сказала она наконец, — половина дела. Половина, ваше высочество, но большая.

Третья мера была самая спорная.

Сорок копеек в месяц семье за каждого ребёнка, посетившего не менее двадцати учебных дней.

— Это плата за учение, — сказал Тюрин. — Наоборот.

— Это плата за работу, — сказал Миша. — Одиннадцатилетний мальчик зимой не бездельничает. Он молотит, возит, нянчит младших. Отец, отпуская его в школу, теряет руки. Мы эти руки покупаем.

— Вы приучите их брать деньги за собственных детей.

— Они уже берут, — сказал Миша. — Только сейчас им платит не школа, а гумно.

Четвёртая — стипендии. Пять на уезд: городское училище, а для лучших — учительская семинария, с содержанием и с одеждой.

И пятое, о чём Тюрин спросил первым делом и был совершенно прав.

— Кто станет считать посещение?

— Учительница.

— Которой платят сорок копеек за каждого посетившего.

— Не ей, — сказал Миша. — Семье.

— Всё равно, — сказал Тюрин. — Через год у неё в журнале будет шестьдесят два из шестидесяти двух, и вы ничего не докажете.

— Считать будут двое, — сказал Миша. — Она в журнале. И Кузьма Липатович, вернее тот, кто станет при котле, — по числу выданных порций. Каждый месяц оба списка сличаются. Не сойдётся — разбираемся.

Вера Андреевна поставила чашку.

— Я могу приписать в журнал, — сказала она спокойно. — И сговориться с бабой при котле. Она за полтинник в месяц напишет что угодно.

— Можете.

— Тогда зачем два списка?

— Затем, что теперь для этого нужны двое, — сказал Миша. — Один человек соврёт, не задумавшись. Двоим надо сговориться, и один из двоих потом проговорится, потому что деревня.

Вера Андреевна усмехнулась — впервые за три дня.

— Это вы верно про деревню, — сказала она.

* * *

Он приехал снова в конце февраля, и Ольга поехала опять.

Она выторговала это за три дня и одно обещание не спрашивать у людей, сколько им платят. Обещание она сдержала наполовину: у Кузьмы спросила в дороге.

В классе было тепло. У печи стояла поленница до потолка, и это было первое, что бросилось в глаза.

В сенях на полке в два ряда стояли валенки с нашитыми номерами, парами, и было их сорок восемь.

За партами сидели пятьдесят четыре человека.

— Пятьдесят четыре из шестидесяти двух, — сказала Вера Андреевна. — И это февраль. В апреле упадёт, но не до девяти. Думаю, будет тридцать.

— Списки сходятся?

— В январе разошлись на одиннадцать порций. — Она подала тетрадь. — Не воровство. У меня двое записаны, а котёл им не дал, потому что они пришли к третьему уроку, а порции считают в полдень. Порядок мы переменили.

Миша просмотрел тетрадь.

— Вера Андреевна. Вы сейчас скажете что-то ещё.

Она поставила чашку.

— Скажу, — сказала она. — И вам это не понравится.

— Говорите.

— Вы мне прибавили двадцать пять детей, — сказала Вера Андреевна. — И теперь я учу хуже.

Миша молчал.

— У меня один класс и четыре отделения, — сказала она. — Первое, второе, третье и те, кто третий год ходит в первое, потому что пропускал. Я одна. Пока я объясняю второму, первое переписывает буквы, а третье сидит без дела. Было двадцать девять — я успевала обойти всех. Стало пятьдесят четыре — не успеваю.

Она сложила руки.

— Вы можете дать мне ещё дров, ещё валенок, ещё похлёбки и вдвое больше детей. Только грамотных от этого прибавится не вдвое.

— Сколько вам нужно людей?

— Мне — один. — Она подумала. — А по уезду считайте сами. Школ шестьдесят одна, учителей семьдесят четыре. Чтобы вести четыре отделения порознь, надо по два человека на школу. Значит, сорок восемь недостающих.

— А семинария?

— Тамбовская выпускает двадцать два в год на всю губернию, — сказала Вера Андреевна. — Из них до пятого года доживает в школе меньше половины. Остальные уходят: кто в акциз, кто в контору на железную дорогу, кто в писари, там сорок рублей в месяц и не сыро.

Она посмотрела на него.

— Так что вы, ваше высочество, можете завтра построить в уезде ещё двадцать школ. И они будут стоять пустые, потому что сажать в них некого.

* * *

Прощаться зашли в класс.

Дети встали. Ольга, которой в декабре объяснили, что надо сказать несколько слов, и которая с тех пор ждала случая, вышла вперёд и сказала несколько слов.

Их было довольно много.

Она сообщила, что очень рада, что учиться полезно, что у неё самой уроки бывают ужасные, особенно арифметика, и что её брат уехал на Кавказ и там горы. Дойдя до Кавказа, она обернулась к карте на стене и уверенно ткнула пальцем.

— Вот сюда.

Палец стоял довольно далеко к востоку, где-то над Каспием.

— Не там, — сказали сзади.

Класс замер.

У задней парты поднялся мальчик лет одиннадцати, худой, стриженый, в чужом пиджаке с подвёрнутыми рукавами. Тот самый, кого Миша заметил в декабре: единственный во всём классе, кто тогда не обернулся на дверь, потому что стоял у карты.

Он покраснел до ушей и остался стоять.

— Как «не там»? — спросила Ольга.

— Там Каспий, — сказал мальчик. — Море. Абастуман левее.

— Ты откуда знаешь, где Абастуман?

— Вы сказали.

Ольга открыла рот и закрыла.

Миша ждал скандала. Ольга умела скандалить: она была великая княжна, ей было десять лет, и её только что поправил при всех мальчик в чужом пиджаке.

Она подошла к карте.

— Ну покажи.

Он показал.

— А отсюда как туда попадают? — спросила Ольга. — Гоша ехал четырнадцать дней.

— По железной до Владикавказа, потом по Военно-Грузинской, — сказал мальчик. — Или морем до Батума, а от Батума вверх. Тут написано.

Он ткнул в оторванный угол карты, где мелким шрифтом шли пояснения к путям сообщения.

— Тут же нет ничего. Тут оторвано.

— Тут по краю осталось, — сказал он.

Ольга наклонилась и стала читать по краю, и они простояли так минуты три, и Миша их не трогал.

— Тишка Кулаков, — сказала Вера Андреевна вполголоса. — Тот самый, что через день ходил. С декабря ходит каждый.

— И как учится?

— Он у меня в первом отделении, — сказала она. — Второй год. Пропускал.

Миша посмотрел на карту, у которой стояли двое детей.

— Вера Андреевна. Стипендий на уезд пять.

— Помню.

— Одну придержите.