Римма

Ворота открылись раньше, чем Римма успела разглядеть герб над ними — истёртый, потемневший от дождей, но всё ещё узнаваемый.

Отец выехал встречать сам, с отрядом. Он выглядел иначе, чем в день её отъезда: моложе, строже, прямее. Живее, чем она помнила. Римма заставила спину выпрямиться.

— Отец.

— Римма. — Он произнёс её имя так, как выдыхают то, что держали в себе всю дорогу. Подошёл, взял её лицо в ладони, оглядел — быстро, жадно, как проверяют, не сон ли это. — Ты жива.

— Жива. — Она позволила себе на секунду прижаться лбом к его плечу.

Только на секунду. Больше нельзя. Двор смотрит.

— Мы все живы.

Он отступил и обвёл взглядом отряд за её спиной: усталых лошадей, Бренна, спешивающегося тяжело, как человек, не спавший три дня, Дарика с перевязанной рукой, Лину, стоящую чуть в стороне от всех, как всегда. Задержался на Виталии — долгим, изучающим взглядом, который тот встретил спокойно, не отводя глаз.

Не отводит. Даже сейчас. Он до сих пор не понял, куда попал.

Или понял и ему всё равно, и я не знаю, что из этого хуже.

— Позже, — сказал отец. — Сначала вода, еда, лекаря Сорну. Потом всё расскажешь.

Бренн уже подходил ближе, снимая шлем.

— Господин маркграф.

Римма почувствовала знакомое раздражение — тёплое и привычное, как старая мозоль.

Даже сейчас. Даже после всего — сначала докладывает отцу.

— Засада в харчевне на тракте Айронвейл — Эшкорн. Организованная, с телесными магами. Мы потеряли только лошадь. Сорн ранен, жить будет. Бунт в землях барона Айронвейла задержал нас на болотах на два дня.

— Айронвейла, — повторил отец медленно, и что-то в его лице отвердело.

— Да, господин.

Отец посмотрел на дочь снова — уже другим взглядом. Взвешивающим.

Так он смотрит на карту. На обоз. На цифры Гаспара.

Не на меня.

— Идёмте в дом. Разговор не для двора.

Дом. Четыре дня.

Она уехала отсюда четыре дня назад — и всё это время дом стоял у неё в голове как что-то большое, тёплое и надёжное, как единственное место, где её ждут.

Он оказался маленьким.

Двор, который в детстве был целым миром — с конюшней на одном краю света и кузней на другом, — пересекался в полсотни шагов. Стена по правую руку просела и стояла криво. Крыша над людской была крыта новой дранкой в одном месте и старой, чёрной, во всех остальных, и это было видно от самых ворот.

Пахло навозом, дымом и мокрой соломой.

Ничего тут не изменилось. Ни одна доска. Четыре дня назад я выезжала из этих ворот и знала про себя всё. Значит, изменилась я.

Её проводили в её же комнату — просторную, с широкой кроватью и сундуком, который она редко открывала.

Комната пахла цветами и остывшей золой. Всё стояло на своих местах — гребень, ставни, скамья под окном, сундук у стены. Постель была застелена так же, как она её оставила.

Четыре дня.

Она провела ладонью по одеялу.

В харчевне горели люди. Я это видела. Я стояла и смотрела, как горят люди, и ничего не почувствовала, кроме того, что надо бежать.

А тут даже одеяло не сдвинули.

Служанка принесла воды умыться, помогла стянуть дорожную одежду. Римма подошла к окну, пока вода в тазу остывала, и увидела внизу Эду, ведущую Виталия и Лину в сторону бани для прислуги.

Он что-то сказал. Слов Римма не расслышала — увидела только, как дёрнулись плечи Эды от смеха и как сама Лина, обычно не склонная улыбаться, чуть скривила губы. Виталий шёл вразвалку, потягиваясь на ходу, как человек, для которого дорога наконец закончилась.

Римма смотрела дольше, чем следовало.

Потом отвернулась — вода в тазу еще не начала остывать — и позволила служанке домыть ей волосы, безуспешно стараясь не думать о том, что почувствовала, когда Лина взяла Виталия за локоть, показывая дорогу.

Это глупо. Это до того глупо, что даже думать об этом стыдно, и я всё равно думаю, и от этого стыдно вдвойне.

Служанка лила воду ей на затылок. Вода была тёплая, руки у девушки — привычные, мягкие, и Римма поймала себя на том, что ей хочется закрыть глаза и сидеть так до вечера.

Она не закрыла.

Она смотрела на свои руки в тазу — на воду, в которой висела серая муть с дороги, — и думала о том, что эти руки четыре дня назад не умели ничего.

Магия. У меня есть магия. Я ехала в Эшкорн просить её, как милостыню. Я готовилась к тому, что мне откажут, и придумывала, что скажу отцу. А теперь она у меня есть, и я всё ещё не знаю, что скажу отцу.

Отец прислал за ней меньше чем через час.

Римма шла через двор к его кабинету, ещё с влажными волосами.

По дороге считала.

Двое солдат у ворот вместо четырёх. У кузни один подмастерье, а было два. Телега без колеса стоит там же, где стояла в день отъезда, — и простоит ещё год, потому что колесо стоит денег, а денег на это нет.

Мы беднеем.

Мы всегда были бедные или нет? Раньше я думала, что это просто отец такой скупой.

Она увидела их снова — снова втроём, у конюшен. Виталий разглядывал упряжь, которую протягивал ему конюх, с любопытством человека, для которого всё вокруг внове. Лина стояла поодаль, скрестив руки, и наблюдала за ним с тем прямым, неулыбчивым вниманием, которое Римма уже научилась узнавать и не любить.

Она отвела взгляд и прибавила шагу.

* * *

Совет собрался в кабинете отца — тесной комнате с картой полуострова на стене, потёртой по краям, и камином, который топили каждый вечер. Топили экономно, прогнать сырость.

Римма сидела в кресле у окна, ещё не до конца отмывшаяся от дороги, с наспех забранными волосами, и слушала, как трое немолодых мужчин обсуждают её жизнь так, будто её самой в комнате нет.

— Господин, — говорил Ренье, старший советник, тощий, с вечно поджатыми губами, — я обязан сказать то, что говорить не хочется. Госпожа Римма ездит по дорогам в сопровождении простолюдина. Без титула. Без рода. Для госпожи её высоты это недопустимо.

— Он спас ей жизнь, — сухо сказал Бренн от двери, к которой прислонился. — Может быть, дважды. В лесу и в харчевне. Но я согласен с Ренье.

Разумеется, согласен.

— Никто не спорит с его храбростью. — Ренье не смотрел на Бренна, обращался только к отцу. — Я спорю с тем, как это выглядит со стороны. Наследница в компании безродного мужчины, который делит с ней стол, дорогу, а кто-то обязательно добавит и ещё что-нибудь. Это пища для сплетен, господин, а сплетни нам сейчас нужны меньше всего.

— Он не просто безродный мужчина, — вставил Гаспар, казначей, невысокий и круглый, с вечно прищуренными от подсчётов глазами. — Он упал с неба. К нему и внимания больше. Это меняет дело, но не так, как хотелось бы.

Римма стиснула зубы.

Ей хотелось сказать что-нибудь резкое, но она давно усвоила: в этой комнате крик работает хуже холодного молчания.

Молчи. Считай до десяти. Считай до двадцати.

Они сейчас договорятся между собой, и отец решит, и всё будет так, будто ты мебель.

— Что вы предлагаете? — спросил отец, не поднимая глаз от бумаг.

— Титул, — сказал Ренье просто. — Хотя бы рыцарский. Тогда его присутствие при госпоже становится объяснимым. Защитник, оруженосец, что угодно, лишь бы в рамках приличий.

Бренн фыркнул — коротко, невесело.

— Человек он достойный и за госпожу Римму рисковал жизнью. Но рыцарь из него никакой. — Он оттолкнулся от косяка, подошёл ближе. — Я смотрел, как он двигается. Меч держит, как палку. Верхом сидит, как мешок с репой. Про лук молчу: стрелял бы себе в ногу. Дать ему рыцарский пояс — опозорить рыцарство Торнео перед всей маркой. Все будут знать, что мы посвятили человека, который не может усидеть в седле.

В комнате повисла тишина.

А в харчевне он расплавил меч голыми руками, и никто из вас этого не видел.

— Тогда барон, — сказал Ренье с раздражением человека, у которого кончаются варианты. — Баронский титул не требует владения мечом.

— Баронский титул требует земли, — тут же отозвался Гаспар, и в его голосе прозвучало что-то похожее на панику бухгалтера, увидевшего пустую графу. — Земли свободной нет, господин. Всё, что приносит доход, расписано, роздано, заложено. А раздать хорошую землю безродному — при том что половина Айронвейла и так считает нас нищими, — оскорбление для каждого барона в округе. Они и без того косятся. Отдадим чужаку кусок доброй земли задаром — добром это не кончится. Айронвейл и Карвест не должны сблизиться против нас.

Римма наконец не выдержала.

— Вы обсуждаете человека, которого здесь нет, будто он лошадь, которую надо распределить по стойлам.

— Мы обсуждаем, госпожа, — мягко, но твёрдо сказал Ренье, — как не позволить сплетням навредить вашей репутации. Недруги и без того давно плетут против вас. При всём уважении, ваши чувства к этому человеку — а они видны, простите мою прямоту, — не то, на чём строят решения.

Какие чувства? Дурак!

Она открыла рот, чтобы возразить, но отец поднял руку. Не резко. Устало.

— Довольно.

Маркграф долго молчал, глядя на карту — на извивы границы, на пометки, которые сам же и делал годами.

— Есть Крорн, — сказал он наконец.

Гаспар моргнул.

— Крепость Крорн, господин? Она в руинах пятнадцать лет. Кастелян там номинальный, деревня при ней — три десятка дворов, одни долги.

— Именно, — сказал отец. — Земля есть. Формально. Никто на неё не позарится и завидовать не станет. Титул — барон. По форме повышение, по сути работа, за которую никто в здравом уме не возьмётся. Все приличия соблюдены. Никто не обижен.

Ренье и Гаспар переглянулись, и в этом взгляде было облегчение людей, которым дали формулу, закрывающую неудобную задачу без потерь.

Как быстро.

Он не думал ни секунды. Он это решил раньше, чем мы въехали в ворота.

— А нынешний кастелян? — спросил Бренн.

— Стар и ленив. Пятнадцать лет ничего не делал с крепостью, только жил в единственной уцелевшей башне и слал жалобы на нехватку денег. — Отец потёр переносицу. — Вызовем ко двору. Не справился — пусть уступит место тому, кто справится. Или не уступит.

Он не договорил, и все в комнате поняли, что он имел в виду.

— Господин маркграф, — вмешался Бренн. — Крорн стоит на границе с Балетори. Разумно ли давать крепость в лен незнакомцу?

— А сейчас там, по-твоему, сидит человек надёжный? — Отец посмотрел на него исподлобья.

— Нет, господин маркграф.

— Балетори не идёт той дорогой, пока его сдерживают остальные герцоги. Эшкорн в одиночку не выстоит. Если приблуда восстановит крепость — будет шанс продержаться до подхода подмоги. А пока крепость в руинах, не имеет никакого значения, кто там кастелян.

Бренн согласно кивнул.

— Обсудим окончательно после приёма. Не здесь и не сейчас. — Отец поднялся. — Граф Айронвейл будет завтра. К его приезду в доме должен быть порядок, а не сплетни.

Римма посмотрела на отца долгим взглядом. Он не ответил — тёр глаза, как человек, для которого этот разговор был одним из десяти таких же за день.

Она дождалась, пока выйдут все.

Ренье вышел первым, за ним, отдуваясь, Гаспар. Бренн задержался в дверях, посмотрел на неё, потом на маркграфа — и закрыл за собой дверь с той стороны.

Отец сел. Не в кресло — на подоконник, как садился, когда она была маленькой.

Он всегда так делает, когда собирается говорить со мной как с человеком.

Значит, разговор будет плохой.

— Говори, — сказал он.

— Вы отправляете его на болота.

— Да.

— В крепость, которая пятнадцать лет стоит в руинах. Без денег, без людей, без хлеба. — Она стояла посреди комнаты и держала руки опущенными, чтобы не сцепить их. — Вы называете это повышением.

— Это и есть повышение, — сказал отец. — Он был вещью. Теперь он барон.

— Вы отсылаете его, чтобы не было сплетен.

— И это тоже.

Он согласился так спокойно, что она растерялась.

Римма готовилась спорить, а спорить оказалось не с чем.

— Тогда скажите правду.

Отец помолчал.

Потом встал, подошёл к карте на стене — той самой, с вытертыми краями, — и положил палец на юг. Ниже реки, ниже дорог, туда, где карта делалась пустой и грязно-зелёной.

— Смотри, — сказал он. — Что ты видишь?

— Болота. Границу с Балетори. Верендил.

— Что ещё?

Римма подошла ближе.

Пусто. Зелёное пятно, две сухие жилы рек, чёрточка на месте крепости.

— Ничего. Там ничего нет.

— Там дорога, — сказал отец.

Он повёл пальцем — тонкую линию, которую она сто раз видела и ни разу не обращала на неё внимания.

— Единственное место в тех краях, где можно пройти и не утонуть. Кто держит Крорн — держит эту дорогу. Кто держит дорогу — знает, что по ней возят и кому. — Он опустил руку. — Пятнадцать лет её держит старик, который присылает мне жалобы на нехватку денег и ни разу не приехал, когда его звали. Я бы запорол его у позорного столба. Но руки не дошли. Пока было затишье, это было не так важно.

Он посмотрел на карту.

— Теперь это важно.

— И что вы делаете?

— Сажаю туда человека, который не связан ни с кем. — Отец повернулся к ней. — У него нет здесь родни. Нет земли. Нет долгов. Его нельзя перекупить через дядю или через тестя, потому что у него нет ни дяди, ни тестя. Он никому не должен, кроме нас, и он будет об этом знать.

Он сказал это ровно, и Римма вдруг поняла, что смотрит не на отца.

Она смотрит на маркграфа.

— Вы сажаете его туда не потому, что там ничего нет, — медленно сказала она. — Вы сажаете его туда, потому что там что-то есть.

Отец не ответил.

— А если он не справится?

— Тогда я потеряю крепость, которой у меня и так нет, и человека, которого мне не жалко. — Он сказал это, не отводя глаз. — Я маркграф, Римма. Я обязан считать так. Если ты когда-нибудь сядешь в это кресло, ты будешь считать так же, и тебе будет от этого тошно, и ты всё равно будешь.

Она молчала.

— Ты злишься, — сказал он.

— Да.

— Хорошо. — Он снова сел на подоконник. — Злись. Только не на меня, а на то, что выбора нет. На меня злиться бесполезно, я тоже его не выбирал.

Римма посмотрела на карту.

Крорн. Человек, которого не жалко.

Он бы никогда не сказал так о Бренне. О Дарике. Даже о Гаспаре.

Он сказал это спокойно. И, что хуже всего, он прав.

— Отец.

— Что?

— Но он же часть моей магии. Я так долго её ждала — а вы теперь его у меня забираете?

— Я послал за архимагом. Он должен прибыть и осмотреть вас обоих. — Отец повёл плечом. — Пока я вижу только взрослого мужчину рядом с моей семнадцатилетней дочерью. Больше я пока ничего не вижу, и никто не видит.

Римма закрыла рот.

Вот оно.

Ты можешь говорить про магию сколько угодно. Они будут слышать другое.

Они всегда будут слышать другое.

— Отец.

— Что?

— Он спас мне жизнь. Дважды.

— Я знаю, — сказал маркграф Торнео. — Поэтому он получит титул, а не мешок серебра.

Он потёр глаза.

— Иди отдыхать. Завтра приедет граф, и завтра ты будешь стоять рядом со мной и держать лицо. Это будет нелегко. Но ты должна.

Она дошла до двери и остановилась.

— Он не знает, — сказала она, не оборачиваясь. — Ни про дорогу, ни про то, зачем вы его туда сажаете.

— Не знает.

— Вы ему скажете?

— Нет, — сказал отец. — Пусть сначала доедет.

Она поднялась к себе, когда стемнело.

Внизу, во дворе, за длинным столом ужинали. Она видела их сверху: Эда что-то рассказывала, размахивая куском хлеба, Лина слушала, не улыбаясь, Виталий сидел напротив и ел так, как едят люди, у которых наконец закончилась дорога.

Ему завтра дадут титул. Он ещё об этом не знает.

Ему дадут крепость в болотах, потому что меня нельзя видеть рядом с безродным, и потому что свободной земли нет, и потому что так дешевле.

И все будут довольны.

Отец получит глаза на дороге. Ренье получит приличия. Гаспар не потратит ни медяка.

А он получит развалины, тридцать дворов долгов и границу с герцогом.

И скажет что-нибудь смешное, потому что он всегда говорит что-нибудь смешное.

Римма отошла от окна.

Внизу засмеялась Эда — коротко, звонко. Кто-то из конюхов ответил ей, и смеялись уже трое.

Завтра приедет граф Айронвейл.

Она села на кровать. Легла.

Голова шла кругом от мыслей о событиях последних дней: харчевня, огонь, болота, каменное лицо колдуна, отец на крыльце, карта, палец на пустом зелёном пятне.

Перевернулась на бок.

Уснула.