Виталий

Болота начались сразу за деревней — резко, без предупреждения, как всё плохое в любом из миров.

Только что под копытами была дорога — пусть и грунтовая, разбитая, но всё-таки дорога — и вот уже земля стала мягкой, потом влажной, потом начала проваливаться с тихим чавкающим звуком под каждым копытом. Туман лежал плотно, низко, скрывая где кончается твёрдое и начинается трясина. Бренн ехал первым, тыкая перед собой древком копья — медленно, методично. Шаг, тык, шаг, тык.

Лошадей на всех не хватало — одну потеряли ещё во дворе харчевни. Своего коня у Виталия не было. Сорн, раненный в бок, едва держался в седле, и его лошадь тащила двойной вес — раненого и снаряжение. Когда Бренн одним взглядом произвёл распределение — Римма на Пепле, рыцари на своих, — Виталий понял, что остался лишним.

— Эда, — коротко сказал Бренн.

Эда посмотрела на Виталия. Виталий посмотрел на Эду. Небольшая темноволосая девушка с круглым лицом, в мешковатом дорожном платье, смотрела на него без восторга, но и без претензий.

— Я маленькая, — сказала она жизнерадостно, как говорят люди, которым неловко, но выбора нет. — Вдвоём выдержит.

Так он оказался позади круглолицей служанки госпожи Торнео, держась за её плечи, пока отряд двинулся в болотную темноту. Лошадь шла медленно, нащупывала дорогу, и в такт её шагам Эда равномерно покачивалась — её спина прижималась к нему и отходила, прижималась и отходила, ритмично и неизбежно.

Болото. Смотри на болото. Там где-то цапля. Цапля — это хорошо. Думай про цаплю.

— Виталий, — сказала Эда через некоторое время, — вы так крепко держитесь за плечи, что мне больно.

— Извините, Эда.

— Возьмитесь ниже.

Он опустил руки и обнял её за талию, чтобы не свалиться. Эда была тёплой. Это было единственное тёплое место на десять вёрст вокруг, и Виталий упрямо отогнал от себя все мысли, кроме одной: лишь бы она не повернулась и не спросила, чего он к ней прижался.

Ехали в темноте долго. Виталий потерял счёт времени — болото ночью выглядело одинаково во все стороны, серое и туманное, только иногда что-то плескалось невидимо справа или слева, или булькало прямо под копытами. Кочки и островки с чахлыми соснами торчали из серой жижи случайно и редко. Факелов не зажигали. Бренн вёл по каким-то своим ориентирам, которые Виталий не видел и не понимал — иногда останавливался, тыкал копьём, менял направление на пару градусов, снова ехал.

За два часа Виталий промок до нитки, а нос на ветру стал совершенно чужим.

Думать было о чём.

Виталий думал. Думал обо всём сразу, по кругу, без конкретного результата — так думают, когда ситуация слишком большая, чтобы уместиться в одну мысль.

Это какое-то фэнтези на любителя. Наследница с малым отрядом скачет хрен знает где. Нападают. В любом нормальном сериале таких людей сопровождают армии. Либо эта страна реально маленькая, либо я попал в какую-то специфическую часть сюжета. Главное, чтобы она не оказалась местной Жанной д'Арк. Тогда всё закончится быстро и не особо красиво.

Хотя. Может, в Кирове прошло три минуты и я просто сплю в остывающей ванне. Зарубят меня здесь — и я очнусь дома, окажется, что спина затекла или ногу свело. Хотя боль от ударов ножом в харчевне была вполне конкретная. Если я умер дома и это теперь моя жизнь — надо было, конечно, не только книги читать. А то сижу за спиной у служанки как чмошник. Почему я вообще думал, что попаданцы должны быть крутые по умолчанию? Я реально ничего не умею из того, что здесь является базой для любого нормального человека. Даже Эда умеет больше — верхом ездить, раненых перевязывать, ориентироваться на местности, готовить из ничего. Я не умею ничего из этого.

Она, кстати, приятно пахнет. Не духами — просто девушкой. Хотя мыло тут явно редкость. Странно всё это.

Рыцари посмеивались над ним с самого начала — негромко, между собой, но достаточно слышно. Приблуда — это прижилось намертво. Виталий решил, что злиться бесполезно, лучше думать, что делать.

Начать учиться фехтовать? Кто согласится учить? А если маркграф Торнео определит его в батраки, потому что ни хрена не умеет — это реальный вариант. Чужак без роду, без племени, без навыков, без происхождения. В средневековье такие люди имели очень ограниченный набор вариантов.

Нужно что-то придумать. Что именно — непонятно. Но придумать.

Что придумать, он не знал, и мысль по третьему разу прошла по кругу и снова уткнулась в то же самое.

Остановились у одного из островков, когда лошадь под Бренном начала оступаться всерьёз — почва пошла совсем мягкая, копыта уходили глубоко. В темноте идти дальше было опасно: один неверный шаг — и лошадь провалится в трясину.

— Здесь до рассвета, — коротко сказал Бренн.

Место было так себе — небольшая гряда, чуть выше уровня воды, поросшая жёстким вереском, смородиной и мхом. Достаточно твёрдая, чтобы не утонуть ночью, недостаточно большая, чтобы расположиться с удобством. Лошадей привязали к кривым берёзкам на краю. Дарик с Викелем — второй рыцарь, имя которого Виталий наконец выяснил — молча и слаженно начали соображать из плащей и копий что-то вроде навеса. Не обсуждали, не спрашивали — делали. Видно было, что не первый раз.

— Это для госпожи, — пояснил Викель, ни к кому конкретно не обращаясь.

Виталий остался без плаща. Его собственный пропитался кровью и запахом гари при бегстве из харчевни — весил теперь три лишних килограмма и тянул завязками на шею. Он снял его и повесил на берёзку, хотя понимал, что ни ему, ни плащу от этого не станет лучше.

Эда притащила из перемётной сумки несколько тряпок, намочила их в болотной воде — воду тщательно выбирала, нюхала, пробовала на пальце — потом ушла под навес к Римме. Там послышался тихий смех, совсем тихие голоса, потом Эда вышла, деловито выжала тряпки в сторону от лагеря и унесла обратно.

Виталий понял, что происходит, и нашёл себе занятие в другой стороне.

Бренн сидел на поваленном бревне, методично протирая маслом цепь на своей кирасе. Дарик занял позицию у лошадей.

— Еда есть? — спросил Виталий Викеля.

— Крохи, — ответил тот. — Сыр кончился ещё до харчевни. Хлеб намок. Есть вяленое мясо, немного. Но это для госпожи.

— А дичь? В болоте должна быть птица, зайцы…

Викель посмотрел на него с тем выражением, которое Виталий уже научился узнавать — предвкушение следующей фразы.

— Есть. Из лука стрелять умеешь?

— Нет.

— Ну. — Викель развёл руками. — Тогда поголодаем. Костёр ночью не разводим — огонь далеко видно. Если найдёшь ягоды, вон в той стороне что-то тёмное — набери.

Виталий пошёл в указанную сторону. Нашёл смородину. Набрал горсть ягод. Попробовал одну — кисло, сладко, приятный знакомый с детства вкус. Съел остальные целиком, не рассусоливая. В желудке это зарегистрировалось и было немедленно вычеркнуто как несерьёзный аргумент против голода.

Он вернулся с горстью смородины во рту и застал странную тишину. Не ту тишину, когда людям нечего сказать — ту, когда сказать есть что, но никто не хочет начинать первым.

Бренн сидел на бревне, не отрываясь от протирки кирасы. Викель жевал корку, глядя в тёмную воду. Дарик перебирал уздечку, хотя та и так была в порядке.

Виталий сел где стоял, на вереск, и почти сразу пожалел — земля была сырой и холодной.

— Приблуда, — сказал вдруг Бренн, не сходя с места. — Рассказать ничего не хочешь?

Викель обернулся, недоумевая — не понял, о чём вообще речь. Виталий понял сразу, но не знал, что тут можно сказать, так как сам не понимал, что с ними произошло.

— Я не знаю, что это было, — начал он осторожно. — Но эти типы дрались чем-то странным. Как будто не настоящим оружием. Мягким каким-то. Как масло.

— Ага, — сказал Викель, не отрываясь от корки. — Скажи это Сорну.

— Да я бы вообще тоже не сказал, что оружие плохое, — тут же добавил Дарик, не поднимая взгляда от уздечки. — Ты вон одного располовинил.

— Ну тогда я не знаю, — Виталий пожал плечами, хотя в темноте этого никто толком не разглядел. — Это ваш мир, вы должны мне объяснять. Он начал меня резать. Я чувствовал, как он прям шьёт меня ножом — больно, прямо больно, думал, всё, сейчас умру. Потом смотрю — живот цел. Ни царапины. Только рубаха в лохмотья.

Тишина стала другой — не выжидающей, а внимательной.

— А на Римму он налетел, — продолжил Виталий, — я не успел его остановить. Видел, как он её ножом в живот бьёт.

— Госпожу Римму, — поправил Бренн, не меняя тона, на автомате, как поправляют неправильный хват меча.

— Да, да. Госпожу Римму.

— Но на ней тоже ни одной раны, как видно, — сказал Виталий. — Я под меч кинулся, думал, её зарежут.

— Хороший приём, — вставил Дарик серьёзным голосом, в котором не было ни капли серьёзности.

— Я не умею драться на мечах, — огрызнулся Виталий. — Просто хотел её прикрыть хоть как-то. И у меня меч в руке расплавился. Прямо об руку. Времени не было это обдумывать, я вообще не понял, что произошло, только что горячо стало.

— На улице видел, — подал голос Викель, наконец повернувшись как следует. — Он себе там палец порезал. Легко так, довольно легко, и кровь сразу пошла. Так что что-то странное внутри всё-таки происходит.

— Тем более если это были сильные чуваки, — сказал Виталий.

— Какие чуваки? — не понял Викель.

— Слово из его мира, наверное, — сказал Бренн, не отвлекаясь от собственной мысли.

— Да. Я к тому, что ты, Бренн, вроде должен драться неплохо, — сказал Виталий. — Но они и сквозь тебя прошли так же, как через меня.

Бренн остановил протирку кирасы. Поднял на Виталия взгляд.

— Ну да, — согласил он ровно, но желваки дёрнулись. — Если б не ты, они бы своего добились. Кто бы мог подумать, приблуда.

Из-под навеса раздался голос — усталый, но твёрдый.

— Он действительно ударил меня в живот. И оставил только ссадину.

Все обернулись, хотя видно было плохо — Римма откинула навес.

— Потому что после того, как он несколько раз ударил тебя, — продолжила Римма, обращаясь уже прямо к Виталию, — и бросился ко мне, его нож был погнут. Загнут углом. Он смог только поцарапать.

Пауза.

— А вот как так вышло, — сказала она, и в голосе прорезалось что-то вроде усталого любопытства, — что вместо того, чтобы разделать тебя этим ножом, он погнул его о тебя и не оставил даже следа — нам ещё предстоит выяснить. Но за самоотверженность — благодарю.

— Спасибо, — сказал Виталий и, кажется, зачем-то улыбнулся в темноту, где его всё равно не было видно.

Полог качнулся — Римма задёрнула плащ и снова скрылась туда, где сидела Эда.

— Наверное, у тебя магия защитная какая-то, — сказал Дарик, ни к кому особо не обращаясь.

— Ладно, — сказал Бренн, поднимаясь. — Архимаг разберётся.

Он отряхнул колени, обвёл взглядом лагерь — Викеля, Дарика, тёмный силуэт навеса.

— Всем начеку быть. Если ещё раз допустим нападение на госпожу — лично на плаху вас отведу.

Помолчал.

— И сам лягу, — добавил он тише, будто это стоило ему усилий признать.

Дарика он отправил проверить Сорна — тот так и не приходил в себя как следует, лежал у самого края островка, за ним присматривал второй раненый рыцарь, тот, что обгорел при выходе из харчевни и до сих пор пах палёным.

Виталий лёг на вереск. Земля была сырой и жёсткой даже сквозь плащ.

Значит, дело не в везении. Не в том, что повезло три раза подряд. Дело во мне — в чём-то, чего я сам про себя не знаю. И это нужно выяснить. Как там обычно проверяют свои силы? Позволить проткнуть себя мечом — плохая идея, нож-то палец как бумагу разрезал. Может быть, нужно прям на адреналине быть, или когда реальная опасность есть — тогда типа паучье чутьё, только кожа твердеет? Ну, не так уж я и прост, получается. Покруче буду этого капитана рыцарей — его бы разделали они вдвоём, и потом принцессу. А я, оказывается, самоотверженный, не подумал бы. Под меч бросаться ради хрен пойми кого, хрен пойми где. Может, это её магия и та связь, про которую они говорили. Скорее бы уже выбраться с болота и встретить архимага этого.

Сырость пришла через час — не резкая, не зимняя, но та особая болотная сырость, которая проникает под одежду постепенно, неслышно, и когда наконец её замечаешь — уже промок насквозь. Рубаха стала тяжёлой от тумана. Вереск под боком колол через ткань.

Над болотом поднялся гнус — мелкий, противный, бесконечный. Не тучей, а рассредоточенно, так что отмахнуться было невозможно — они просто возникали рядом с лицом и делали своё дело спокойно и методично.

Виталий обнаружил, что умеет одновременно трястись от холода и страдать от комаров. Это казалось физически невозможным, но оказалось вполне реальным.

В кино рыцари красиво сидят у костра. Кто-то играет на лютне. Кто-то рассказывает историю. Вино передают по кругу. Дамы смотрят на звёзды и думают о возлюбленных. Всё очень атмосферно и кинематографично.

Реальность: мокрая рубаха, гнус в ухе, вереск в бок, и где-то рядом в темноте глухо жуёт Викель — судя по звуку, не останавливался ни на минуту с самого привала. Интересно, что именно у него там не кончается.

Звёзды были другими. Это он заметил сразу, как лёг на спину — созвездий, которые знал, не было совсем. Другие рисунки, другое расположение, другая плотность. И луна висела иначе, и светила иначе — не белая и не жёлтая, а с каким-то чуть рыжеватым тёплым оттенком, который он не мог описать точнее. Пятна на ней были другими. Он долго смотрел, пытаясь найти что-нибудь знакомое. Не нашёл.

Чужое небо. Это подействовало на него сильнее всего остального за эти двое суток — сильнее убийств, сильнее магии, сильнее пантеры, которая оказалась Линой. Всё это ещё как-то укладывалось в голову. А вот небо без Большой Медведицы — нет.

Он подумал об отце. Тот жил в соседнем районе, созванивались раз в неделю по воскресеньям. Несколько дней молчания — начнёт беспокоиться. Позвонит Витьку. Витёк скажет, что не видел. Потом кто-нибудь придёт к нему в квартиру, постучит, не получит ответа, вызовет полицию или взломает замок.

Найдут ванну.

В ванне — тело. Живое или нет — он не знал. Надеюсь, живое, — сказала Марра. Это не то слово, которое хочется слышать в такой ситуации. Надеюсь — это значит не знаю.

Областные соревнования через две недели.

Он вспомнил об этом и сразу поймал себя на том, что думает об этом как о чём-то несущественном. Почему-то именно это — что соревнования теперь не важны — было неприятнее всего остального. Не опасность, не сырость, не неопределённость. А то, что жизнь в Кирове перестала казаться настоящей.

Чушь. Жизнь там самая настоящая. Там тело. Там отец. Там друзья. Там тренер, который ждёт тебя на сборах. Здесь — временно. Разберёшься и вернёшься.

Это помогло примерно на две минуты. Потом мысли снова пошли по кругу.

Он перевернулся на бок. Земля чавкнула.

Комар зашёл в ухо — деловито, без спешки, как заходят в открытую дверь.

Виталий некоторое время лежал с пальцем в ухе, потом сдался, подтянул ворот рубахи, засунул под него голову. Стало немного лучше, совсем чуть-чуть, зато воздуха не хватало.

Он высунул голову обратно. Взял промокший плащ, укутался как смог, спрятал голову и спину. Но ненасытные кровососы продолжали атаковать его со всех сторон.

Слева в тростнике что-то шуршало. Наверное, зверь. Наверное, маленький. Наверное.

В следующий раз, когда меня будут призывать в другой мир — надо будет взять спальный мешок. И соль. Соль — важная вещь, как оказалось.

Дарик с другой стороны кочки захрапел — быстро, уверенно, как засыпает только тот, у кого достаточно опыта спать в любых условиях.

Виталий лежал и всей душой завидовал Дарику.

Заснул он всё-таки — в какой-то момент, непонятно когда, провалился просто потому, что организм перестал спрашивать разрешения. Проснулся от голоса Викеля — тихого, но с той особой интонацией, которая значит «что-то не так».

— Бренн. Там что-то есть.

Виталий открыл глаза. Серая ночь — луна ушла за тучи, темнее стало. Викель стоял на краю кочки и смотрел в сторону прогалины между болотными кустами.

Виталий сел. Прислушался. Тростник молчал — и именно это было неправильным. Тростник не должен молчать совсем, он всегда шелестит хоть немного.

Потом с прогалины поднялась птица — резко, с коротким испуганным криком. Взлетела и ушла в темноту.

— Там кто-то есть, — сказал Виталий.

— Не слышу, — сказал Викель.

— Птица взлетела.

— Птицы летают.

— Не так. Её что-то вспугнуло. Она спала, и её подняли.

Викель посмотрел на него с выражением человека, от которого не ожидают полезных наблюдений. Но Виталий уже шёл к Бренну — тот стоял у навеса, не спал.

— Слышал? — тихо спросил Виталий.

— Слышал.

— Птица с прогалины.

— Знаю. — Пауза. — Дарик. Проверь.

Дарик встал без вопросов, взял меч, бесшумно пошёл в темноту. Виталий смотрел ему вслед и ждал.

— Что-то вижу, — донёсся голос Дарика. Тихий, ровный. Потом несколько секунд молчания. — Крупное. Зверь большой.

Виталий напрягся. Из темноты на краю прогалины возникло что-то — низкое, широкое, двигалось плавно и совершенно бесшумно. Пантера. Огромная, чёрная, с жёлтыми глазами, которые отражали то немногое, что было в ночи. Несла что-то в зубах — скомканную тряпку.

Лина. Или не Лина. Пантер в этих краях может быть несколько. Или одна, но чужая.

— Лина? — позвал он негромко.

Пантера остановилась. Посмотрела на него. Потом медленно кивнула — человеческим движением, которое на кошачьей голове выглядело совершенно неправильно и именно поэтому однозначно.

— Это она, — сказал он Бренну.

— Вижу, — сухо ответил тот, не двигаясь с места.

Пантера бесшумно обошла кочку, юркнула за поросший травой бугор и через несколько секунд из-за него вышла уже девушкой. Одетая, но с косой набок и лицом, перепачканным болотной жижей.

— Нашлись, — сказала она, как говорят, когда находят ключи, которые искали — облегчённо, но без лишней драмы.

Виталий почувствовал облегчение — неожиданно сильное, больше, чем рассчитывал. Она была живая, целая, и то, что она появилась из темноты в болоте в чужом мире в три часа ночи, казалось правильным и хорошим.

— Ты как нас нашла?

— По следу. Лошади пахнут сильно. — Она убрала лист из волос, огляделась. — Там, за болотом — видела сгоревший трактир. Люди грузят трупы в телегу, собирают оружие с земли. Много народу, хорошо организованно.

Из-под навеса вышла Римма — в мятом плаще, с распустившейся причёской, рыжие волосы во все стороны. За ней немедленно появилась Эда с растерянным лицом.

— Лина, — сказала Римма. Просто, без лишнего.

— Госпожа. — Лина отдала что-то вроде поклона. — Мы прочесали Верендил после того, как вы ушли. Ни следов, ни тел, ни оружия. Как будто никого никогда не было. Всё подобрали.

— Тигр? — спросил Виталий.

Лина чуть помолчала.

— Тот маг убил его. Тигр был сильный, но огонь… — она не закончила. — Он был хороший зверь.

— Жаль, — сказал Виталий.

Она посмотрела на него коротко — по-настоящему. Кивнула.

— Марра отправила меня догнать вас и предупредить. Она со старейшинами скоро двинется к маркграфу Торнео. Хотят говорить о том, что случилось, и о том, что будет дальше. А ещё — следов нападавших в лесу нет совсем. Это важно. Значит, их было больше, значит, кто-то убирал за ними.

— Больше, чем на вас напало, — сказала Римма.

— Да. Один не успел бы всё убрать до прихода наших людей из деревни. Но когда они пришли на место — ничего не нашли.

Римма помолчала. Потом жестом позвала Лину под навес.

— Идём, расскажешь подробнее. Эда, воды принеси.

— Конечно, госпожа.

Они исчезли под навесом — Римма, Эда, Лина. Стало тихо. Потом запели приглушённые женские голоса. Виталий слов разобрать не смог и потерял интерес. Бренн вернулся на своё место у входа.

Виталий постоял немного, глядя на навес. Потом нашёл свою кочку, лёг на то же самое влажное место.

Земля под ним была такой же мокрой, как час назад. Комары никуда не делись. Тростник снова шелестел — обычно, спокойно, как будто ничего не было.

Ну и ладно.

Тут же понял, что щёки растянуты в глупой улыбке. Попытался сделать серьёзное лицо — от этого снова улыбнулся. Потом сосредоточился на сне.

* * *

Утром Лина исчезла в небольшом перелеске — тихо, бесшумно, оставив после себя только чуть примятую траву там, где только что стояла. Вернулась через время с двумя утками — жирными, увесистыми.

— Лина добыла еды, — сказал Виталий.

— На всех это по доброму куску на человека, — подтвердил Бренн.

— Да, — согласился Викель, — учись, приблуда.

Пошёл на хрен. Ты бы даже смеситель сам не поменял.

— Разведём огонь? — спросил Дарик у Бренна, глядя на уток с нескрываемым интересом. — Светло уже. Дым не страшен.

Бренн посмотрел на небо, на болото вокруг, подумал.

— Можно.

Эда и Лина занялись утками с той деловитой скоростью, которая бывает у людей, умеющих делать что-то давно и хорошо — ощипали, выпотрошили, подвесили на прутке. Виталий предложил помочь и был вежливо, но однозначно перенаправлен в сторону — помощь от человека, который делает это впервые, замедлила бы процесс вдвое.

Бренн подошёл к небольшой ямке, которую Дарик выкопал палашом, сложил в неё несколько веточек, опустил к ним ладони. На ладонях — Виталий видел отчётливо — появился огонь. Не от искры, не от трения — просто появился, маленький, ровный, управляемый. Бренн подержал его несколько секунд, убрал руки, огонь остался в ямке и принялся за ветки.

— Вот это применение, — сказал Виталий.

Бренн покосился на него.

— Что?

— Костёр можно быстро разжечь. Удобно в походе.

Бренн посмотрел на него с выражением человека который не уверен оскорбили его только что или нет.

— Боевая магия огня, — сказал он с достоинством.

— Замечательно, — согласился Виталий. — Боевая. Просто сейчас походно-кулинарная.

— Займись делом, приблуда. Раз толку от тебя нет так подготовь лошадей, собери вещи.

Бренн отвернулся. Краем зрения Виталий поймал, что Дарик беззвучно смеётся в сторону.

— Дарик тебе поможет. Он как раз не занят. — Дарик покачал головой, но по несползающей улыбке Виталий понял, что Бренн просто ворчит, без унижения или издёвок. Вдвоём начали разбирать навес и собирать лагерную снедь.

С голода утки жарились особенно долго — над маленьким огнём это занимало время. Пахло хорошо, очень хорошо. Желудок Виталия реагировал на запах с такой настойчивостью, что было слышно окружающим. Эда деликатно делала вид, что не слышит. Викель закашлялся.

Когда наконец сняли с огня — утка оказалась сухой, несолёной, местами пережаренной снаружи и чуть сырой у костей внутри. Виталий съел свою порцию в несколько больших укусов, доел до последней косточки и посидел немного, глядя на них и дожёвывая остатки, налипшие за щеками и застрявшие между зубов.

Пусть несолёная. Пусть пережаренная. Лучше, чем смородина.

Виталий обтёр руки о влажную траву, отпил из чьего-то бурдюка воды, потянулся и встретился глазами с Линой. Она улыбнулась ему, он улыбнулся ей в ответ.

Кажется, я влюбился в девчонку из фэнтези. Как же она хороша. Интересно, что она обо мне думает? Для неё я странная приблуда. Почему они все называют меня приблудой? Типа я приблудил к ним? Как у них тут устроено вообще с этим делом — нужно ли теперь жениться или нет? Лорды и госпожи, понятное дело, у них там свадьбы и честь, всё как в книгах. Хотя известно, что за закрытыми дверьми такой блуд царит, что будь здоров — хотя бы «Войну и мир» взять, или «Игру Престолов». Ладно, не нужно накручивать себя. Может, Лина просто так сбросила стресс, да и мне приятно было. Если я слуга Риммы, то должен буду быть рядом постоянно. А Лина друидка лесная и живёт в Эшкорне. Как же она хороша.

Виталий справился с приступом накручивания и вернул внимание в этот нереальный мир. Бренн и Римма вовсю что-то обсуждали.

Римма сидела на колоде, вцепившись побелевшими пальцами в край плаща. Лицо у неё было серым, а губы синеватыми. Эда стояла сбоку, готовая подхватить госпожу, если та качнётся. Но голос у Риммы был ровный.

— Кто-то знал маршрут, — говорила она. — Не просто, что я еду в Эшкорн. Знал, когда, каким путём и где я останусь на ночь.

— Да, — сказал Бренн.

— Гонцы, которых мы слали вперёд.

— Возможно. Или их перехватили. Или у нас в поместье есть чужие глаза — кто-то, кому маршрут известен заранее.

Молчание. Оно было красноречивее любого ответа.

— Бунт в деревне Айронвейла закрыл тракт, — продолжала Римма. — Мы оказались именно в той харчевне, именно в ту ночь. Убийцы ждали там заранее.

— Да.

— Айронвейл или Карвест.

— Или оба. Или кто-то третий, кто их использует в тёмную.

— Вещи с тел?

— Кинжал, цепочку, прядь волос и одежда одного из них. Если архимаг сможет считать следы магии на предметах — есть шанс. Небольшой.

— А напали на Лину в лесу — тоже они?

Лина пожала плечами.

— Не знаю, госпожа. Мы сражались, не было времени запоминать запахи. А к трактиру я близко не подходила — там так пропахло гарью, что ничего не различить.

— День обряда известен заранее. Выезд из поместья тоже. Достаточно двух наблюдателей на разных дорогах, — рассудил Бренн.

— Значит, — сказала Римма, — меня хотели убить ещё в Верендиле. Не вышло. Тогда организовали бунт, отрезали тракт, устроили засаду по дороге домой. Кто-то хорошо подготовился и хорошо потратился.

— Те двое в зале, — сказал Бренн, — были не просто наёмниками. Телесная магия, хорошо поставленная — это годы обучения. Это дорого и редко. За ними стоит кто-то с большими ресурсами.

Виталий слушал. Не встревал — не его место было. Он не знал этих людей, не знал этих мест, не понимал политики, которая стояла за всем этим. Его дело было слушать и запоминать. Пока этого хватало.

Кто бы это ни был — у них в поместье есть люди, продажные или даже враги идейные. Это первое, что надо понять маркграфу Торнео и остальным. И понять до того, как мы доберёмся к ним домой.

Он промолчал.

Двинулись, когда солнце встало достаточно высоко, чтобы болото стало видно на несколько десятков метров вперёд. Лина шла первой вместо Бренна — она чуяла твёрдую землю, как объяснила, не совсем обычным чутьём.

Виталий снова оказался за Эдой.

К этому моменту он уже почти привык. Эда тоже привыкла — расслабилась, не держалась так напряжённо, иногда что-то говорила через плечо. Рассказывала про поместье, про отца Риммы, про то, как раньше жили. Говорила без горечи, просто рассказывала.

На одном из переездов через топкий участок Виталий попросил у неё кусок тряпки. Она дала без вопросов — оторвала от запасного платка. Он располовинил его ещё на две части и обвязал вокруг нижней части лица. Затем повязал себе бандану, оставив открытыми только глаза.

— Что это? — спросила Эда, повернув голову.

— От солнца. Вся кожа горит.

Она посмотрела на него через плечо — сначала удивлённо, потом смешливо.

— Вы как разбойник.

— Ага, приблуда с большой дороги. Жизнь или кошелёк, — ответил Виталий и слегка ткнул её пальцем в бок.

Эда хихикнула. Потом вспомнила, что она служанка госпожи Торнео и хихикать при мужчинах неприлично — стала смотреть вперёд с серьёзным видом. Но уголки губ предательски дёргались.

Примерно через час Виталий заметил, что Викель смотрит на его повязку и обдумывает. Дарик посмотрел и тоже хотел было открыть рот, но Бренн его опередил.

— Вы благородные рыцари или деревенские налётчики? — Ответа не последовало.

Бренн ехал без головного убора. Виталий посмотрел на него и решил, что это или невероятная привычка к комарью и палящему солнцу, или принципиальная позиция.

Скорее второе.

Римма ехала впереди. За эти двое суток от её безукоризненной выправки осталась выправка — и всё. Плащ мятый, в пятнах болотной грязи на подоле. Корсет застёгнут на один крючок меньше, чем обычно. Причёска — тёмно-медные волосы выбились из всех шнуров, рассыпались, собрались обратно кое-как, рассыпались опять. Эда несколько раз порывалась что-то поправить, но лошадь — не лучшее место для этого.

При коротком привале Эда немедленно взялась за дело — достала откуда-то гребень, распутала, что можно было распутать, заплела быстренько косу и закрепила оставшимся шнуром. Римма терпела эту процедуру молча, с видом человека, которому неловко, что ему уделяют внимание, но который понимает необходимость.

— Всё, госпожа, — сказала Эда, завязывая последний узел.

— Спасибо, — сказала Римма. Коротко, но искренне.

Виталий смотрел на это и думал о том, что Эда делала свою работу хорошо и без суеты — в болоте, без зеркала, без нормальных условий. Это было своего рода мастерство.

* * *

Статую они увидели около полудня.

Сначала из болота торчало что-то тёмное под углом — Виталий решил, что просто коряга. Когда подъехали ближе, оказалось, что это верхушка каменного трезубца. Потом под водой угадалась рука, держащая оружие. Потом вся фигура — огромная, ушедшая в топь почти по плечи. Лужа здесь была широкая и неожиданно прозрачная — под водой читалась каменная фигура мужчины в плаще, запрокинутое лицо с тем особым выражением, которое бывает у памятников людям, искренне верившим в своё величие. Там, где фигура уходила глубже, вода чернела. За каменными плечами не было ни дна, ни водорослей — только темнота, уходящая вниз.

— Кто это? — спросил Виталий.

— Не знаем, — сказала Римма. — Давно тут стоит. — Помолчала. — Есть легенда.

— Расскажи, — заметив недовольный взгляд Бренна, Виталий поправился, — расскажите, госпожа?

— Говорят, раньше здесь был замок, и красивая природа, — сказала Римма, — и жил в нём король. Он влюбился в девушку, а она была невестой самого сильного колдуна в этих землях. Король её похитил. Колдун пришёл один к воротам замка и сказал: верни её, или я убью всех. Король стоял на стенах и смеялся — он за стенами, колдун один в поле, что он сделает.

— И?

— Колдун использовал своё самое сильное заклинание. Земля ушла вниз. Замок, стены, рыцари, король — всё под землю. И невеста тоже. И сам колдун.

— Никто не выжил?

— Никто. Говорят, некоторые места на болоте вообще не имеют дна. Там они и лежат — и замок, и те, кто в нём был.

Виталий посмотрел на тёмную воду за каменными плечами.

— Плохая легенда, — сказал он. — Никто не выиграл, все утонули. Рассадник комаринный.

Римма чуть усмехнулась — впервые за всё утро.

Они объехали статую по дуге. Трезубец одиноко торчал из воды, провожая редких путников.

Чуть дальше показались остатки деревни — почерневшие остовы изб, которые давно сгнили и ветер разнёс их струпья по топям. Заборы рассыпались в труху, под мхом угадывались только контуры. Железные ободья от рассохшихся бочек торчали из земли ржавыми кольцами. Камни фундаментов поросли осокой. Проехали мимо, не останавливаясь.

Земля под копытами становилась тверже — сначала чуть, потом отчётливо. Тростник редел, уступая место нормальной траве. Лошади шли бодрее — чувствовали твёрдое под ногами. Даже туман стал как-то жиже, прозрачнее.

Впереди показался холм — настоящий, сухой, с несколькими деревьями на вершине.

— Почти, — сказал Бренн.

А потом из-за холма — топот копыт. Много, чётко, по твёрдому.

Бренн поднял руку. Все встали. Рыцари подтянулись ближе к Римме, взялись за мечи.

Топот приближался. Из-за холма вышли всадники — человек десять, с гербом Торнео на щитах. Серебряный сокол с терновым венцом на тёмно-синем поле. Свои.

Рыцари опустили мечи. Кто-то из встречных уже махал рукой.

Ну вот. Довезли. Дальше — поместье, лорд, чужая политика, в которую меня макнули вместе с ванной. Добро пожаловать. Средневековье. Всё только начинается.