Интерлюдия

Остывшая вода

Витёк звонил ему четыре раза за три дня. Первые два — просто так, узнать, не передумал ли насчёт Собаки. Третий — уже с некоторым недоумением. Четвёртый — стоя у подъезда, глядя на тёмные окна третьего этажа, и слушая, как женский голос в трубке сообщает, что абонент не отвечает или временно недоступен.

Он бы забил. Мало ли — уехал, загулял, телефон утопил. Люди пропадают на неделю и возвращаются как ни в чём не бывало.

Но в четверг во двор зашёл мужик лет пятидесяти, крепкий, в старой ветровке, и спросил, не видел ли кто Виталия. Витёк узнал его не сразу — видел пару раз, давно, когда они пацанами дурили у гаражей. Отец.

— Позавчера должен был приехать, — сказал он. — Мать пироги пекла.

Витёк почему-то очень чётко запомнил именно это. Не тревогу в голосе — тревоги как раз не было, голос был ровный. Пироги.

— Он с работы не выходил, — добавил отец. — Со склада звонили. Смену не отработал, и вторую тоже.

Дверь вскрывали в пятницу.

Замок оказался хороший, участковый провозился минут двадцать, потом плюнул и позвал слесаря из ЖЭКа, и тот справился за три минуты — деловито, без интереса, как открывают что угодно, за что платят. Витёк стоял на лестничной клетке, потому что его позвали как понятого, и потому что уходить было нельзя.

В квартире пахло лавандой.

Не затхлостью, не тем сладким, о чём все думают, когда вскрывают дверь и никто не открывал неделю. Просто лавандой — слабо, выветрившись почти до конца, но пахло.

Прихожая. Кроссовки у порога, стоптанные, с продавленными задниками. Сумка у вешалки, из неё торчит край борцовки. Куртка на крючке.

В комнате — диван, на диване вмятина. На подлокотнике кружка с чем-то засохшим на дне, зелёным. Телевизор выключен, но пульт лежал не на месте, а между подушек, и участковый почему-то долго на него смотрел. Телефон — на журнальном столике, экраном вниз, батарея давно села.

— Документы? — спросил участковый.

Отец нашёл паспорт в ящике стола. Молча положил на стол. Рядом с паспортом лежали ключи.

Ключи от квартиры. От той самой, в которую они только что вломились, потому что она была заперта изнутри на один оборот.

Никто ничего не сказал. Просто это как-то повисло.

Дверь в ванную была открыта.

Ванна была полная. Вода — до краёв, мутноватая, с седой плёнкой осевшей пены по кромке, и на кафеле над ней остался белый ободок высохших пузырей. На стуле — одежда. Футболка, спортивки, носки, сложенные не аккуратно, а как бросают, когда торопятся лечь.

Полотенце висело на крючке. Сухое.

Участковый постоял, посмотрел, потом наклонился и опустил в воду два пальца.

— Холодная, — сказал он зачем-то.

Как будто она могла быть тёплой через неделю.

Слесарь ушёл первым. Потом ушёл участковый, оставив бумажку с номером и объяснив, что заявление примут через трое суток, а вообще-то мужик двадцати одного года — это не ребёнок, такие сплошь и рядом уезжают сами, и в девяти случаях из десяти находятся живыми и здоровыми в другом городе, у женщины или в запое.

— Он не пьёт, — сказал отец.

— Все не пьют, — не зло, а просто устало ответил участковый и пошёл вниз.

Витёк остался в прихожей. Отец Виталия стоял в дверях ванной и смотрел на воду, не заходя внутрь. Стоял долго. Потом присел на корточки, вытащил пробку и распрямился, глядя, как вода уходит с тяжёлым, булькающим звуком, и белая плёнка оседает кольцом на дне.

— Он же сказал, что через две недели областные, — сказал Витёк, потому что молчать было хуже. — Он бы не свалил перед стартом. Он же…

Он не договорил, потому что не знал, чем это заканчивают.

Отец не обернулся.

— Иди, парень, — сказал он. — Спасибо, что пришёл.

Витёк спустился во двор, сел на бордюр у подъезда и закурил. Бабка с собакой нарезала круги — маленький пёс тащил её в одну сторону, она тянула в другую.

Он докурил и достал телефон. Пролистал до имени. Нажал. Вспомнил, телефон выключен, лежит на столе.

Витёк убрал телефон и пошёл к Собаке — там сегодня опять собирался полрайона, и говорить об этом было не с кем.