Виталий

Неделя, которую дал усатый, истекла в тот день, когда Виталий понял, что с ним что-то не так.

Началось с малого: с утра тянуло затылок, и он списал это на бессонную ночь и на разговоры про закладку в стене. К обеду затылок не отпустило, а прибавилась слабость — та особая, нехорошая слабость, которая не от усталости, а будто из тебя откачали что-то изнутри. К вечеру его прошиб холодный пот на ровном месте, посреди двора, при том что было не жарко, и пол под ногами сделал попытку качнуться.

Он сел на бревно у лебёдок и сидел, пока не отпустило.

Руки дрожали ещё какое-то время после того, как отпустило голову, — мелко, на кончиках пальцев, как у Радима, который то и дело жаловался на возраст. Только Радиму было хорошо за шестьдесят, а Виталию не было и двадцати трёх, и раньше руки у него не дрожали никогда — разве что от холода или от долгой работы мечом, а не просто так, посреди двора, ни с того ни с сего.

Так. Это не усталость.

Усталость я знаю. Усталость — это когда хочется спать. А это — когда хочется лечь на землю и не двигаться, потому что двигаться почему-то страшно.

Давление упало что ли? Не хотел бы я здесь заболеть чем-то серьезным. Что они смогут то, корешками да отварами лечить.

— Барон, — сказал Викель, подошедший проверить крепления. Один взгляд — и добродушия у него на лице поубавилось так же, как у усатого в тот вечер. — Вы серый.

— Голова кружится, — сказал Виталий. — И тошнит. Второй день.

— Второй?

— Вчера думал, съел что-то не то.

Викель посмотрел на него ещё раз, дольше, и в этом взгляде читалось то же самое, что уже провернулось в голове у самого Виталия и что он сам себе боялся выговорить.

— Кто вам готовит второй день? — спросил Викель.

Ответ они оба знали заранее.

Стряпуху звали — Виталий вдруг понял, что даже не спрашивал её имени за месяц с лишним, она была просто «стряпуха», молчаливая баба с руками в старых ожогах, — и её не было на кухне.

Не было со вчерашнего вечера, если считать точно. Ушла, как обычно уходила на ночь в деревню, и не вернулась к утренней каше, а вместо неё встала одна из девок, которая, запинаясь, сказала, что видела вчера, как та говорила у ворот с каким-то мужиком, «не нашим, приезжим», и больше не видела.

Лекаря в Крорне не было. Не было и в деревне — повитуха была, костоправ был, а лекаря, который разбирался бы в ядах, не было ни одного в дне пути в любую сторону.

— Гонца, — сказал Виталий. — Быстрого. В ближайший город, к лекарю, за деньги, за что угодно. Скажи — барон болен, платит втрое, пусть едет как может.

Викель кивнул и отправил самого молодого из четверых Торнео — тот вымахнул на коня и ушёл за ворота галопом раньше, чем Виталий договорил последнее слово.

— А со стряпухой что? — спросил Викель.

Хороший вопрос. У меня на него два ответа, и оба плохие.

— Прочешите крепость, — сказал Виталий. — Двор, башню, сараи, подвал. Всё. Если она пряталась — найдём. Если сбежала совсем — узнаем хотя бы куда и с кем.

— А деревню?

Виталий подумал.

Деревню. Много дворов, сотня людей, и у меня нет времени спрашивать каждого, кто вчера с кем говорил у ворот. У меня, если Хорн не соврал, дней семь до Кресвела и ни одного лишнего человека, которого можно потерять на пустом обыске.

— Деревню — нет, — сказал он. — Не сейчас. Не хватит рук, а те, что есть, нужны на стене, а не на обходе дворов.

Радим, слышавший разговор от лебёдок, где считал мешки, подошёл сам.

— Я схожу, барон, — сказал он. — Один, тихо. Меня в деревне уже не боятся, я свой почти. Поспрашиваю, кто что видел, не пугая. Если что найду — прибегу.

— Один не ходи в темноте.

— Хочешь сладкую манду — лезь в глубокую нору! — Радим позволил себе полуулыбку, единственную за весь разговор. — В темноте и не пойду, барон. Схожу засветло, вернусь засветло, а если припоздаю — заночую у кого-нибудь и приду утром. Мне не двадцать лет геройствовать.

Он пошёл седлать коня, деловито, как ходил за мешками с зерном, — и в этой деловитости было больше уверенности, чем во всех заверениях Викеля вместе взятых.

Крепость прочесали до последнего сарая. Заглянули в колодец — не потому что верили, что там что-то найдут, а потому что не проверить колодец значило потом всю жизнь гадать. Перевернули сеновал, простучали стены в старой кладовой, в подвалах и складах. Проверили потайной склад, в котором хранились бруски из холодного металла. Нашли мышиные гнёзда, прошлогоднее зерно, пропавший год назад тесак — и никого лишнего.

Комната стряпухи, крохотная каморка за кухней, оказалась пуста в самом скучном смысле: тюфяк, сундучок с двумя сменами одежды, глиняная свистулька — детская, судя по размеру, хотя детей у неё, кажется, не было, или Виталий просто не знал. Ничего, что говорило бы, куда и зачем она ушла. Ничего, что говорило бы, что она вообще собиралась уходить.

Стряпуха ушла — или её увели — и с концами.

Радим вернулся засветло, обойдя половину дворов, — никто ничего не видел, никто ничего не знает, обычный деревенский разговор, в котором все всё знают и никто не говорит вслух. Доклад сдал коротко, тем же тоном, каким считал мешки, и ушёл спать.

Ночью Виталию было хуже. Голова гудела, к горлу подкатывало, а ноги отказывались держать ровно, и когда он лёг, потолок над ним медленно поплыл в сторону, будто комнату кто-то не спеша разворачивал.

Лина осталась.

— Спи в своей палатке, — сказал он ей, уже сквозь муть. — Я не помру за ночь.

Пожалуйста останься. Если меня отравили и я буду умирать сегодня, я бы хотел что-бы рядом была ты. Что-то мне прям страшно. Сучья банда и Балетори и устатый чёрт из таверны. Если не сдохну я вас перебью всех!

— А если помрёшь — кто мне скажет? — Она села на пол у его лежанки, привалившись спиной к стене, с ножом на коленях. — Спи. Я тут.

Он полез в карман, нащупал сложенный вдвое листок — письмо Римме, начатое три раза и ни разу не законченное, — и на секунду подумал, не дописать ли его сейчас, пока ещё может держать перо ровно. Потом понял, что письмо, дописанное человеком, который боится не проснуться, будет звучать как завещание, а не как письмо, — и убрал листок обратно, не разворачивая.

Он уснул раньше, чем успел ответить, — резко, тяжело, как проваливаются в воду с камнем на шее.

Во сне ему снился Киров.

Обычный, серый, без чудовищ. Он шёл по знакомому двору — тому самому, где рос с восьми лет, — и всё было как всегда, только очень тихо и очень темно, будто выключили не свет, а звук. Дверь его подъезда стояла приоткрытой, и он знал, что не должен туда заходить, но зашёл, потому что во сне так бывает: знаешь и всё равно идёшь.

На лестнице пахло сыростью и почему-то речной тиной.

Где-то этажом выше кто-то тренировал удары по мешку — глухие, ритмичные, — звук был совершенно обычный, из тех вечеров, когда он сам гонял мешок в зале после района. Только сейчас каждый удар отдавался не в ушах, а прямо под рёбрами, будто бил не он, а в него.

Дверь в квартиру была отперта. Ванна была полная, вода в ней стояла неподвижно и чёрная, без единого отражения, хотя свет в ванной горел.

Он подошёл к ванне и наклонился посмотреть, и в этот момент что-то тонкое и очень сильное обвило ему шею сзади — не руки, что-то вроде верёвки, скользкое и холодное, — и потянуло назад, к воде, и он захрипел, попытался просунуть пальцы под петлю и не смог, и вода в ванне вдруг вспенилась и потянулась к нему навстречу, как живая, а грудь сдавило так, что он не мог набрать воздуха ни на волос.

Задыхаюсь.

Это не сон. Это.

Он проснулся резко, дёрнувшись всем телом, и то, что душило его во сне, оказалось на месте и наяву.

Комнату освещал только огарок свечи, почти догоревший, и в этом дрожащем свете вокруг лежанки стояло слишком много одинаковых фигур.

Горло душило не руками и не верёвкой — чем-то невидимым и очень сильным, тем самым холодным сжатием, каким оплели ноги в лесу, когда он только появился здесь. Только теперь оно держало не одного человека, а сразу двоих и сдавливало горло как удав жертву. Виталий рванулся всем телом и не сдвинулся ни на палец: держали снаружи, чужой силой, придавившей его к доскам так же надёжно, как гвоздь держит доску.

Рядом хрипела Лина. Её держало то же самое — туго стянутая петля вокруг горла, — и когти, которыми она пыталась стать пантерой, скребли по одеялу и не находили формы: перекинуться значило отпустить последний воздух, а воздуха и так не было.

Не могу вдохнуть. Не могу пошевелиться. Не могу.

Стряпухи стояли вокруг — несколько, одинаковых, в одном переднике, с одним неподвижным лицом, — и ни одна не подходила ближе, ни одна не била. Держать двоих разом невидимой хваткой оказалось работой не из лёгких даже для того, что стояло за этим: одна из фигур покачнулась, на миг, едва заметно, будто вес стал вдруг тяжелее расчётного.

Магия — как мышцы. Устают даже они.

Он понял это не мыслью — почуял телом, тем звериным чутьём, что выросло в нём за два месяца: хватка на его горле дрогнула на долю удара сердца, ровно там, где две жертвы разом оказались дороже, чем сила могла себе позволить.

Стряпуха у изголовья поняла это быстрее.

— Девку — ножом, — сказала она ровным, скучным голосом, ни к кому не обращаясь, будто отдавала распоряжение по кухне. — А этого держать, пока не кончится. Он железный.

Одна из фигур метнулась к столу, где лежал забытый со вчерашнего ужина нож, и повернулась к Лине.

Нет.

Мысль была криком без голоса, потому что голоса у него не было, — и в следующую секунду то, что каждый раз ждало в нём на самом краю, не проснулось, а взорвалось: край на этот раз был не его собственной смертью, а чужой, и это, как выяснилось, работало быстрее и злее любого страха за себя.

Железо пошло не по коже — по всему телу разом, от груди до кончиков пальцев, тяжёлое, раскалённое изнутри.

Невидимая петля на его горле не ослабла — лопнула, как рвётся верёвка, которую тянут через лезвие, — и воздух ворвался в грудь одним огромным, режущим глотком.

Он не встал. Он поднялся сразу весь, единым движением, которого секунду назад в его теле не было.

Дальше он не думал вообще.

Ближайшую он взял за лицо всей пятернёй и сломал его как бумажный стаканчик. Следующую толкнул и впечатал в стену — не ударил, впечатал, с хрустом, который на миг заглушил даже звон в ушах.

Еще одна бросилась на него сбоку, быстро, слишком быстро для тела, которое просто варит кашу, — телесный маг, понял он где-то на самой окраине сознания, ловкая, сильная, обученная, — и достала его кулаком по рёбрам ударом, от которого хрустнуло бы у любого человека без брони. У него хрустнуло железо, глухо, как молот о наковальню, и удар отскочил, не причинив вреда.

Он ответил тем, чем хорошо умел, — низом, прошел в ноги, — и уронил её на пол раньше, чем она поняла, что промахнулась. Несколько быстрых, мощных ударов в голову превратили её в фарш.

Четвертая, та, что бежала к Лине с ножом, метнула в него вместо этого другое — не сталь, саму силу, толчок из пустоты, ударивший в грудь, как хлопок в упор.

Толчок пришёлся в железо и погас в нём, не сдвинув его ни на шаг. Было больно, но терпимо.

Хорошая попытка. Не в этот раз.

Он дошёл до неё за два шага, вырвал нож из руки вместе с тем, что осталось от пальцев, и ударил в ответ — раз, другой, — пока сопротивление под кулаком не кончилось.

Хватка на горле Лины, лишившись хозяйки, распалась вместе со всей остальной невидимой сетью, и в тесной комнате вместо девушки на лежанке оказалась чёрная пантера, огромная, с ушами, прижатыми к голове, — и она немедленно бросилась на ближайшую фигуру, не разбирая, настоящая та или нет.

Комната наполнилась звуками, которые Виталий предпочёл бы не слышать ещё раз в жизни.

Он стоял посреди этого — шатаясь, с горлом, всё ещё частично железным, всё ещё чужим на ощупь, — и видел, что живых в комнате осталось двое или трое, не больше.

Одна из них бежала к окну.

Окно. Она через него залезла.

Она — настоящая.

Он понял это раньше, чем успел понять, откуда знает, — просто увидел разницу, которой не мог бы назвать словами: остальные двигались одинаково слаженно, слишком слаженно, а эта бежала так, как бегут люди, которым по-настоящему страшно.

Он бросился наперерез.

Вторая, ещё живая, метнулась ему в ноги и обхватила щиколотки — не с той силой, что раньше, слабее, из последнего, — но этого хватило, чтобы он оступился, потерял ровный шаг и всю силу удара вложил не туда.

Он дотянулся до убегающей у самого окна, схватил за плечо, рванул на себя, чтобы втащить обратно в комнату, — и не рассчитал.

Рывок вышел слишком сильным.

Она пролетела через комнату, будто была не тяжелее мешка с соломой, и ударилась о противоположную стену — не боком, а всем телом, с сухим, окончательным звуком, — и осела вниз, и больше не шевелилась.

В комнате стало тихо. Только Лина ещё утробно рычала над последней, дёргавшейся под её лапами, и потом затихла и она.

Виталий стоял посреди комнаты, чужой, растрёпанный, весь в чужой крови до локтей, и руки у него тряслись так, что он не сразу смог их опустить.

Он огляделся.

Тела лежали там, где упали, — три, четыре, он сбился со счёта, пытаясь понять, сколько их вообще было, — и пока он смотрел, одно из них, лежавшее у двери, начало меняться.

Не сразу. Сперва — будто из него выходил воздух, а под кожей была пустота, не мясо. Потом контур начал расплываться, терять резкость, как отражение в воде, по которой пошла рябь, и через несколько ударов сердца на полу у двери не осталось ничего, кроме мокрого тёмного пятна и обрывка передника.

Второе тело сделало то же самое. Третье.

К тому времени, как Лина, снова человеком, тяжело дыша, опустилась на четвереньки рядом с ним, в комнате осталось только одно настоящее тело — та, которую он поймал у окна и швырнул о стену.

Только она не растаяла. Только она осталась лежать — обычная баба, немолодая, с руками в старых ожогах, с неудобно вывернутой шеей, — единственная мёртвая среди всех, кто здесь только что умирал.

Значит, ты одна была настоящая. А остальные — что? Кем они были, пока я их убивал?

Он опустился на колени, не в силах больше стоять, — то ли от того, что схлынуло железо, то ли от того, что яд еще действовал, то ли просто обычная слабость после драки.

Лина коснулась его плеча — рука легонько дрожала, с кровью на коже и под ногтями.

— Живой? — спросила она хрипло.

— Кажется, — сказал он. Голос вышел чужим, ободранным изнутри. — Спроси у горла, оно лучше знает.

Она посмотрела на него, потом на пятна на полу, где только что были тела, и покачала головой, медленно, не находя слов, — а Лина всегда находила слова, и то, что сейчас не нашла, напугало его больше, чем всё остальное за эту ночь.

— Я о таком не слышала, — сказала она наконец. — Ни от Марры, ни от старых. Такого не должно быть.

Отлично. Ещё одна вещь, которой не должно быть, — прямо в моей спальне.

Он посмотрел на мёртвую женщину у стены — единственную настоящую, ту, что готовила ему еду весь этот месяц, ту, чьего имени он так и не спросил. Жалости не было. Облегчения тоже. Было что-то третье, холодное, и оно укладывалось в голове рядом с цифрой в его личном счёте убитых.

Шестеро. Или больше — если считать тех, кто растаял, а я не знаю, считаются они или нет.

Я не знаю, что это было. Не знаю, кто её послал и зачем ей понадобилось столько подобий одной себя, чтобы задушить меня в собственной постели.

Но я знаю одно.

Он тяжело поднялся на ноги, держась за раму лежанки.

Банда думала, что я уеду по-хорошему за неделю. Не уехал. Тогда прислали это.

Ладно.

Сперва Кресвел. Он большой, он снаружи, он идёт с войском, и от него нельзя закрыть глаза и сделать вид, что не было.

А банду я не забуду. Просто им придётся подождать своей очереди.

За дверью уже топотали ноги — Викель, разбуженный шумом, вбегал с обнажённым мечом, и за ним двое солдат с факелами, и в их свете комната открылась во всей красе: кровь на досках, мокрые тёмные пятна на полу вместо тел, мёртвая женщина у стены, и барон Крорна, стоящий посреди всего этого на трясущихся ногах, весь в чужой крови.

— Барон… — начал Викель и осёкся.

— Стряпуха, — сказал Виталий. — Нашлась.

Голова у него закружилась снова — то ли от яда, то ли от того, что железо ушло из тела так же резко, как пришло, — и он сел на пол там, где стоял, и до самого рассвета к нему больше никто не приставал с вопросами, на которые у него всё равно не было ответов.

Утром, когда яд — или страх, или что там было — отпустило достаточно, чтобы он снова мог стоять, не держась за стену, Викель нашёл его во дворе.

— Тело сожгли, — сказал он без предисловий. — Не хоронить же её со всеми почестями. В деревне сказали, что стряпуха ушла с концами, прихватив кое-какое серебро, — соврали один раз, чтобы не врать потом каждому по отдельности.

— А то, что растаяло?

— А про то, что растаяло, барон, я лично никому рассказывать не собираюсь. Ни в деревне, не сейчас. Архимагу сообщить нужно, когда он вернется, Маркграфу тоже следует написать. В деревне — не нужно, люди боятся того, что понимают через слово «колдовство». А того, что ни в какое слово не лезет, боятся так, что бегут из баронства, — а бежать нам сейчас нельзя.

Разумно. Не хватало чтобы перед приходом Кресвелла народ разбежался.

— Гонец за лекарем всё ещё едет, — добавил Викель. — Может, догнать, вернуть? Раз уже сам справился.

Виталий подумал о своём горле, которое до сих пор саднило при каждом глотке, и о том, что до Кресвела оставалось, если Хорн не соврал, около недели.

— Пусть едет, — сказал он. — Лекарь в крепости лишним не будет, кого бы он ни лечил в итоге — меня или тех, кто менее защищён.

Он поднял взгляд на башню, туда, где за узким окном ночью лежало единственное настоящее тело, и подумал о банде, которая теперь знает: барон Крорна железный не только на словах, и что он это пережил.

Одним поводом бояться меня у них стало больше. Одним поводом не соваться сюда до Кресвела — тоже. Или наоборот, как бы они не ударили с тыла вместе с Кресвелом.

Ладно, подождут своей очереди вместе со всеми остальными. А очередь у меня, кажется, будет длинная.