Виталий

Ехали шестеро: Виталий, Викель и четверо солдат Торнео.

Дорога до трактира заняла остаток дня, и весь этот день Виталий, глядя в спину Викелю, думал не о том, что скажет. Он думал о горле, лёгких и брюхе.

Раньше я ехал бы на такой разговор спокойно. Я непробиваемый, чего бояться. А теперь еду и считаю, чем меня можно взять, пока я буду сидеть за их столом и делать умное лицо.

Спасибо, Хорн. Испортил человеку всю уверенность.

Не пить у них. Не есть у них. К стене спиной. Викеля рядом. И не давать себя увести в отдельную комнату, как бы вежливо ни звали.

Он проговорил это про себя дважды, как проговаривал перед схваткой на ковре, когда ещё был жизнь назад студентом и самбистом в городе, которого тут никто не выговорит.

Разница была в том, что на ковре не травят.

К трактиру подъехали в сумерках.

— Двое со мной, — сказал Виталий, спешиваясь. — Двое здесь, у коней. С улицы дверь не закрывать. Что бы ни услышали внутри — внутрь не лезть, пока я сам не крикну или пока не выйдет Викель. Викель выйдет — слушать Викеля.

— А если вы не выйдете, барон? — спросил старший из солдат, немолодой, обстоятельный.

— Тогда, — сказал Виталий, — вы ничего уже не поправите, так что и не суйтесь. Едьте в крепость и скажите Радиму и Лине. Всё.

Он толкнул дверь.

В трактире не было никого лишнего.

Ни купцов, ни возчиков, ни собак. Очаг горел, одноглазый хозяин тёр всё ту же кружку с тем же усердием обречённого. За сдвинутыми столами сидели человек десять — те же тёртые, спокойные мужики, что и в прошлый раз. Усатый был среди них, в середине, с тем же круглым добродушным лицом мясника.

Он не встал.

Виталий сел напротив. Не там, где ему оставили место, — а с краю, спиной к простенку между окном и очагом, чтобы видеть и дверь, и всех сразу. Викель встал у него за плечом. Двое солдат остались у входа.

На столе перед Виталием стояла кружка. Полная.

Он на неё не посмотрел.

— Барон, — сказал усатый приветливо. — Доехали. Вина?

— Нет.

— Правильно, — одобрил усатый, как и в прошлый раз. — Вино тут по прежнему дрянь.

В прошлый раз я решил, что это присказка. А сейчас думаю: а не проще ли им, чтоб я всё-таки выпил.

— Говори, — сказал Виталий. — Ты меня звал.

Усатый посмотрел на него, и добродушие с его лица потихоньку сползло — не всё, но заметно. Осталось дело.

— Звал, — сказал он. — Разговор, барон, будет короткий и невесёлый, так что давайте без плясок. Хозяин наш посчитал.

— Что посчитал?

— Вас. — Усатый сложил руки на столе. — Во сколько вы ему обходитесь. И вышло дорого, барон. Дорого. Кузнец — деньги. Каменщик — деньги. Жёрнов ваш, зараза тяжёлый, — деньги и морока. Маг земляной — это вообще золото, маг неделю у вас ковырялся, а маги, вы сами знаете, по золотому в день, и вверх. — Он покачал головой. — Это всё хозяин заплатил. Из своего. За то, чтоб вы сидели тут удобным бароном и в нужную ночь не мешали телеге проехать.

— Я и не мешал.

— Пока не мешали, — согласился усатый. — Но вот в чём штука, барон. Удобный барон — он ведь какой? Бедный. Слабый. Пьющий. Такому платишь малость — и он твой, потому что больше ему взять неоткуда. А вы… — Усатый обвёл пальцем воздух, будто обводя весь Крорн разом. — Вы стену подняли. Гарнизон завели. Торг открыли. Друидов вон приветили, с Озёрным хотите подружиться. Вы, барон, не удобный. Вы растёте. А который растёт — тому одной малости мало, тому дай ещё, потом ещё, а потом он и вовсе решит, что телеги-то через его ворота идут, так пусть и доля будет его, а не хозяйская. — Он посмотрел Виталию в глаза. — Дорогой вы стали, барон. И с каждой неделей дороже.

Вот оно. Не за то, что я плохой. За то, что я не сдох и не спился. За то, что справился.

Смешно. Если бы я тут запил, как они ставили, — жил бы да жил.

— И металл, — добавил усатый, помолчав. Голос у него стал суше. — Полоса. Оплавленная. Хозяину доложили. Хозяину не понравилось, барон. Очень не понравилось. Он человек насчёт своего добра тяжёлый, а тут не просто пропажа — тут чего-то такое, чего никто не понимает. Половина полосы холодного железа — куда? Как? Он спрашивает — а ему говорят: барон сказал «так вышло». — Усатый чуть наклонил голову. — Хозяин не любит, когда «так вышло». Хозяин любит, когда понятно.

— Дальше, — сказал Виталий.

— А дальше просто. — Усатый развёл руками. — Вам, барон, надо уехать. Из Крорна. По-хорошему, тихо, за неделю. Собрались, сели на коня — и нет вас. Дальше живите где хотите, хоть у маркграфа под крылом, хоть за морем, хоть в замке утопшего короля. К вам никаких претензий. Долг ваш хозяин прощает — считайте, за беспокойство. Только Крорн освободите.

В трактире стало тихо. Дрова стрельнули в очаге.

Виталий сидел, положив руки на стол — обе, на виду, — и молчал ровно столько, чтобы стало неудобно всем, кроме него.

— А то что? — спросил он наконец.

Усатый вздохнул. Почти с сожалением.

— А то смерть, барон, — сказал он просто. — Чего уж там. Не уедете за неделю — умрёте. Не в бою, не красиво. Тихо. Однажды. Может, за ужином, может, во сне, может, оступитесь на стене в темноте и упадёте головой на камень. Мы это умеем, барон. Мы этим кормимся.

Викель за плечом у Виталия шевельнулся — тяжело, коротко. Усатый глянул на него, потом снова на Виталия, спокойно.

Виталий смотрел на усатого и чувствовал две вещи разом, ясно и отдельно.

Первая была злость — та самая, хорошая, жгучая. Она поднималась ровно, без дыма.

Вторая была страх. Настоящий, холодный, животный, какого он не знал уже давно, — с той самой ванны, с первого дня. Потому что усатый не грозил. Усатый называл цену. Спокойно, по-деловому, как человек, который эту работу делал сто раз и сделает в сто первый, не изменившись в лице.

Он не врёт. Вот что хуже всего. Он совсем не врёт. Меня правда убьют — не мечом, которого я не боюсь, а тем, чего я и правда боюсь, потому что от этого нет железа.

И я знаю, что мне надо сказать. Умное, гибкое, торговое. «Дайте подумать». «Давайте сговоримся». «Что вы хотите, чтоб я делал».

Но скажу другое.

— Попробуй, — сказал Виталий.

Слово упало на стол и легло. Одно.

Он сам удивился, как ровно оно вышло. Не с вызовом — вызов они бы поняли и приняли. Просто ровно. Как «нет».

Усатый посмотрел на него долго. В глазах у него не было теперь ни добродушия, ни злобы — было что-то вроде усталого профессионального интереса, с каким мастер смотрит на чужую скверную работу.

— Не сейчас, — сказал он наконец.

Не «попробуем». Не «пожалеешь». Именно — не сейчас. Будто сверился со списком, где против имени барона Крорна уже стояла своя пометка и свой срок, и срок этот был не сегодня.

Он встал. Встали все десять.

— Езжайте домой, барон, — сказал усатый, и добродушие вернулось на его лицо, как возвращается на место маска. — Неделя у вас есть. Подумайте. Умный человек за неделю много чего передумает.

Виталий поднялся. Кружку на столе он так и не тронул.

— Я подумал, — сказал он. — Ещё в дверях.

И вышел, спиной чувствуя десять взглядов, — и не оборачиваясь, потому что оборачиваться было нельзя, а идти ровно было можно, и он шёл ровно, пока за спиной не стукнула дверь и в лицо не ударил холодный ночной воздух с болота.

Только во дворе, у коней, он заметил, что руку от локтя до кисти прихватило железом — тонко, чуть, само. Тело знало про страх больше, чем он позволял себе знать.

Он натянул рукав.

Обратно ехали в темноте, и первые две мили Виталий молчал, а Викель не лез.

Потом Викель сказал:

— Зря вы так, барон.

— Знаю.

— Им теперь нельзя иначе. Вы им при своих сказали «попробуй». Такое не прощают — не со зла, а по ремеслу. Простят одному — завтра каждый барон будет им «попробуй» говорить. — Викель пожевал. — Они вас теперь убьют. Не потому, что хотят. Потому, что надо.

— Знаю, Викель.

— Тогда зачем сказали?

Виталий смотрел в чёрную полосу болота слева от тракта.

А затем, Викель, что я устал.

Устал, что мне все объясняют, где я не прав, кому я задолжал и перед кем встать на колени. Хорн объясняет. Гурт объяснял. Усатый вот объяснил. Все они правы, и от каждого их «правильно» мне надо отдать по куску: тут долг, там уступку, тут уехать по-хорошему.

А я не хочу отдавать по куску. Я хочу понять как домой вернуться. Хочу чтобы Торнео меня не посадил в темницу за измену.

Вслух он сказал другое:

— Затем, что уехать по-хорошему — это тоже умереть, Викель. Просто медленнее и без крепости. Я тут месяц с небольшим, а мне уже есть что терять. Первый раз в жизни. Не хочу проверять, каково это — когда отняли.

Да и пацаны бы не поняли если перед быками заднюю давать.

Викель ехал молча ещё с полмили.

— Ну, — сказал он потом. — Дурак вы, барон. Но дурак понятный. За понятного дурака и постоять не жалко.

Спасибо. Кажется, это у него высшая похвала.

Дальше Виталий думал уже холодно, без злости, потому что злость — плохой советчик, когда надо считать.

Итак. Теперь меня хотят убить все. Кресвел — за сына и по приказу. Айронвейл — чтоб выбить камень из стены Торнео. Балетори щупает границу без гербов. А теперь ещё и эти, из тумана.

Он остановился на этой мысли, и она была нехорошая.

Стоп. Хорн обещал пощипать Кресвела на болотах. Хорн — это Айронвейл или кто-то около. А эти — Балетори. Разные конторы, разные хозяева.

И если одна контора решит меня убрать раньше, чем вторая соберётся мне помочь?

Отлично. Просто отлично.

Крепость встретила их огнём в бойницах и приличного вида стражей. Виталий отдал коня, поднялся к себе и до утра не уснул.

От безрезультатных раздумий.

* * *

Хорн приехал через несколько дней. Сам. Снова один.

На этот раз он не улыбался у ворот и не ждал, пока его заметят. Он въехал во двор, спешился, отдал повод первому попавшемуся мужику и пошёл к башне так, как ходят по своему дому, — и Виталий, глядя на это сверху, отметил, что вежливости в нём стало меньше ровно настолько, насколько прибавилось дела.

— Барон.

— Хорн.

— У вас в трактире был разговор, — сказал Хорн, входя. — Дней пять назад. Кончился он словом «попробуй».

Виталий стоял у стола и молчал.

Так. Значит, и это.

В трактире было десять человек, Викель и двое моих у двери. Тринадцать душ. И через пять дней это знает человек, которого там не было и который сидит не в Крорне.

— Ты быстро узнаёшь, — сказал он.

— Я иначе не ем, — сказал Хорн.

Он сел без приглашения, положил перчатки на стол и сложил руки — гладкий, вежливый, никакой.

— Не пугайтесь, барон. Я не с ними. У них своя контора, у нас своя, и мы друг другу не кланяемся. — Он чуть повёл плечом. — Но края у нас общие, и через край всегда что-нибудь переливается. Особенно такое красивое.

— Что красивое?

— Барон, который в лицо десятерым говорит «попробуй». — Хорн улыбнулся тонко. — Это, знаете, редко. Обычно люди торгуются. Вы, я гляжу, вообще плохо умеете торговаться о себе. О жёрнове — умеете, а о себе нет.

Виталий сел напротив.

— Ты приехал это сказать?

— Я приехал сказать три вещи, — сказал Хорн. — Первая приятная, вторая полезная, третья вам не понравится. С какой начать?

— По порядку.

— Разумно. — Хорн разгладил перчатку на столе. — Первая. Наше уговорённое — в силе. Барона Кресвела мы встретим на болотах, как обещали. Из тумана, ночью, и растаем. Хозяева моё слово подтвердили, и это, барон, не любезность: им по-прежнему невыгодно, чтоб на этой дороге сидел человек графа Айронвейла. Так что тут можете спать.

— А вторая?

— Вторая — счёт. — Хорн поднял глаза. — Молвен Кресвел вышел из своего баронства третьего дня. С ним сто восемьдесят человек, из них четыре десятка конных и десятка полтора — люди, которые воюют за деньги и умеют. Обозов маловато, значит идёт штурмовать а не осаждать. Идёт медленно, потому что две телеги странные, тяжелые, что то спрятано под рогожей.

— Что именно?

— Не знаю, — сказал Хорн. — И это меня, барон, беспокоит больше, чем сто восемьдесят человек. Кресвел — дурак, но дурак не бедный: ему дали денег, дали людей и дали что-то, что он везёт под рогожей и никому не показывает. У человека, который идёт брать разваленную крепость с тринадцатью пьяницами, таких телег быть не должно.

— У меня тридцать.

— У вас тридцать, — согласился Хорн. — Он этого не знает. Или знает и потому везёт две телеги.

Виталий встал и подошёл к окну. За окном лежали болота, и над ними стояла та ровная белая муть, которая тут поднималась к вечеру и не расходилась до утра.

— Сколько у меня времени?

— Если пойдёт трактом — двенадцать дней. Если срежет через приболотье — девять. — Хорн помолчал. — Он срежет.

— С чего ты взял?

— С того, что ему велели спешить. — Хорн говорил без нажима, как читают ведомость. — А ещё с того, барон, что человеку, который идёт мстить за сына, всегда кажется, что он едет слишком медленно.

Девять дней.

А неделя от усатого кончается через два.

То есть сначала меня попробуют убить тихо. И только если не выйдет — придёт Кресвел и попробует громко.

Хорошая очередь. Логичная. Как в поликлинике.

— Третье, — сказал Виталий, не оборачиваясь. — То, что мне не понравится.

— Третье вот какое. — Хорн подождал, пока он повернётся. — Вас, барон, никто не убьёт, если вы возьмёте жетон.

Тишина.

— Тот, что я вам оставил на телеге. Птица с крыльями. Он у вас, я знаю, вы его таскаете в кармане вместе с их бронзовым кругляшом и, наверное, иногда перебираете пальцами. — Хорн смотрел на него ясно и почти дружелюбно. — Возьмите его всерьёз. Не служить — я уже понял, что вы не можете, у вас там привязь. Просто станьте нашим человеком на этой дороге. Один раз в месяц письмо: кто прошёл, чей, что вёз. Больше ничего.

— И?

— И тем, кто вам грозил в трактире, скажут сверху, что барон Крорна — не их забота. — Хорн пожал плечами. — Они не станут спорить, барон. Они деловые люди. Им скажут «этого не трогать» — они не тронут и ещё извинятся, и жёрнов вам, может, второй привезут. Ваша неделя перестанет существовать. Ножа в ужине не будет. Спать будете как ребёнок.

Виталий стоял и слушал, и слушал он очень внимательно, потому что предложение было хорошее.

Вот в чём была беда. Оно было по-настоящему хорошее.

Он не просит меня открыть ворота. Он не просит предать Геллерта в бою. Он просит писать письма про телеги — про те самые телеги, которые я и так считаю и записываю, и про которые я уже написал маркграфу сам, своей рукой, через Викеля.

Я уже делаю ровно это. Разница только в том, кому идёт бумага.

И за это с меня снимут смерть.

Он поймал себя на том, что стоит и молчит слишком долго, и что Хорн это видит, и что Хорн специально не мешает.

— Красиво, — сказал Виталий.

— Я стараюсь.

— Ты подождал, пока меня приговорят, а потом приехал предложить жизнь.

— Не я приговаривал, барон. — Хорн даже не обиделся. — Я вообще ничего не делал. Я просто был рядом, когда вам стало нужно. Это не подлость, это ремесло. Подлость — это когда я бы их к вам подослал сам. Такое тоже умеют, но я так не работаю, мне потом с людьми разговаривать.

— А если я скажу «нет»?

— Тогда я уеду, — сказал Хорн, — а уговор про Кресвела всё равно останется в силе, потому что он не про вас, а про дорогу. И вы будете девять дней ждать войско и одновременно смотреть, что вам подали на ужин. Если не умрете раньше. — Он развёл руками. — Я вам, барон, не враг. Я вам просто очень выгодный.

Виталий сел обратно.

Он думал недолго. Считать он умел, а тут и считать было нечего — счёт сходился в одну сторону, и именно поэтому.

— Нет, — сказал он.

Хорн поднял брови. Впервые за оба разговора — по-настоящему.

— Причину скажете?

— Скажу. — Виталий положил ладони на стол. — Ты просишь письмо раз в месяц. Я напишу первое, и это будет правда: столько-то телег, оттуда, туда. Второе тоже будет правда. А на третье ты попросишь уточнить, и на четвёртое — посмотреть, и однажды ты попросишь чего-то, чего мне не захочется, и напомнишь, что я уже пишу восемь месяцев. И я не смогу сказать «нет», потому что «нет» надо говорить в первый раз. Второго первого раза не бывает.

— Ишь, — сказал Хорн негромко.

— И ещё. — Виталий смотрел на него. — Ты сейчас продаёшь мне мою же жизнь. Она у меня и так есть. Мне не нравится покупать своё.

Хорн помолчал.

Потом кивнул — коротко, деловито, без всякого разочарования, как кивают, вычёркивая строку и переходя к следующей.

— Ладно, — сказал он. — Жетон оставьте всё равно. Он вам ничего не стоит.

— Он мне стоит того, что я его ношу.

— Вот и носите. — Хорн поднялся и стал натягивать перчатки. — Ещё одно, барон, безо всякой платы. Просто чтоб вы знали, потому что вам всё равно скажут, только позже и хуже.

— Ну.

— Архимаг Воренна уехал из Солдара. — Хорн разгладил кожу на пальцах. — Недели полторы как. На север, надолго, ищет что-то в старых бумагах. Оставил вместо себя магистра, добродушную женщину.

Он посмотрел на Виталия.

— Вам это, наверное, ничего не говорит.

Мне это ничего не говорит.

— Ничего, — сказал Виталий.

— Ну вот и хорошо, — сказал Хорн. — Всего доброго.

Он вышел, и во дворе было слышно, как он берёт коня, и как копыта стучат по камню, и как открывают ворота.

Виталий постоял у окна.

Потом сел, вытащил из кармана оба жетона и положил их перед собой на стол — тёмный с птицей и гладкий бронзовый.

Девять дней до Кресвела. Два — до конца недели.

Тридцать человек, четверо стариков, Викель, пятеро друидов и кошка.

И две телеги под рогожей, про которые не знает даже тот, кто знает всё.

Он сгрёб жетоны обратно в карман и пошёл вниз, во двор, где Радим с двумя мужиками уже второй день ковырялся у перемычки, приколачивая к заслонке скобу.

Ладно.

Работать.