Виталий

Крорн переставал быть дырой.

Маг из Карвеста, которого бандиты прислал по уговору, уложился ровно в неделю. Семь дней. Бюрократия от магии: отсидел срок — будь добр.

За ним в оба глаза смотрели Викель и Радим. Маг оказался мужиком за сорок, с лысиной на затылке и плотной, наполовину седой щетиной. Сними с него пыльную мантию — не отличишь от обычного прораба.

Он молчал. Говорил только с подсобниками, и то коротко, по-рабочему: «Тащи», «Лей», «Отойди». Ел за троих, спал на соломе во дворе. В перерывах стоял у пролома, чесал щетину и прикидывал что-то, щурясь на камень.

Мужики таскали ему булыжник. Маг не тесал его зубилом. Прикладывал ладонь — и камень шелушился, принимая нужную форму. Укладывал плиты вплотную, одну к одной. Щели потом заливали мутной жижей из бочек. Виталий не знал, из чего она, но пахло так, что сводило скулы.

Протоцемент. Воняет как бомжацкий притон.

На седьмой день маг вытер руки о мантию, поклонился и ушел. Радим потом докладывал, что мужики видели: маг напрямик двинул по дороге обратно в Карвест.

Стена получилась — загляденье. Ни швов, ни разницы в цвете. Сплошной серый монолит, будто так и стоял с начала времен.

Хорошая работа.

Но Виталий, глядя на эту идеальную кладку, чувствовал лёгкую тревогу.

Насколько она качественна? И главное — не заложил ли карвестский гость в ней тихую уязвимость? Кусок стены, который рухнет в нужный момент, стоит по нему ударить тараном?

Маг из Карвеста. А Карвесту Крорн в его нынешнем виде, может, и не нужен.

Над башней висело знамя.

Освен привёз его, как обещал, и Виталий поднял его сам, в первое же утро, когда стена встала. Синее полотнище, а на нём — человек, падающий с неба головой вниз, руки в стороны. Мужики, поднявшие головы, рассматривали, утвердительно кивали. Викель, стоя рядом, ухмылялся пожевывая вечную жвачку. Так же Освен привез подарки: несколько ярких нарядов для барона, кожаный кошель и сундук с врезанным замком.

Хороший маркетинг, завалил подарками, чтобы все видели какие чудесные товары он делает. Да только я не бываю там где это оценили бы.

Падающий человек. Гениально, Виталий. Из всех гербов, которые ты мог себе придумать, ты выбрал единственный, который честно рассказывает всем, как именно ты сюда попал. Голым, вниз головой, без предупреждения. Геральдика правды.

Деревня, что удивительно, быстро ожила.

Радим оказался прав насчёт лебёдки. Они собрали её из того, что было, — два бревна, блок, верёвка, — и в первый же день эта дура подняла на насыпь камень, который до того двадцать спин таскали полдня. Мужики смотрели на неё, как на чудо, потом перестали смотреть и начали работать. Первая перемычка на ручье встала за неделю. Вода, которая раньше стояла в низине и гнила, ушла, куда её послали, и на освободившемся клине уже что-то сажали — поздно для урожая, но люди сажали не ради урожая. Люди сажали, потому что впервые за пятнадцать лет им сказали: излишек — ваш. И они хотели проверить, не соврал ли барон.

Новый жёрнов всё-таки привезли — на мощной телеге, парой волов, «он, зараза, тяжёлый», как и было обещано. Его ставили полдня, матерясь и споря, и когда мельница застучала на целом камне, ровно и глубоко, во дворе собралась половина деревни — просто послушать. Мука пошла белее и быстрее, и Радим, слушая перестук, сказал негромко, ни к кому: «Вот теперь жить будем». Виталий сделал вид, что не слышал. Ему почему-то было неловко — похвалили-то мельницу, а прозвучало как про него.

А потом сыграли свадьбу.

Он про неё узнал последним. Какой-то парень из деревни брал какую-то девку с того берега ручья, и это оказалось целое событие: варили брагу, резали кабана, пели допоздна, и наутро к нему в башню пришёл Радим с дощечкой и положил на стол горсть медной мелочи.

— Это что?

— Налог на женитьбу, господин. — Радим поправился, привыкая. — За свадьбу платят господину, так заведено.

Виталий посмотрел на медяки. Их было немного — вся горсть тянула на пару кружек пива в приличном месте.

— Не надо, — сказал он. — Пусть себе оставят. Живут молодые, куда я эти гроши.

Радим не убрал руку.

— Возьмите, господин, — сказал он тихо и твёрдо. — Даже с кривой елды капля — и та в дело! Вы возьмёте — значит, вы им господин, а свадьба — по закону, при господине. Не возьмёте — значит, тут снова нет никого, кто берёт, а там, где никто не берёт, скоро всякий берёт что хочет. — Он подвинул медяки ближе. — Порядок, господин. Он не в том, чтоб много. Он в том, чтоб всегда одинаково.

Ну как тебе откажешь старый хохмач.

Виталий сгрёб медь со стола.

— Ладно. Записывай.

— Уже записал, — сказал Радим и показал новую закорючку углём на дощечке.

Раз, под конец второй недели, они устроили торг.

Это тоже была идея Радима — вернее, идея Виталия, которую Радим одобрил и присвоил, что Виталия вполне устраивало. Расчистили площадку под стеной, объявили день, поставили пошлину для торговцев самую малую, почти смешную. Приехало немного: пара телег из окрестных дворов, один настоящий купец с солью и железным товаром, две бабы с холстом. Торговали полдня, разъехались к вечеру. Виталий стоял, смотрел на это жидкое подобие рынка и чувствовал себя глупо.

— Мало, — сказал он Радиму.

— Мало, — согласился старик безмятежно. — В первый раз всегда мало. А слух, господин, ходит быстрее телеги. Один сегодня приехал, дома расскажет, что тут берут по-божески и не грабят на дороге, — на другой раз приедет пятеро. Дайте срок. Будет у вас торг, господин. Настоящий. Тут место такое: хочешь не хочешь, а все мимо ходят. Где ходят — там и торгуют, надо только не резать проходящего. — Он покосился на Виталия. — Вы не режьте, господин. И будет вам торг.

Гурта Виталий отпустил на десятый день. Проверил, что мог, — сходилось; вывел за ворота, отдал меч, коня и три дня форы, как обещал. Старик не поблагодарил. Постоял, посмотрел на залатанную стену, на знамя, покачал головой, словно увидел что-то смешное и грустное разом, и ушёл в сторону болот, туда, где за туманом лежала чужая страна и жила его дочь с внуками. Виталий надеялся больше его не увидеть.

И слава богу. Хватит с меня умных стариков, объясняющих, что я ничего не понимаю. Мне и Радима хватает.

От Геллерта не было ни слова.

Вот это Виталию не нравилось.

Викель написал ему всё — под диктовку, ровным писарским почерком: гать, телеги, руду из Карвеста сверх нормы, холодное железо с клеймом, банду, кастеляна с семьёй в Балетори, двадцать восемь полос, которые Виталий отпустил. Письмо ушло с надёжным человеком две недели назад. И — тишина. Ни выговора, ни приказа, ни «молодец», ни «ты дурак». Ничего.

Либо не дошло. Либо дошло, и маркграф думает. Либо дошло, и маркграфу сейчас сильно не до меня. Все три варианта мне не нравятся.

Он гнал эту мысль. У него было чем занять голову.

Потому что был ещё один непорядок — тихий, свой, о котором он не мог рассказать никому, потому что рассказывать было нечего.

По ночам его дёргало.

Не каждую. Через одну, через две — среди сна что-то тянуло за грудину, изнутри, и он просыпался с колотящимся сердцем, а по руке от локтя ползла железная чешуя — сама, без причины, без врага. Он выходил во двор, обходил караулы, стоял, задрав голову к болотной темноте, и ждал, когда отпустит. Отпускало. Железо сползало обратно, оставляя кожу стылой. Тянуло всегда с одной стороны — за леса, за тракты, туда, куда уходила та нитка, о которой он старался не думать днём.

Римма. Что там у тебя.

Он не знал. И это было хуже всего — не знать, и чувствовать, что оно с каждой ночью хуже.

* * *

Радим первым сказал вслух то, что Виталий уже видел сам, но не хотел называть.

— Народу вокруг прибыло, господин.

— Где?

— По дворам. — Радим стоял, мял шапку. — Я тут всех знаю, пятнадцать лет мимо хожу. А нынче в дальних деревнях чужих больше обычного. По одному, по двое. Сидят у родни, вроде пришлые, а рожи не крестьянские. Руки чистые. Спят днём. — Он помолчал. — Не наши это, господин. И не купцы. Купец на виду, а эти по углам.

Соглядатаи. Или передовые. Или и то и другое. А может старому мерещится? Хотя он обычно во всем прав, и знает об этом мире больше моего.

— Много?

— Не считал, боялся считать явно. Но прибыло. И прибывает.

— Спасибо, Радим. Примечай дальше. Тихо.

Старик кивнул и ушёл, шаркая.

А через день пришли углежоги.

Их было двое — чёрные, прокопчённые до бровей мужики, что жгли уголь в лесу на самой кромке, там, где земля Крорна упиралась в мёртвые пустоши, а за пустошами начиналось Балетори. Они пришли пешком, робея, долго топтались у ворот, прежде чем их пустили, и говорили, глядя в землю.

— Видали, господин. В лесу. Отряд.

— Чей?

— А без гербов. — Старший угольщик пошевелил чёрными пальцами. — В том и дело, что без. Идут тихо, конные, при оружии, десятка полтора. Не наши. Мы схоронились, они мимо прошли, нас не приметили. — Он сглотнул. — С той стороны шли, господин. С балеторской. И туда же ушли. Мы уж думали — сказать, не сказать. Решили сказать.

— Правильно решили. — Виталий дал им по несколько медяков, и они долго не могли поверить, что за слова платят. — Ещё увидите — придёте. И молчите про это в деревне.

Они ушли, оглядываясь, зажав в кулаках медяки.

Балетори щупает границу. Без гербов — значит, если поймают, никто не признается. Пятнадцать конных туда, пятнадцать обратно. Разведка. Смотрят, где у меня тонко. А тонко у меня везде.

* * *

Хорн приехал в среду, к полудню, и приехал открыто.

Виталий увидел его со стены — одинокий всадник на хорошей лошади, неспешный, в добротном, но неприметном платье, — и узнал сразу, хотя видел один раз, на телеге, в дне пути отсюда. Такие лица не забываются именно тем, что забываются: гладкое, вежливое, приятное и никакое.

— Пустить? — спросил Викель, оказавшийся рядом. Он тоже узнал. Рука у Викеля лежала на рукояти, спокойно, без нажима, но лежала.

— Пустить, — сказал Виталий. — Он один. И он не за тем приехал, чтоб драться.

— А за чем?

— Вот сейчас и узнаем.

Хорна впустили. Он спешился во дворе, огляделся — на знамя, на залатанную стену, на мужиков, на лебёдку, — и на его никаком лице проступило что-то вроде одобрения.

— А вы устроились, барон, — сказал он приветливо. — Честно скажу, не ждал. Ставил на то, что вы тут либо запьёте, либо сбежите. А вы стену подняли и торг завели. — Он покивал. — Похвально.

— Хорн, ты не похвалу разносить приехал, — сказал Виталий. — Говори.

— И к делу вы перешли быстро. — Хорн улыбнулся. — Хорошо.

Они говорили в башне, вдвоём, — то есть втроём, потому что Викель встал у двери и никуда не собирался. Хорн на это только глянул, усмехнулся и не возразил.

— Барон Кресвел собирает солдат, — сказал он, садясь. — Скоро выступит. И пойдёт он, барон, сюда, к вам.

Виталий не сел. Стоял у стола, смотрел на гостя.

— Кресвел, — повторил он. — Оплакал сынка и решил отомстить?

— Тот самый. Молвен Кресвел. — Хорн развёл руками. — У человека к вам, барон, личное. Кровное. Такие идут не за землёй — за головой. Но вы не думайте, что дело только в мести. Мести дали ход. Ему шепнули, приплатили, придали людей — и отпустили с поводка. Формально он идёт «взять преступника, убившего благородного», — вас то есть. По закону. А по делу — с него начинается война, и начнут её с вас, потому что вы — самый мелкий, самый новый и самый одинокий камешек в стене Торнео. Выбьют вас — стена посыплется красиво.

— Кто дал ход?

— Айронвейл. — Хорн сказал это без нажима, как говорят очевидное. — За Айронвейлом — те, кому вашего маркграфа надо стереть. Имён я называть не стану, барон, вы всё равно их пока не знаете, а знали бы — не спали бы вовсе.

Что за опасный тёмный лорд? Даже я знаю что за всем стоит Злободан.

— Дальше, — сказал Виталий.

— Дальше — карта. — Хорн подался вперёд. — Начнётся всерьёз — и Айронвейл первым делом отрежет вас от Торнео. Ему это просто: он сидит поперёк дороги, у него армия, а между вами и маркграфом — его земли. Вы окажетесь один, на отшибе, у болота. С юга, из-за болот, полезут те, кого вы уже видели, — люди из Балетори; только теперь они пойдут не с товаром, а с оружием. А что до Карвеста… — Хорн пожал плечами. — Никто не знает, чего ждёт Перони. Он сидит у моря с флотом и молчит. Может, вступится. Может, отвернётся. Может, придёт сам и заберёт всё, пока остальные грызутся. Море закрыть или открыть может он один, и он это знает, и потому не спешит.

Он замолчал. Виталий стоял и складывал это в голове — холодно, без паники.

Отрезан. С фронта — Кресвел с армией. Балетори, которое уже щупает мою границу без гербов. Сбоку — молчащий Перони. Позади — Айронвейл, который меня и отрезал. Помощи ждать неоткуда, потому что до Геллерта не докричаться, а Геллерт и сам молчит.

Крорн — пробка в горлышке. Я сижу в пробке. И меня сейчас будут выбивать с двух сторон.

— Ты мне это зачем рассказываешь? — спросил он.

— А вот это, барон, правильный вопрос. — Хорн улыбнулся шире. — Наконец-то правильный.

— Некоторым, — сказал Хорн, — невыгодно, чтоб Крорн взял Айронвейл. Совсем невыгодно. Эта дорога, это болото — не должно принадлежать графу Айронвейлу. Придёт Айронвейл, поставит тут свой гарнизон — и у важных людей будут проблемы. Нам нужно, чтоб тут сидел кто-то… удобный. — Он посмотрел на Виталия ясными глазами. — Кресвела в лоб вам скорее всего не сдержать. Мы можем встретить его там, где он не ждёт. Ударить в тыл, ночью, из тумана — и растаять. Не победить за вас. Пустить кровь, спутать, растянуть. Разменять его силу так, чтобы ваш хилый гарнизон смог выстоять.

Что ты задумал, Хорн? И зачем тебе я в этом деле? Мутит воду плетёт что-то. Такие и есть главная угроза любого фентези. Но от помощи отказываться глупо, девяносто процентов моей армии не знает ничего о войне и осадах. Включая меня.

— Из засады?

— Из засады, — согласился Хорн. — Открыто мы не встанем. Нас нет. Но из тумана покусаем крепко — если попросите. И если заплатите.

— Чем?

— Долгом. — Хорн улыбнулся. — Вы задолжаете нам. И когда-нибудь мы придём и попросим. Не денег. Услугу. Может, через год, может, через пять. И вы не сможете отказать.

Виталий стоял и думал. Думал недолго — считать он умел.

В лоб мне Кресвела не удержать. Помощи ждать неоткуда. А он предлагает разменять чужую армию на болотах руками людей, которые эти болота знают. Это не милосердие. Это расчёт. Меня спасают, чтоб сохранить удобным.

А откажусь — сдохну красиво через неделю, и эти все бедолаги которые мне служат, и на моё место сядет тот, кто не откажется.

— Согласен, — сказал он. — Только моих детей через десять лет вы не получите, если они будут. Своих людей я так же не стану предавать по вашей указке.

Хорн кивнул — деловито, как человек, который и не сомневался.

— Мудро, барон.

— Не мудро. Вынужденно. Не путай.

Хорн поднялся. И у самой двери, надевая перчатки, спросил — вскользь, будто ему и правда было любопытно:

— А вы, барон, этих людей не боитесь? Совсем? Я гляжу — сидите с ними за одним столом в трактире, торгуетесь, точно в лавке.

Виталий пожал плечами.

— А чего мне их бояться. — Он сказал это спокойнее, чем чувствовал, и, может, оттого чуть развязнее. — Меня, Хорн, не так просто убить. Меч меня не берёт. Стрела не берёт. Такой у меня, скажем так, козырь в рукаве.

Хорн задержался в дверях.

Он не усмехнулся — вот что Виталий запомнил. Он посмотрел на него внимательно, впервые за весь разговор без своей вежливой пустоты, и сказал негромко:

— Железо. Хорошо. Красиво. — Он помолчал. — А яд, барон? А удавка во сне? А голову в бочку с водой, пока не перестанете булькать? Железо-то есть, да толку от него.

Виталий молчал.

— Это ведь не деревенская пьянь, барон, — сказал Хорн, натягивая вторую перчатку. — Это люди, которые убивают за деньги. Про ваш козырь они, будьте покойны, уже знают — им положено знать. И бить вас будут не туда, где вы твёрдый. А туда, где мягкий. У всякого есть где мягко. У вас — горло, лёгкие и брюхо, как у меня и как у любого. — Он открыл дверь. — Вы, барон, поверили, что вас нельзя убить. Это первое, во что тут верят все, кого потом хоронят. Всего доброго.

И ушёл, растворившись в дороге раньше, чем скрылся за поворотом.

Викель, проводив его взглядом до ворот, сплюнул то, что жевал.

— Не верю я ему, барон.

— И я не верю.

— А про яд он верно сказал, — добавил Викель хмуро. — Я вам, между прочим, то же самое сказал бы, если б вы спросили. Вы больно уверились в своей броне. Броня — это когда бьют в лоб. А в лоб, барон, бьют дураки.

Спасибо. Оба хороши. Один пугает, второй поддакивает. И оба, зараза, правы.

Он не думал об этом раньше. Ни разу. С той минуты, как впервые почувствовал под кожей железо, он носил в себе тихую, тёплую уверенность: меня не убьют, я непробиваемый, я тут заговорённый. Он строил на этой уверенности всё — как ходил, как говорил, как не боялся. А оказалось, что уверенность — с дырой. С тремя дырами. Горло, лёгкие, брюхо.

Ну вот. А так хорошо себя чувствовал.