Виталий

В комнате Виталия уже стемнело. Единственная свеча на грубом столе догорала неровно, роняя капли воска на блюдце подсвечника, и выхватывала из полумрака только половину комнаты — широкую кровать у стены, кувшин с водой да ворох его вещей, сваленных на табурет. За окном стоял тягучий, без единого огня, вечер.

Лина сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрела, как Виталий возится, скидывая верх одежды. Смотрела молча, долго, тем прямым немигающим взглядом, к которому он уже успел привыкнуть.

— Ты куда это? — спросила она, не поворачивая головы.

— Бренн зовёт. Немножко подраться.

Лина медленно повернула голову. Брови сошлись.

— Что случилось? Зачем?

— Не насмерть.

Лина нахмурилась сильнее — не испуганно, скорее озадаченно. Подтянула колени ближе, упёрла в них подбородок.

— В чём тогда смысл? Бить друг друга, если не убивать. У нас так только мужики в деревнях, и то нет-нет да и порубят друг друга топорами, захмелев.

Действительно. Как ей объяснить спорт, если у них тут либо охота, либо война, либо казнь. Никакого промежутка, где мужики просто мутузят друг друга ради удовольствия и уважухи, а потом жмут руки и идут пить пиво. Тут либо всерьёз, либо никак.

— Выпустить пар, — сказал он, затягивая ремень на штанах. — Силой помериться. Не рискуя жизнью. У нас это спортом называется. Дерёшься по правилам, кто кого положит, тот и молодец. И никто не помер.

Лина обдумала это, покатала где-то у себя внутри — и, судя по лицу, так до конца и не поверила.

— Странные вы там, в своём мире, — сказала она наконец. — Бить, но не до смерти. Всё у вас наполовину.

— Есть такое, — согласился Виталий. — Наполовину и по правилам.

— По правилам, — повторила она с непонятной усмешкой и качнула ногой в воздухе. — У нас правила одни. Кто сильнее, тот и прав. А кто прав, тот и живой. Просто.

Он не нашёлся, что ответить. В её словах была та ровная, спокойная жестокость, с которой здесь, кажется, рождались, — не злая, просто такая, как есть, как снег зимой и грязь весной.

Она пожала плечами — не убеждённая, но и не спорящая дальше, — и снова отвернулась к окну, к своей черноте.

— Иди. Только не умри там без причины.

— Постараюсь.

Он подхватил со скамьи кольчугу — тяжёлую, холодную, ту самую, Бреннову, — перекинул через плечо и вышел, оставив Лину сидеть на подоконнике наедине с догорающей свечой.

Тренировочный зал встретил его запахом пота, старого дерева и металлической стружки — здесь явно точили оружие постоянно, судя по серому слою пыли, осевшему вдоль стен. Пол был истёрт до блеска, доски посветлели там, где годами топтались ноги, а по углам стояли стойки с деревянными мечами, палками и щитами, обмотанными потемневшей кожей. Пара факелов чадила на стенах, и тени от них ходили по полу, как живые.

Бренн стоял посередине, скрестив руки. Рядом с ним, привалившись к стойке с деревянными мечами, стоял Викель — жевал что-то за щекой и разглядывал Виталия с ленивым любопытством.

— Викель или я, барон, кого в соперники выбираешь?

— Викель.

Виталий бросил кольчугу на пол у стены — в ней было не подраться, тяжесть только мешала бы, — подошёл к стойке, взял деревянный меч и щит. Встал в центр круга.

— Готов? — спросил Бренн.

— Да.

— Викель начнёт слабо, — объяснял правила Бренн. — Затем начнёт ускоряться и атаковать сильнее. Покажи всё, что умеешь. В этом поединке можешь сдаться — это тренировка, здесь это допустимо.

Ага, уже сдаюсь. Сейчас познакомлю Викеля с боевым самбо.

Викель наконец оттолкнулся от стойки, взял деревянный меч, покрутил в руке — привычно, легко, так, что дерево свистнуло в воздухе. Крутанул восьмёрку, рассёк воздух перед собой несколько раз, устрашая соперника. Показуха, конечно, но за показухой чувствовалась рука, которая делала это тысячи раз.

По залу прошёл лёгкий сквозняк, и кожа тут же покрылась мурашками — не от холода, от знакомого, почти забытого зуда перед схваткой.

Викель хмыкнул, глянув на его мощные плечи, на широкую спину, мускулистую грудь и отчётливые бицепсы, но ничего не сказал. Одет он был не в латы, даже не в кольчугу. Обычная стёганая броня и тонкая шапочка на голове. Повёл плечами, устраиваясь в ней, и взял стойку. Правая нога назад, меч на уровне груди.

— Начали, — сказал Бренн.

Первые секунды прошли осторожно — оба кружили, прощупывая дистанцию. Викель двигался мягко, на носках, чуть покачивая мечом, глаза из ленивых стали цепкими, внимательными. Виталий искал свою стойку, примерялся к движениям Викеля, чуть присев, — ждал, читал.

Потом Викель ударил.

Быстро. Слишком быстро для человека его роста — палка мелькнула сбоку, размазалась в воздухе, Виталий увернулся, с трудом. Со следующим он не успел уйти полностью — поймал по рёбрам, и дыхание сбилось коротким хриплым вдохом. По боку разлилась горячая, тупая боль, отдалась в лопатку.

Сука, больно. Реально больно, а это ещё деревяшка. Мне нужна такая же курточка, как у него.

Викель не останавливался — продолжал давить, менял траектории, бил то сверху, то с уровня бедра, каждый раз чуть иначе, так что предугадать следующий удар не получалось. Дерево свистело у самого лица, у ключицы, у колена. Виталий отступал, блокировал щитом, когда получалось, ловил боковые удары локтями, уводил корпус — техника защиты у самбиста была наработана годами, но против оружия она работала плохо. Слишком длинный у противника рычаг. Слишком много боли за каждую ошибку.

Он профи. Реальный профи, а не деревенский вояка. На настоящих мечах он меня порубит на салат через минуту.

Он принял решение раньше, чем додумал его до конца, — тело среагировало быстрее головы, как бывало на ковре тысячу раз.

Раз не выходит по его правилам — навяжем свои.

Бросил щит и меч в стороны. Уклон, шаг вперёд, вход в ноги.

Викель не ждал такого — замешкался на долю секунды, меч ушёл в пустой замах над спиной Виталия, — и этой доли хватило. Виталий поймал его за бедро, поддел плечом под центр тяжести, дёрнул вниз и на себя, впечатал в пол — жёстко, всем весом, с тем самым сочным звуком, с каким падает любое тело, привыкшее к мечу или к борьбе. Доски ухнули.

Дальше пошла родная территория. Виталий забарывал его по-настоящему — навалился сверху, коленом придавил бедро, чтобы не крутанулся, перекатом ушёл на бок, перехватил руку в локтевом сгибе и потянул на болевой, чувствуя под ладонью, как каменеют от натуги чужие мышцы. Рыцарь под ним пыхтел, дёргался, пытался вывернуться и не мог. Меч Викель выронил ещё в падении и теперь просто хватал воздух и колотил свободной рукой по ногам Виталия. Но не сдавался.

Виталию это не понравилось.

Воздух вокруг него дрогнул и пошёл рябью, как над раскалённым асфальтом, — и в следующую секунду Виталия отбросило в сторону. Он покатился по полу, приложился плечом, вскочил — оглушённый скорее удивлением, чем ударом.

Ах ты ж. Магия. Я и забыл, что тут так можно. Сучка, понял, что проигрывает.

Викель вскочил тоже, отбросил ногой откатившийся деревянный меч в сторону — тот со стуком поехал по доскам, — и в его ладонях начал разгораться огонь. Два шара, ярко-оранжевых, с потрескивающими краями, шипящих, как масло на сковороде. В зале сразу стало жарче, и на лбу у Виталия выступила испарина, не имевшая никакого отношения к драке. Шары были мелкие, но пугающе горячие.

— Бренн! — заорал Виталий, отступая, разводя руки в стороны. — Останови его, он ебанулся?!

Бренн молчал. Стоял у стены, скрестив руки, и на его лице не было ни тревоги, ни удивления — только напряжённое ожидание.

Первый шар полетел.

Виталий увернулся, ушёл в сторону перекатом, чувствуя жар в сантиметрах от плеча — кожу обдало так, что волоски на руке скрутились, — и понял, что второй шар уже летит следом, а отступать некуда: зал был не бесконечный, за спиной вырастала стена.

Он рванулся к скамье, где оставил кольчугу… не оставил. Кольчуга лежала у стены, там, где он её бросил перед боем. Виталий метнулся туда, схватил её и выставил перед собой, как щит, обеими руками.

Шар врезался в металл с глухим хлопком, рассыпался снопом искр. Кольчуга дёрнулась в руках от удара, толкнула его в грудь жаром — но выдержала.

Держит. Кольчужка-то, значит, реально работает.

Викель зарычал — злой, раздражённый тем, что первая попытка не удалась, — и выхватил откуда-то сзади нож. Не деревянный. Настоящая сталь блеснула тускло в свете факелов.

Он бросился вперёд с криком, занося клинок сверху, — и в этом крике уже не было ни игры, ни тренировки, только злость.

Виталий выставил блок предплечьем — рефлекс, тот самый, что срабатывал уже дважды раньше. По коже прокатилась знакомая волна — короткая, ледяная, а потом обжигающе-твёрдая.

Клинок он встретил ладонью — и сталь застыла. Металл затрещал, посинел у острия, начал плавиться прямо в воздухе, стекая каплями на руку, шипя и дымя. Кожа Виталия осталась чистой, ни царапины, ни красной полосы.

На адреналине, не думая, он всадил снизу вверх кулак — коротко, жёстко, от бедра — прямо в солнечное сплетение Викеля.

Рыцаря подбросило. Он пролетел на полметра назад, рухнул на спину, хватая ртом воздух, — нож, точнее, то, что от него осталось, вылетел из руки и звякнул о пол бесформенным оплавленным куском.

В зале стало тихо. Только хриплое дыхание Виталия, потрескивание факелов да слабые всхлипы Викеля, который лежал, поджав колени, и никак не мог вдохнуть.

Бренн двинулся от стены и хотел что-то сказать. Виталий вскинул руки в боевую стойку и начал раскачиваться из стороны в сторону. Бренн примирительно вытянул руки и что-то говорил. Спустя секунду адреналин отпустил, слух вернулся, и Виталий различил, что говорит Бренн.

— Хорошо. Остынь, парень. Тренировка, помнишь?

— Остынь?! — Виталий почти кричал, тяжело дыша, всё ещё на взводе, кулаки сжаты, костяшки побелели. — Он в меня огненными шарами кидался! Ножом ткнул! Это, блядь, тренировка называется у вас?!

— Это была проверка, — сказал Бренн спокойно, будто речь шла о погоде. — По указанию архимага. Нужно было проверить, включится ли твоя защита при смертельном страхе. Не просто при угрозе — при настоящем, когда тело верит, что сейчас умрёт.

Виталий уставился на него, дыхание постепенно выравнивалось, а вместе с ним приходило осознание — холодное, неприятное. Кулаки разжались. Руки опустились.

— То есть вы специально устроили мне это? — проговорил он медленно. — Специально стравили с этим поджигателем, чтобы посмотреть, сдохну я или нет?

— Специально, — подтвердил Бренн без тени раскаяния. — И, судя по всему, сработало. Викель хороший маг и умеет останавливаться. Если бы защита не включилась, он бы отвёл огонь. Нож — в последнюю секунду в плечо, не в сердце. Ты не был в такой опасности, как тебе казалось.

— Мне казалось нормально так, — огрызнулся Виталий.

Конченые уёбки. Все конченые уёбки, начиная с архимага и заканчивая этим ряженым пиротехником.

— Да вы петушки! А если бы я его как вчера того бороненка? — выпалил он вслух, оборачиваясь на Викеля, который уже кое-как сел на полу, всё ещё держась одной рукой за живот, но с лицом, на котором сквозь гримасу боли проступало что-то похожее на восторг.

Викель не понял ни слова — но интонацию оценил вполне.

— Силён, барон-приблуда, — просипел он, всё ещё хватая ртом воздух и растирая грудину. — Реально железный. Я давно так под дых не получал, а у него, гляди, рука даже не поцарапалась.

Виталий посмотрел на свою руку — целую, невредимую, обычную, — потом на лужицу застывшего серого металла на полу, всё, что осталось от стального ножа. По спине пробежал запоздалый холодок.

Он наклонился, поднял кольчугу с пола, чтобы вернуть Бренну, и замер.

Потемневшие звенья, которые должны были блокировать магию, исчезли, оставив прорехи в броне. Кольчуга стала простой железной рубахой, потеряв тот тусклый металлический блеск, каким отливала вся остальная броня.

— Смотри, — сказал он, суя кольчугу Бренну чуть ли не в лицо. — Что твой тест сделал с твоей же кольчугой. Я принёс её целую.

Бренн взял кольчугу, провёл по ней рукой, и его лицо на мгновение изменилось. Недоумение, быстро спрятанное за привычной невозмутимостью, — но Виталий успел заметить.

— Оу, — сказал он тихо. — Это странно.

— Странно, — повторил Виталий с нажимом. — Не сгорели, просто исчезли, будто их украли.

— Ладно. — Бренн свернул кольчугу, убрал под мышку и спрятал вопрос вместе с ней.

— Хороший бой, барон! — Бренн пожал Виталию руку. Подхватил Викеля под плечо, поднимая на ноги.

— Приду в себя — может, ещё станцуем? — спросил скрюченный Викель.

Бренн развернулся и пошёл к выходу, унося повреждённую вещь с собой.

Двор встретил Виталия прохладным ночным воздухом, звёздами, рассыпанными по чёрному небу гуще, чем он когда-либо видел в Кирове, — там небо всегда подсвечивало заводскими огнями, оранжевым маревом на горизонте, а тут ничего не мешало, и звёзд было столько, что кружилась голова, если задрать её надолго. Виднелись даже туманности или рукава галактик. Пока шёл к себе, он запнулся несколько раз, потому что не отводил взгляда от ночного неба.

Лина ждала у выхода, руки за спиной, пальцы собраны в замок. Стоит, покачивается, время от времени пиная траву босой ногой.

— Живой, — сказала она, оглядев его с ног до головы.

— Живой, — подтвердил он и потрогал бок, куда прилетело в самом начале. Синяк будет знатный. Но синяк — это ерунда, синяк — это по-честному.

Она пошла рядом, не спрашивая подробностей, и он тоже не торопился рассказывать — злость постепенно уходила, растворяясь в прохладе и тишине, оставляя после себя ровную, почти умиротворённую пустоту. Так бывало и раньше, после тяжёлых спаррингов: сначала трясёт, а потом накрывает этой ровной, чистой пустотой, когда ни о чём не думается и хорошо.

Он посмотрел на свои руки — целые, обычные на вид, ничем не отличающиеся от рук любого другого человека. И всё же расплавившие сталь.

А магия-то, в натуре, прикольная. Я реально непробиваемый.

Он усмехнулся своим мыслям, и Лина, покосившись на него, тоже улыбнулась — коротко, одними уголками губ, но искренне.

Они пошли дальше, под звёздами, вдоль тёмной стены, не торопясь возвращаться. Где-то заржала лошадь, звякнула цепь у колодца, потом снова стало тихо.

— Я уезжаю, — сказала Лина. Сказала просто так, между шагами, глядя перед собой. — Сейчас.

Виталий сбавил шаг. Слова дошли не сразу — как удар Викеля по рёбрам: сначала звук, потом боль.

— Уже?

— Да. — Она пожала плечами, всё так же не глядя на него. — Марра со старейшинами готовятся в дорогу. Нам пора.

— А ты… — Он хотел спросить, надолго ли, но по её лицу понял, что вопрос дурацкий, и переформулировал: — А зачем? Что тебе там?

— Там мой дом. Там у меня дела и заботы, — сказала она коротко, тем тоном, каким закрывают тему. И, помолчав, добавила чуть мягче: — Так надо. У каждого свой путь, барон. Твой — в Крорн. Мой — в Эшкорн. Если бы могла, я бы осталась с тобой дольше.

Барон. Раньше она его так не называла — только по имени или вообще никак. От этого слова вдруг стало холоднее, чем от ночного воздуха.

Вот тебе и выпустил пар.

Он молчал, не зная, что тут говорят в таких случаях. В его мире было проще — обменялись номерами, «созвонимся», и разошлись, зная, что, скорее всего, не созвонятся, но хоть слова есть. А тут ни номеров, ни «созвонимся». Уехала — и всё. Мир большой, дорог мало, письма идут месяцами, если вообще доходят.

— Понятно, — сказал он наконец. — Жаль. Ты нормальная. С тобой не скучно.

Лина фыркнула — то ли от неожиданности, то ли от того, каким корявым вышло у него это признание.

— «Нормальная», — повторила она, качая головой. — У вас там, видно, так девушкам и говорят.

— У нас там ещё хуже говорят, — честно сказал Виталий. — Считай, это был комплимент.

Она остановилась, повернулась к нему — прямо, всем корпусом, — и посмотрела своим этим взглядом, взвешивающим, немигающим. Долго. Потом протянула руку — не для поцелуя, как здесь принято было с дамами, а по-простому, ладонью, как равному.

— Не умри без причины, барон, — сказала она. — И с причиной тоже постарайся не умирать.

Он пожал её ладонь — узкую, но крепкую, с жёсткими мозолями, каких не бывает у изнеженных барышень.

— И ты береги себя, — сказал он. — В этом вашем Эшкорне.

Она задержала его руку на секунду дольше, чем нужно было для простого прощания, потом отпустила. Виталий поймал её и обнял — крепко, вдохнул её запах, может быть, в последний раз. Лина ответила на объятие. Потом развернулась и пошла к казармам — прямая, тонкая, растворяясь в темноте между факелами, ни разу не оглянувшись.

Виталий постоял ещё немного во дворе, задрав голову к чужому небу с чужими звёздами, и поймал себя на том, что впервые за все эти дни ему по-настоящему чего-то жаль. Ни тела, оставшегося в ванной. Ни его дома и родных. А жаль, что вот эта странная девчонка уезжает. Прямо сейчас.

Он опустил голову и медленно пошёл к своей комнате.

Нужно поспать, и всё пройдёт.