Виталий

Двор между конюшнями и казармой к вечеру опустел. Солнце уже завалилось за крепостную стену, по утоптанной земле тянулись длинные синие тени; пахло лошадьми, прелым сеном, холодным железом и тем особым запахом мужского пота, что въедается в дерево и камень и не выветривается годами. Где-то за стеной кто-то точил клинок — размеренный железный скрежет, туда-сюда, туда-сюда, будто мир тут по вечерам не отдыхал, а просто менял занятие.

Бренн нашёл его у дверей казармы, когда Виталий возвращался от конюшен — всё ещё растерянный, всё ещё пытающийся понять, что он чувствует и бросила ли его средневековая девка друид.

— Барон.

Виталий не обернулся. Голос был негромкий, ровный, из тех, что привыкли, что их слышат с первого раза, — а потому Виталий просто прошёл мимо этого звука, как мимо ветра. Бренн окликнул ещё раз, и только тогда до него дошло, что это ему. Барон. Ну да. Он же теперь барон, чёрт бы драл.

Капитан стоял, скрестив руки на груди, — широкий, обветренный, с коротко стриженной седеющей головой и тонким белым шрамом, уходившим от виска в волосы. Стоял он так, как стоят люди, полжизни проведшие в доспехе: чуть развернув плечи, перенеся вес на пятки, готовый в любую секунду или шагнуть вперёд, или принять удар. И ждал, пока Виталий подойдёт, — без спешки, но и без лишней вежливости.

— Барон, хочу принести вам извинения, — начал Бренн, и Виталий открыл рот спросить, за что, но капитан коротким жестом попросил не перебивать.

— Я был против того, чтобы маркграф Торнео пожаловал вам титул рыцаря. — Он говорил медленно, тяжело, каждое слово вытёсывал отдельно и клал перед собой. — Рыцарство — это не просто титул. Это долг каждого мужчины перед честью, государством и собой. А вы не произвели на меня впечатления воина. Несмотря на победу в трёх пусть малых, но битвах. Вы не владеете ни мечом, ни луком, ни любым другим оружием. Вы даже в седле сидите хуже служанки.

Виталий слушал и думал, что за такое в его мире можно было бы и в глаз получить, но лицо держал ровным. Мужик, в общем-то, всё по делу говорил. Обидно, но по делу.

— Я был против, чтобы гордый титул рыцаря достался такому человеку, — закончил Бренн и впервые за весь разговор дрогнул: не лицом, а где-то внутри, будто переступил через что-то. — Но теперь я думаю иначе.

— Благодарю, сир Бренн. — Виталий помолчал и всё-таки спросил, потому что не понимал: — А что вас заставило передумать?

— Ваша дуэль. — Капитан произнёс это так, словно снова стоял там, во вчерашнем вечере. — Поистине яркое зрелище. Вы победили честно и достойно. Вы защитили честь леди Риммы прежде, чем самые умелые и смелые мужи этих земель успели хотя бы подумать. — Он сглотнул, и по горлу под седой щетиной прокатился кадык. Виталий тоже вспомнил — хруст под кулаком, тяжёлый и мокрый, как треснувшая скорлупа, — и отогнал воспоминание подальше. — Я хотел предложить вам одно испытание. Если пожелаете. Если пройдёте — узнаем о ваших талантах немногим больше, чем ничего.

— Что за испытание? — Виталию стало интересно и странно разом: с чего вдруг Бренн извиняется и предлагает что-то наедине, в пустеющем дворе, без свидетелей. Не похож он был на человека, который делает такое из симпатии.

— Выберите соперника. Викеля, Дарика, меня. Кого пожелаете — и выйдем в круг. Не насмерть, оружие тренировочное. — Он кивнул в сторону казармы, где вдоль стены под навесом висели затупленные деревянные мечи и палки, обмотанные потемневшей кожей. — Покажете вашу технику. Если наше оружие вам не подходит — скажите, каким владеют в вашем мире. Или деритесь руками, как вчера.

— Хорошо. Это мне нравится, — сказал Виталий, и внутри впервые за день что-то радостно шевельнулось. — Подерусь с удовольствием. Заодно верну вам кольчугу. Спасибо за неё, кстати. — Кольчуга до сих пор лежала у него в комнате, тяжёлая, холодная и бесполезная — какой от неё толк, когда у тебя своё железо под кожей. — Но прежде мне нужно повидать архимага. Найду вас позже, сир Бренн.

Капитан кивнул, развернулся и ушёл — прямой, ровный, унося с собой запах кожи и оружейного масла. Виталий проводил его взглядом и поймал себя на том, что улыбается. Драка без риска сдохнуть — пожалуй, единственное развлечение, которое этот мир пока предложил ему без подвоха. Заодно проверит, на что способен против настоящего рыцаря, когда железо не включается и работать приходится самому.

Архимаг Коррин принимал в широкой библиотеке — заставленной книгами до потолка, с одним высоким окном, из которого падал столб пыльного света прямо на стол. Пыль в этом столбе висела недвижно, будто время в комнате шло медленнее, чем снаружи; пахло старой кожей, воском, отсыревшей бумагой и чем-то ещё — сухим, травяным, вроде растёртого между пальцев чабреца. Полки уходили в полумрак под самый свод, и Виталий, задрав голову, не увидел, где они кончаются. Тысячи корешков, тёмных, потрескавшихся, с выцветшими буквами. Кто-то потратил на всё это не одну жизнь.

Старик сидел за столом — сухой, седой, с лицом, изрезанным морщинами так плотно, что оно казалось выточенным из старого дерева. Руки, лежавшие поверх раскрытой книги, были тонкие, в бурых пятнах, с узловатыми костяшками, но пальцы не дрожали.

Первой к нему зашла Римма. Виталий ждал за дверью, слышал только приглушённые голоса за толстой створкой, ни слова разобрать не мог, как ни прислушивался. Устав стоять, опустился на корточки, оперся спиной о холодную стену и стал считать трещины в каменной кладке напротив. Досчитал до двадцати с чем-то, когда дверь открылась.

Римма вышла бледная, сильнее прежнего, с лицом, на котором застыло что-то похожее на потрясение. Взгляд её скользнул по Виталию и тут же ушёл в сторону, будто она не могла сейчас смотреть ему в глаза.

— Что он сказал? — Виталий поднялся, но она уже прошла мимо, к дверям коридора, ничего не ответив, только качнула головой: не сейчас, потом.

Что-то потянуло его следом — коротко, глухо, где-то под рёбрами, там, где обычно ничего не тянет. Он остался стоять.

Странная штука. Она бледнеет — а меня точно за верёвку дёргают вслед. Кто она мне? Девчонка, которую и знаю-то без году неделя. А привязь своё гнёт: фамильяр, будь он неладен. Хрен разберёшь, где кончаюсь я и начинается их магия.

Ладно. Значит, потом. Видать, новости совсем плохие. А что, если я — это и есть её магия? У меня железный живот и кулак, а она так и осталась ни с чем. Наверное, поэтому и расстроена: магией-то особо не похвалишься, когда вся твоя магия — чужой мужик с крепкой кожей. Репутация упадёт ещё ниже, а ей и так при дворе несладко.

Он вошёл. Дверь за спиной закрылась мягко, отрезав коридорный шум. Коррин поднял на него глаза — светлые, слишком внимательные для такого дряхлого тела, — и от этого взгляда стало не по себе: будто старик разом увидел его насквозь и не нашёл там ничего нового.

— Садись, барон.

Виталий сел напротив, на неудобный деревянный стул. Подлокотников не было, стол стоял далеко, и куда деть руки, он не знал. Сложил их на бёдрах перед собой, как в детстве, когда мать отчитывала его за разбитые стёкла в соседней пекарне. От этой позы стало смешно и стыдно разом — взрослый вроде мужик, а сидит перед стариком, как напроказивший пацан.

— Расскажи мне про свой мир, — сказал старик без предисловий. — Коротко. Что там есть, чего нет здесь.

— Магии нет, — сказал Виталий. — Совсем. Зато есть машины, которые ездят сами, без лошадей, — железные кареты, только удобнее и быстрее. Самолёты — летают по воздуху, возят людей на другой конец света за несколько часов; большие железные птицы, по три сотни человек за раз. Огнестрел — стреляет металлом на бешеной скорости, убивает издалека, ни меча, ни лука не надо. Рабов нет. Крестьян в вашем смысле тоже: люди работают за деньги, а не потому, что родились на чужой земле. Налоги платят государству. Права у всех примерно равные. Есть штуки с ладонь размером — говоришь с человеком на другом конце земли. Есть картины, которые двигаются: покажут хоть битву, хоть море, хоть как прямо сейчас кто-то говорит в другой стране. Есть железные люди — роботы; ими управляет железная коробка по указке человека. Таскают тяжёлое, работают без устали или там, где человеку нельзя.

Он выложил это на одном дыхании и ждал удивления, недоверия — того выражения, когда у собеседника отвисает челюсть. Следил за лицом старика, ловил реакцию.

Не дождался.

— В хрониках схожие пришельцы уже упоминались, — сказал Коррин спокойно, будто речь шла о погоде. — Не часто. Раз в несколько поколений. Но сейчас — о тебе.

Значит, я не первый. Ну хоть какое-то облегчение — не самый первый идиот, свалившийся сюда с неба. Интересно, сейчас тут есть хоть кто-то из моего мира? Или пусть не из моего — из другого?

— Расскажи, что происходило с твоим телом, — продолжил старик. — Всё, что помнишь. С самого начала.

Виталий рассказал. Про нож телесного мага в харчевне, который погнулся об его кожу, не оставив царапины, — как лезвие сложилось, точно олово, и как вытянулось лицо у того, кто держал рукоять. Про вчерашнюю дуэль — как кулак стал твёрдым, будто вылит из железа, и как под ударом хрустнул череп Родерика.

Коррин слушал не перебивая, глядя куда-то в стол, только раз кивнул — коротко, сам себе, будто на месте сошлись две половины догадки.

— Твоё тело включает абсолютную защиту, когда твоей жизни или жизни Риммы грозит настоящая смерть, — сказал он наконец. — Это ясно уже сейчас. Но вот что странно…

Он замолчал, уставившись мимо Виталия в стену, — искал слова.

— Её магия — не огоньками швыряться. Это тайная, древняя, суровая и тёмная магия. Магия крови. За последние несколько сотен лет в хрониках рода Торнео не было ни одного носителя.

Магия крови. Ладно. И что это должно мне сказать?

— Простите, архимаг, — сказал Виталий, — а как её магия крови связана с тем, что я лежал в ванной, а потом свалился сюда с неба, когда она сделала свой обряд? Я становлюсь железным, она владеет магией крови — и что нам это даёт?

— Почему её магия выбрала именно тебя, барон, я сейчас не отвечу. Это мне ещё предстоит выяснить. — Старик сложил кончики пальцев вместе, и Виталий заметил, что даже в этом движении есть давняя, отработанная привычка думать руками. — Но, сдаётся мне, добра нам это не принесёт. Когда рождается такая магия, она бывает разрушительной или спасительной. Судить рано. Римме нужен покой, тренировки и поменьше нервов. Похоже, у неё сейчас период созревания силы.

Виталий сидел, пытаясь связать одно с другим — погнутый нож, железный кулак, магия крови, — и вдруг в голове начало складываться само, стремительно, точно кто-то щёлкнул тумблером. Куски, которые минуту назад лежали россыпью, поехали навстречу друг другу и встали на места с почти ощутимым щелчком.

— Погодите, — он подался вперёд так, что стул под ним скрипнул. — У нас наука доступна каждому. Со школы знаешь: в теле полно железа. В крови есть гемоглобин, он разносит кислород, и в нём как раз железо. Если у неё магия крови — она через это железо меня и цепляет. Вот почему я становлюсь железным. Не абстрактно — буквально. Через кровь, через то самое железо, что и так есть в каждом. Может, это она заряжает моё тело?

Он замолчал, слушая сам себя, и мысль показалась настолько очевидной, что стало почти смешно — как будто до него никто просто не удосужился взять и посчитать. В его мире это знал любой восьмиклассник. Здесь, похоже, — никто.

Коррин застыл. Не пошевелился, не моргнул — только смотрел на Виталия, как смотрят на человека, вдруг заговорившего на незнакомом языке. Пылинки всё так же висели в столбе света между ними. Молчание затянулось, и Виталий уже начал гадать, не сморозил ли глупость.

— Железо, — повторил старик медленно, перекатывая слово во рту, как незнакомую косточку. — В крови. У каждого человека.

— Ну да. Гемоглобин без железа кислород не носит, вот и вся наука.

Коррин потянулся к перу — рука на этот раз всё-таки дрогнула, — обмакнул его в чернильницу и начал писать, быстро, неразборчиво, точно боялся упустить мысль, пока не донёс её до бумаги. Перо царапало по листу, разбрызгивая мелкие чёрные точки, и в тишине библиотеки скрип казался неожиданно громким. Виталий смотрел, как седая голова склоняется всё ниже к столу, а по бумаге ложатся строчки, которых ему не разобрать.

Когда старик закончил и отложил перо, Виталий продолжил. Раз уж это единственный тут, кто хоть что-то понимает, глупо уходить, не выжав всё.

— Есть способ вернуть меня обратно? И что сейчас там с моим телом — умерло или время встало? Я ведь всё это не ощущаю настоящим, понимаете. И вас тоже. — Виталий решил, что старик, раз уж помянул других пришельцев, лучше прочих поймёт абсурдность его положения и не удивится такому признанию.

Старик и не удивился.

— Тот человек из хроник тоже искал ответ, — сказал Коррин. — Нашёл или нет — неизвестно. В хрониках не сказано, что с ним стало и где искать его следы. Но раз это повторяется — надо выяснить. Я займусь.

— Спасибо.

— Пока не за что.

— А магия крови — она вообще как работает? Огонь — это брось огонь. А кровь? — Виталий развёл руками. — Вытягивать кровь из врагов? Хлестать кровавыми плетьми неугодных? Или, не знаю, по запаху крови искать раненого зверя?

Коррин вскинул седые брови, удивившись разнообразию вариантов. Потом улыбнулся — впервые за разговор, — и в этой сухой короткой улыбке мелькнуло что-то живое.

— Занятный вы человек, барон. И каково же вам сейчас — сидеть тут и говорить с тем, кого сами считаете ненастоящим. Ничего не хотите добиться. Не боитесь за свою жизнь. Интересны одни лишь надобности: еда, нужник, женщины. А до прочего и дела нет.

Он сказал это без укора, скорее с любопытством естествоиспытателя над редким насекомым, — и оттого попал точнее, чем попал бы упрёком.

— Да, у нас это депрессией зовут, — попробовал пошутить Виталий. Шутка вышла так себе, но старик, кажется, оценил саму попытку.

— Скажите, а маркграф правильно делает, что гонит меня со двора? — И тут, против ожидания, вышло не праздно, а с нажимом, будто наболело. — Я ведь фамильяр его дочери. Магией, по идее, задумано, чтобы я был при ней. Я железный — значит, должен девчонку защищать. А меня — в какой-то Крорн, на болота, к чёрту на рога. Сидеть в руинах и пробовать на вкус ваше средневековье. — Он и сам не ждал, что скажет это вслух, да ещё так. — Я в этот мир свалился как её магия. А теперь выходит — магия отдельно, я отдельно, поезжай куда подальше.

Старик смотрел на него внимательно, без улыбки.

— Я поговорю с Геллертом, — сказал Коррин. — Человек он разумный, хоть и гордый. Слово, данное при всех, сдержит. Но как выкрутиться из этого — придумает.

— Благодарю, архимаг.

— Что ж, барон. — Старик опёрся ладонями о стол, показывая, что разговор окончен. — Рад знакомству и желаю удачи на новой вотчине. Будут вести — пошлю за тобой. Найдёшь меня в Солдаре. А сейчас — доброго вечера.

Виталий поднялся, кивнул и пошёл к двери, чувствуя спиной внимательный светлый взгляд, провожавший его до порога. Уже взявшись за ручку, услышал, как сзади снова заскрипело перо. Старик опять писал.

Римма ждала его в коридоре, у окна, обхватив себя руками, — той же позой, что утром за столом, только теперь в ней читалось не оцепенение, а что-то острое, готовое сорваться. За окном синели сумерки, и в стекле её отражение стояло рядом с ней — такое же тонкое и напряжённое.

— Ну как? — спросила она, едва он приблизился.

Он подошёл — и то глухое, под рёбрами, что тянуло его, вдруг улеглось, будто отпустило.

Вот же дрянь. Рядом с ней — ровно. Отойду — снова дёргает. Как собака на привязи.

Он согнал эту мысль.

— Странно, — Виталий пожал плечами. — Сказал, тело включает защиту, когда мне или тебе грозит смерть. А насчёт твоей магии… я вроде подкинул ему одну мысль, он обещал подумать, и всё такое.

Она стояла, глядя в пол, и Виталий видел, как дрожат стиснутые на локтях пальцы — мелко, безостановочно, она и сама, похоже, не замечала.

— Госпожа Римма. Что он сказал тебе?

Она подняла взгляд — и он не был спокойным. В нём стояла та особая ясность, что бывает у людей, только что услышавших про себя то, чего знать не хочется.

— Что моя магия — не игрушка, — сказала она резко, будто вытолкнула слова силой. — Что если я не возьму эмоции под контроль, магия крови сожрёт мою личность. Разрушит разум. — Голос сорвался на середине, и она на миг замолчала, словно сама испугалась сказанного. — А заодно убьёт и тебя, и всех, кто мне близок. Потому что мы связаны неразрывно. А если совсем худо — выйдет из-под контроля, и тогда пострадают люди.

— Ясно, — тихо сказал он. Сказать было особо нечего. — Ты в порядке?

— Нет. — Она резко, коротко мотнула головой. — Я ничего не понимаю. Мне паршиво вторые сутки, никто толком не объяснит, что со мной творится, а теперь ещё это.

Она замолчала, и по лицу было видно, как внутри что-то ломается — не вслух, не для чужих глаз, но Виталий уловил. Совсем девчонка ведь. Взвалили на неё всё это, а она и поплакать толком не может — при дворе, при слугах, при чужом мужике из другого мира. Держится.

— И знаешь что ещё? — сказала она, и голос вдруг зазвенел от того, что копилось, похоже, всё утро. — Я не понимаю, зачем отец ссылает тебя в этот Крорн! Нам надо быть рядом, учиться держать связь. Ты мой защитник, мой фамильяр — а он гонит тебя за тридевять земель, будто это ничего не меняет!

Вот и она о том же. Ему бы обрадоваться, что не он один считает эту ссылку дуростью. А радости не было.

— Римма, твой отец здесь главный, — сказал он как можно спокойнее. — Его слово — закон. У меня выбора нет.

Она сжала губы, будто хотела добавить что-то и передумала. Что тут скажешь — правда, и от этой правды ей только хуже.

— Я поговорю с ним ещё раз, — сказала она наконец, тише, но с той же упрямой твёрдостью, которую Виталий уже научился узнавать. — Попробую рассудить.

Римма развернулась и пошла по коридору — быстро, не оглядываясь, тем шагом, каким обычно ходит прислуга: голова опущена, плечи прямые, будто спешит по делу, которого на самом деле нет.

И чем дальше она уходила, тем отчётливее снова тянуло под рёбрами — та самая привязь, глухая и настырная. Ну конечно. Отошла — дёрнуло. Он привалился к стене и стал ждать, пока отпустит.

Ладно. По крайней мере, теперь ясно, почему у меня руки в железо превращаются. Вопрос только, что с этим делать вечером на мечах. Если угрозы жизни не будет — и железным не стану, и они просто отходят меня деревяшками по бокам. Ну и ладно, меч-то тренировочный. Синяки — не череп раскроить. Пройду в ноги, поставлю на болевой, научу местных петушков стучать ладонью по земле, когда руку выкручивает из сустава. Пусть поглядят, чем в моём мире мужики после работы развлекаются.

Он развернулся и пошёл к казарме — впервые за весь этот длинный, вязкий, ненастоящий день с чем-то похожим на удовольствие впереди.