Виталий

Дальше всё пошло быстро, и Виталий, стоя на коленях в пыли, смотрел на это, как смотрят кино с середины: понятно, что важно, непонятно почему.

Стража Торнео взяла Родерика раньше, чем люди барона успели двинуться. Их было больше — вдвое, втрое; графская сотня приехала пировать, а не воевать, и мечи у половины лежали в обозе.

Барон Кресвел рухнул на колени.

Тучный, красный, потный, он стоял на коленях в пыли перед человеком, которого час назад презирал, и говорил, захлёбываясь:

— Милость, господин маркграф! Милость! Он мальчишка, он пьян, он не соображал! — Барон обернулся, нашёл глазами Виталия и ткнул в него пальцем. — И этот не виноват! Он защищал честь вашей дочери! Он поступил как мужчина! Не наказывайте его, только не трогайте моего сына!

Виталий смотрел на него и не сразу нашёл название тому, что почувствовал.

Только что ты требовал меня убить. Теперь просишь за меня.

Обоссался за сунка своего тупого. Кем надо быть чтобы такое устроить в доме у главного человека в стране? Идиоты.

Граф Айронвейл вышел вперёд неторопливо.

— Маркграф, — сказал он мягко. — Позвольте. Ваш гнев справедлив, и я его разделяю: мой вассал воспитал сына дурно, и мне за это стыдно. Баронет виновен.

Он сделал паузу.

— Но и ваш человек виновен. Он поднял руку на дворянина. Это закон Альтериона, и он один для всех. Если мы сегодня казним одного и простим другого — завтра любой мужик в моих землях решит, что дворянина можно бить, была бы причина.

Он развёл руками.

— Обойдёмся без казни. Обе стороны погорячились.

Маркграф Торнео посмотрел на него.

— Твой вассал, — сказал он, — нанёс оскорбление моей крови. При сотне свидетелей. В моём доме, за моим столом, после моего хлеба.

Пауза.

— И ты просишь у меня милости.

Граф не ответил.

— Хорошо, — сказал маркграф. — У меня есть решение этой проблемы.

* * *

Суд собрали тут же.

Столы оттащили к стенам. Круг вытоптали ногами. По одну сторону встали люди Торнео, по другую — свита графа, и между ними, с двух сторон, стояла стража, и стояла она так, что было ясно: она не разнимать пришла.

Дворяне встали впереди. Рыцари за ними. Солдаты по краям. Слуги, конюхи, бабы с детьми — в задних рядах, у стен и на телегах, и никто их не гнал.

Пусть смотрят все.

Виталия подняли на ноги и подвели к середине. Родерика держали двое. Он уже пришёл в себя, стоял прямо, и кровь на скуле подсыхала чёрной коркой.

Маркграф Торнео вышел в круг.

— Слушайте мою волю. — Он помолчал. — Волю Геллерта Торнео, маркграфа пограничных земель Воренна.

Голос без всякого усилия дошёл до самой дальней телеги. У коновязи переступила лошадь, и этот звук услышали все.

— Баронет Родерик, сын барона Кресвела, нанёс оскорбление моей крови и моей дочери. Публично. Умышленно. Будучи гостем. — Пауза. — Это карается смертью.

Барон дёрнулся. Двое стражников положили ему руки на плечи.

— Мой человек, Виталий, поднял руку на дворянина в моём доме. Пусть и из побуждений благородных, но закон Альтериона не спрашивает о побуждениях. — Маркграф повернул голову. — Это также карается смертью.

Так. А вот это уже интересно.

Виталий стоял, смотрел на маркграфа и очень отчётливо думал о том, что этот власть имущий человек, самый худший которого он встречал.

Были бы мы в Кирове, я бы тебе всю башку отбил. Сука.

— Граф Айронвейл просит за своего вассала, — продолжал маркграф. — Он получит просимое.

Он поднял руку.

— Баронет, ты получишь право отстоять свою честь. Ту её часть, которую задел удар безродного. Но безродный не может драться с дворянином — это позор для тебя.

Он опустил руку.

— Поэтому властью маркграфа я жалую Виталия баронским титулом и даю ему в лен крепость Крорн с деревней и землями. Отныне он — барон Крорнский. Дворянин. Ровня тебе.

Двор загудел.

Виталий стоял и слушал этот гул, и в голове у него было пусто и звонко.

Он сейчас сделал меня бароном, чтобы меня можно было убить прилично?

— По праву дворянина, — сказал маркграф, — ты можешь потребовать божьего суда. Поединок. Здесь и сейчас.

Родерик поднял голову.

— Требую, — сказал он хрипло.

— Барон Крорн! Ты принимаешь вызов?

Виталий немного замешкался, он вообще не понимал как один удар до этого довёл.

— Принимаю. — ответил он не находя других вариантов.

— Слушайте условия.

Маркграф говорил медленно, чтобы услышала последняя баба на последней телеге.

— Если победит барон Крорнский — правда за ним, и удар его признаётся законным, и дело закрыто.

Пауза.

— Если победишь ты — правда за тобой. Но только в том, что касается удара. Твоя честь будет очищена.

Ещё пауза. Длиннее.

— А за слова, сказанные о моей дочери, я приговариваю тебя к смерти.

Он повернулся к своим людям и сказал буднично, тем же голосом, каким распоряжаются насчёт лошадей:

— Как только поединок закончится — если победит баронет Кресвел, тут же отрубить ему голову. Здесь. Не отводя со двора.

Двор ахнул — весь, одним единым организмом.

Виталия прошибло холодом от макушки до пяток.

Он его уже убил.

Прямо сейчас, словами. Никакой поединок ничего не изменит. Победит — казнят. Проиграет — умрёт.

Пацана просто нет. Его нет с той секунды, как он открыл рот.

А я, значит, топор.

— И последнее, — сказал маркграф Торнео. — Граф Айронвейл. За оскорбление, нанесённое моей крови вашим вассалом, и за воспитание, которое вы своим вассалам дали, вы выплатите дому Торнео пятьсот золотых.

Двор охнул второй раз за четверть часа.

Гаспар, стоявший позади с дощечкой, поднял голову так резко, что чуть её не выронил, и Виталий увидел, как у казначея беззвучно шевелятся губы.

Считает.

— Пятьсот, — повторил граф Айронвейл.

Он повторил это ровным голосом. Но что-то в нём осело — не в лице, а ниже, в плечах.

— Пятьсот. — Маркграф смотрел на него без всякого выражения. — Десять тысяч серебром.

— Это разорительно.

— Это дешевле, чем война, — сказал маркграф. — Вы приехали извиняться. Извиняйтесь.

Секунду они смотрели друг на друга.

Виталий видел, как граф Айронвейл считает. Не деньги — что-то другое. Быстро, коротко, глазами: сколько у него во дворе мечей, сколько у Торнео, что скажет корона, что скажут соседи, стоит ли сегодняшний день войны.

Не стоит.

Он это понял и я это понял, и мы поняли это одновременно.

— Дом Айронвейл согласен с решением суда. Дом Айронвейл заплатит, — сказал граф.

Он поклонился ровно настолько низко, насколько требовал протокол. Ни на дюйм ниже.

Гул по двору пошёл не сразу.

Сначала тихий, стелющийся, где-то у дальних столов, среди чужих оруженосцев. Потом ближе.

Виталий не разобрал ни слова. Он разобрал интонацию, а интонация была нехорошая.

Он оглянулся на Бренна.

Рыцарь стоял, скрестив руки, и смотрел в землю.

— Что не так? — спросил Виталий. — Он же его нагнул. Пятьсот золотых — это же много?

— Много, — согласился Бренн.

— Тогда что?

Бренн долго молчал.

— Тогда то, барон, — сказал он наконец, не поднимая глаз, — что кровь господина Торнео сегодня назвали в монете. Вслух. При сотне свидетелей.

— И?

— И теперь она стоит пятьсот золотых. — Он повернул голову. — А раньше она была бесценна, потому что за неё убивали.

Виталий открыл рот. Закрыл.

Он же не мог иначе.

Убить графа? Тут, во дворе, при сотне его людей? Это война, и Торнео её не вытянут, у них крыша течёт.

Не взять ничего? Тогда получится, что оскорбили — и ничего.

А взял деньги — и получилось, что оскорбление можно купить.

Куда ни повернись, всюду проиграл.

— Он выбрал самое дешёвое из дорогого, — сказал Бренн, будто услышал. — И к вечеру об этом будут говорить отсюда до Солдара. Что дом Торнео взял серебро за честь дочери.

Он сплюнул в пыль.

— Мальчишку прислали не зря, барон. Он своё дело сделал, даже ценой жизни.

А если он меня убьёт? Пару раз повезло — так там суматоха была, все на всех. Тут у него одна цель, и цель эта я.

Соберись, Виталя. Не время ссать.

Зассал — пропал. Тренер это в зале двадцать раз на дню повторял, и все двадцать был прав.

Барона Кресвела пустили к сыну.

Виталий стоял в двадцати шагах, у границы круга, пока Бренн затягивал на нём ремни кольчуги, и слышал каждое слово, потому что двор молчал и потому что барон не понижал голоса. Ему было уже всё равно.

— Дурак, — сказал барон.

Он держал сына за плечи и тряс, как трясут яблоню.

— Дурак, дурак. Зачем ты так? Мы должны были — показать. Показать всем, что этот род слаб, что их никто не уважает, что дочь их таскается с чернью и им нечего ответить. — Он говорил быстро, хрипло, задыхаясь. — Укусить льва, сын. Раненого льва — один раз, за морду, и отойти. Один раз! А ты полез ему в пасть.

Родерик стоял неподвижно.

— Теперь ты умрёшь, — сказал барон, и голос у него сорвался. — Так или так. Он тебя уже похоронил.

Он притянул сына к себе и обнял.

— Я люблю тебя, сын, — сказал он ему в ухо, и услышал весь двор. — Ты мой лучший сын. Ты моя гордость, ты гордость моего баронства.

Он отстранился и посмотрел ему в лицо.

— Я отомщу этим людям. Может быть, не сейчас. Может быть, я буду ждать десять лет, и они забудут. Я не забуду. — Он вытер лицо ладонью. — А ты дерись. Дерись и умри как дворянин и как мужчина. Больше мне нечего тебе оставить.

Родерик поднял голову.

Он был очень бледный, и кровь на скуле подсохла, и он смотрел на отца сухими глазами.

— Отец, — сказал он. — Я всё сделал верно.

— Что?..

— Этот безродный посмел смотреть мне в глаза. Как равный. Он посмел мне отвечать. Как равный. Он посмел меня ударить — как равный. — Родерик усмехнулся разбитым ртом. — Значит, здесь ему это позволили. Значит, здесь так можно.

Он повернул голову и посмотрел через двор — прямо на Виталия.

— Моя жизнь оборвётся сегодня, — сказал он громко. — Пусть. Но пусть все, кто здесь стоит, увидят и запомнят. Они слабы. А он — безродное отребье, которое они посадили за свой стол.

Он вздёрнул подбородок.

— Это не старый лев. Это шакал, который забился у себя во дворе.

Виталий стоял у границы круга, чувствовал, как Бренн затягивает последний ремень, и думал только одно.

Он вроде не пьяный. Он всё это делает трезвым? Их сюда прислали. Обоих. Может сам Айронвейл сказал им сделать что-то такое?

— Слушай меня и не перебивай, времени нет.

Кольчуга была тяжёлая, тёмно-серая, с матовым отливом: в стальные кольца были вплетены нити другого металла, тусклого, почти не отражающего свет.

— Что это?

— Тускник. Холодная сталь. Антимагический металл. По разному называют. Гасит чужую магию, направленную на тебя. Не всю, просто дает больше шанса выжить в драке с магом. Вещь дорогая, так что, вернёшь после боя. — Бренн говорил быстро. — От доброго удара мечом она тебя не спасёт. Но этот щенок стихийник, и она даст тебе шанс.

С удовольствием верну, лично в руки.

— Какая стихия?

А не похрену ли мне какая стихия!?

— Вода. — Бренн затянул ремень у пояса, отступил, оглядел придирчиво. — Неплохой стихийник для своего возраста. Не сильнейший. Опасный, если дашь ему разогнаться.

Кольчуга сковывала плечи и тянула вниз. Виталий покрутил корпусом, присел, шагнул — тело протестовало против самой идеи драться в этом.

— Оружие у меня есть. — Он кивнул на клинок, снятый с мертвеца на болотах: тяжёлый, простой, без изысков.

— Я заметил, — сухо сказал Бренн. — Это кинжал. Им не отобьёшь меч.

— Мне и не нужно отбивать. Мне нужно подойти.

— Подойти тебе не дадут. — Бренн подозвал одного из солдат, взял у него меч и вручил Виталию рукоятью вперёд. — Держи. Против мага дистанция — твой враг, он будет её держать, пока может. Вода бьёт издалека: режет, сбивает с ног, слепит. Но пока у тебя в руке длинное железо, он видит перед собой мечника и будет драться как мечник. Отбей два-три выпада, не более. Просто не дай себя достать.

— А потом?

— Потом бросай его и заходи вплотную. — Бренн кивнул на кинжал у пояса. — Вот это оставь. На такой дистанции он тебе всё равно не нужен, но пусть будет.

Он хлопнул его по плечу.

— В харчевне ты кинулся на убийцу и расплавил ему меч. Придумай сегодня что-нибудь такое же, иначе ты не жилец.

Виталий кивнул. Внутри, под слоем спокойствия, поднимался знакомый спортивный мандраж — тот самый, что бывает за минуту до выхода на ковёр, только в сто раз острее, потому что здесь не будет свистка.

— Бренн, — сказал он тихо. — А если я откажусь?

Рыцарь посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Тогда ты трус и скорее всего тебя казнят. Ты защищаешь честь Маркграфа. — Он поправил ему ворот кольчуги. — Выбора у тебя, парень, никогда и не было. Просто в следующий раз соглашайся быстрее.

Солнце уже сползло к крышам, и тени легли через весь двор.

Толпа стояла плотно: слуги, солдаты, свита графа, бароны с жёнами, крестьяне у стен, дети на телегах. Римма стояла у самой границы, рядом с отцом, и перед ними держали щиты двое рыцарей. Лицо у неё было белое и неподвижное.

Родерик вышел без доспехов — лёгкая куртка, лёгкий меч, изящный, дорогой, фамильный. Он двигался расслабленно, как двигаются люди, никогда не проигрывавшие ничего важного.

Виталий вышел напротив — в тяжёлой кольчуге, с чужим мечом, который держал неправильно: слишком напряжённо, слишком высоко.

Родерик оглядел его и рассмеялся — коротко, зло.

— Ты даже стоять не умеешь, — сказал он громко, для толпы. — Госпожа Торнео! Вы хоть учили своего спутника держать меч, прежде чем выпускать его во двор?

Толпа зашумела. Виталий не ответил — берёг дыхание.

Не трать силы на разговоры, трать на движение.

Первый выпад Родерик сделал показной: быстрый, издевательский, метя не в тело, а рядом. Виталий отскочил неуклюже, кольчуга потянула плечи вниз.

— Так и будешь бегать? — Родерик кружил вокруг него легко, перекидывая меч из руки в руку. — А говорили, фамильяр — грозная сила. Оказалось, мужик в чужом железе.

Второй выпад пришёл серьёзнее: клинок скользнул по кольчуге на боку, не пробил, но приложил ощутимо. Виталий пошатнулся, отступил. Толпа заулюлюкала.

Третий Родерик направил в плечо — размашисто, самоуверенно, открыто.

И тут тело сработало раньше головы.

Виталий ушёл с линии — шагнул вбок вместо того, чтобы отступить назад, — и, разворачиваясь, впечатал меч плашмя в запястье баронета.

Клинок вылетел со звоном и воткнулся в землю в двух шагах.

Толпа охнула.

Родерик замер на долю секунды. Этого хватило: Виталий крутанулся на пятке и всадил ему бэкфист в челюсть.

Баронет отлетел, упал, но быстро поднялся на одно колено, помотал головой и сплюнул кровь.

Двор молчал.

Виталий тяжело дышал. Под кольчугой катился пот, руки после одного обмена ударами стали как чужие.

Родерик поднял голову.

Что-то в его лице изменилось. Злоба ушла. Осталось холодное и очень собранное. Он вытер рот тыльной стороной ладони, размазав кровь по подбородку, и медленно встал.

— Ты пожалеешь, — сказал он.

И поднял руку в сторону колоды с водой у конюшни. Обычной поилки для лошадей.

Вода в колоде пошла рябью. Потом поднялась столбом — извиваясь, стекая, принимая на лету текучие формы: то шип, то клинок, то бесформенный дрожащий сгусток.

Толпа отступила на шаг.

Она стоит. В воздухе. Просто стоит.

Сокращай дистанцию. Сейчас.

Кинжал вышел из-за пояса тяжело — простой, снятый с мертвеца на тракте, без изысков.

Он рванул вперёд.

Опоздал.

Вода рванулась навстречу.

Первый удар пришёлся в лицо — резкая, хлёсткая пощёчина ледяной воды. Виталий отшатнулся, вскинул руку, но вода уже растеклась, обвилась вокруг головы жгутами, залепила глаза.

— Так-то лучше, — донёсся голос Родерика, весёлый, торжествующий. — Слепой пёс.

Кто-то в толпе засмеялся. Кто-то — нет.

Виталий мотал головой. Вода держалась мёртвой хваткой, стекала по лицу тонкой плёнкой, забивалась в нос и рот. Он шагнул наугад, махнул кинжалом — попал в пустоту.

— Куда ты машешь? — Голос был уже совсем рядом. — Я тут.

Вода вокруг его головы начала сжиматься.

Сначала он думал, что это ещё одно издевательство. Потом плёнка стала плотнее, залепила ноздри, забила дыхание. Он попытался вдохнуть — и не смог. Паника — чистая, звериная — рванулась из низа живота, тело замолотило руками, меч выпал, и он не заметил когда.

Сквозь мутную колышущуюся толщу он различил силуэт: Родерик подошёл вплотную и наклонился, поднимая свободной рукой с земли свой меч, не разжимая при этом водяной хватки.

Через плёнку Виталий увидел его лицо. Размытое, но узнаваемое по двум вещам: по широкой довольной усмешке человека, который уже победил и тянет удовольствие, и по рассечению на скуле.

Лёгкие горели. В глазах темнело — не от воды. От того звенящего гула, что приходит за секунды до обморока.

И в этой темноте прорвалась одна ясная мысль, холодная, как рефлекс на последней секунде схватки.

Он открыт. Правая рука с мечом, левая держит воду, корпус развёрнут, подбородок задран.

Правый. Сейчас.

Подсел. Ударил.

Он не видел, куда бьёт. Не мог видеть. Он вложил в удар всё, что осталось: вес тела от пятки через бедро, через плечо, в кулак — слепо, на одном инстинкте, вбитом в тело в зале на окраине Кирова.

Кулак врезался во что-то твёрдое.

Вода хлынула вниз разом — форма разжалась, будто отпустила добычу. Виталий рухнул на одно колено, хватая ртом воздух судорожно, жадно, ничего не видя: глаза щипало, в ушах звенело.

Толпа молчала.

Потом кто-то охнул. Потом — короткий женский визг, оборвавшийся.

Виталий сморгнул воду и тряхнул головой.

Ропот вокруг был не восхищённый. Он был испуганный.

Он посмотрел вниз.

Родерик лежал у его ног. Голова свёрнута под неестественным углом, а там, где было лицо, — кровавая маска и вмятина, слишком глубокая для человеческого кулака. Так бьёт кузнечный молот.

Виталий посмотрел на свою руку.

Кулак блеснул на солнце — тускло, металлически. Кожа на костяшках на секунду была не кожей, а полированной сталью. Блеск угасал, кожа возвращала обычный цвет, но ощущение осталось: там, глубоко под ней, что-то расплавленное и тяжёлое оседало обратно и пряталось.

Двор молчал долго.

Потом кто-то из крестьян у стены начал хлопать. Неуверенно, медленно, будто сам не понимал зачем. К нему присоединился второй. Потом ещё несколько.

Большинство молчало. Смотрели на Виталия не так, как утром, — не с презрением и не свысока. Так смотрят на то, чего боятся и от чего не могут отвести глаз.

Барон Кресвел стоял неподвижно. Лицо у него было цвета мокрой извести. Он не издал ни звука — только смотрел на тело сына, и в этом молчании было больше ярости, чем в любом крике.

Маркграф Торнео вышел в круг.

Он посмотрел на мёртвого. Потом на Виталия — мокрого и оглушённого.

Что-то дёрнулось у него в углу рта. Не улыбка. Гримаса человека, который увидел, во что вляпался его дом.

— Божий суд свершился, — сказал он громко, ровно, на весь двор. — Правда за бароном Крорнским. Удар признан законным.

Он выдержал паузу.

— Приговор исполнять не над кем.

Никто не засмеялся. Никто и не собирался.

Тело унесли на плаще.

Барон Кресвел шёл рядом и не плакал. Он шёл прямо, тяжело, как ходят люди, у которых внутри что-то сломалось раз и навсегда, и ни разу не обернулся ни на маркграфа, ни на Виталия.

Граф Айронвейл распорядился быстро и деловито: барона с телом отправить домой немедленно, дать телегу, дать людей.

Конвой из десяти всадников выехал за ворота в сумерках. Восемь из них были люди Торнео.

Граф остался.

Он вернулся в зал, сел на своё место по правую руку от маркграфа, и слуги подали вино, и никто его не пил.

Пир доедали молча.

Разговоры не возобновились. Детей увели. Музыканты, привезённые с собой, заиграли тоскливую музыку. Во дворе зажгли факелы, и в их свете лица за длинными столами казались желтее и старше, чем были.

Виталий сидел на прежнем месте, в самом конце, между лекарем и учителем грамоты.

Его никуда не пересадили.

Он это заметил и не обиделся. Он вообще ничего не чувствовал, кроме того, что руки у него трясутся и что это, наверное, нормально.

— Ешьте, барон, — сказал лекарь, не глядя на него, и подвинул к нему миску. — Вам сейчас надо есть. Потом не сможете.

Виталий посмотрел на еду.

Барон Крорнский. Земли, деревня, крепость.

Утром я был вещью, которую можно закопать.

К вечеру я барон, у меня есть замок, и я убил человека кулаком на глазах у сотни людей, и половина из них хлопала.

Он взял ложку.

Не помогло.

Дверь зала была открыта, и оттуда, изнутри, на него смотрела Римма — прямо, не отводя глаз, и лицо у неё было закрытое и отполированное, как всегда.

Только пальцы, сцепленные на скатерти, были сжаты так, что побелели костяшки.