Римма

Гость за гостем находили повод откланяться, и к темноте зал опустел. Теперь, когда факелы и лампы во дворе зажглись, а поместье затихло, отец заперся в кабинете со своим советом.

Кабинет превратился в словесное ристалище.

Римма стояла у стены, стараясь занимать как можно меньше места, пока отец мерил шагами комнату — от карты до камина и обратно, — и голос его набирал силу с каждым разворотом.

— Ты понимаешь, что произошло сегодня во дворе? — Он развернулся к Бренну так резко, что тот невольно отступил на полшага. — Ты понимаешь, что щенок Кресвела оскорбил мою дочь на глазах у половины поместья, а ты это допустил?

— Господин, простите! Я не мог знать заранее, что он…

— Ты командир моей охраны! — Голос сорвался на рык. — Твоя работа — знать заранее! А вместо этого ты позволил молокососу довести дело до дуэли, да ещё имел наглость сказать мне, что мой… — он запнулся на слове, — что мой барон для рыцаря слаб.

— Ему повезло, — сказал Бренн тихо, не поднимая глаз. — Меч держит как палку. То, что случилось сегодня, — не мастерство. Ему повезло.

— Ему повезло размозжить голову противнику голым кулаком! — Отец махнул рукой в сторону окна, где всё ещё лежало в его мыслях тело Родерика. — Ты называешь это везением?

Бренн промолчал.

Отец отвернулся, упёрся ладонями в стол, навис над картой, не глядя на неё.

— Кресвел, — произнёс он с отвращением, словно само имя было горьким на вкус. — Выскочка, получивший баронство три года назад за то, что вовремя лизнул сапог нужному человеку. И его щенок, который решил, что раз отец в фаворе, можно оскорблять дочь маркграфа безнаказанно.

Он замолчал на секунду, потом продолжил тише, но не спокойнее:

— И граф Айронвейл. Приехал с извинениями, как же. Не может держать своих вассалов в узде — а расплачиваться приходится мне. Его земли, его бунт закрыл нам тракт, его недосмотр едва не стоил Римме жизни в этой чёртовой харчевне.

— Отец, засаду устроил не Айронвейл, — не выдержала Римма. — Это были наёмники с телесной магией, кто-то заплатил…

— Кто-то. — Отец резко повернулся к ней, и в его взгляде было что-то, чего Римма давно не видела: не усталость, а чистая, режущая злость. — Вот именно. Кто-то. Заговорщики, которых мы не знаем в лицо. Советники, которые насоветовали мне вчера сделать из чужака барона, не подумав, чем это обернётся уже на следующее утро. — Он бросил взгляд на дверь, за которой стояли Ренье и Гаспар. — И венец всему — Злободан, из-за которого мы живём так, что дочь маркграфа приходится охранять как заложницу от собственных вассалов.

Он выдохнул — длинно, устало, и вся злость разом схлынула, оставив одно измождение.

Римма смотрела на него и не узнавала.

Несколько дней назад это был человек в халате на двух пуговицах из трёх, который забыл, когда в последний раз спал спокойно. Который советовал ей замужество не потому, что хотел удачно разыграть партию, а потому, что боялся не успеть её пристроить, пока жив. А теперь перед ней стоял маркграф Торнео — суровый, острый, с голосом, который заполнял комнату без усилий.

Не уверена, что мне нравится эта перемена. И что она вообще успела произойти — за несколько дней. Может, он всегда был таким. Просто я не видела — сидела и жалела себя.

Дверь стукнула, и вошёл Ренье — без стука, но с поклоном, тем полупоклоном человека, который давно заслужил право входить без доклада.

— Господин. Гаспар за дверью, ждёт вашего слова насчёт завтрашнего.

— Пусть войдёт.

Гаспар вошёл следом — круглый, чуть запыхавшийся, будто бежал через весь двор. Судя по его лицу, действительно бежал.

— Господин, я по поводу утра, — начал он с ходу. — Архимаг прибудет с рассветом, гонец подтвердил. И телеги с телами из харчевни должны быть здесь к полудню — для осмотра.

— Хорошо, — сказал отец. — Что-то ещё?

— Гонец сообщает, что тела… — Гаспар замялся, подбирая слово, — не в лучшем состоянии для осмотра. Слишком долго лежали, да и место там неудобное: земли формально наши, но тракт после них сразу переходит в Айронвейл, и Карвест рядом. Кто там первым до тел добрался — уже не выяснить.

— Улики затёрты, хочешь сказать, — произнёс отец ровно.

— Скорее всего, господин. Возможно, не намеренно. А возможно, и намеренно.

— Пускай архимаг с этим разбирается. — Отец махнул рукой устало. — Магическую труху пусть просеивает тот, кто в ней понимает. — Он помолчал, потом развернулся к Ренье, и голос его снова отвердел, стал тем, каким он говорил весь вечер — маркграфским, не отцовским. — Пиши. Утром отправишь людей в Айронвейл — под видом торговцев тканью, зерном, чем угодно. Пусть смотрят и слушают: кто въезжает и выезжает из замка барона, кто с кем встречается. Мне нужно знать про Кресвела и про самого графа больше, чем они хотели бы, чтобы я знал.

Ренье кивнул, доставая из-за пояса тонкую дощечку для записей.

— И вот ещё что. — Отец глядел уже не на советника, а куда-то в сторону карты на стене, туда, где земли сужались к границе с Айронвейлом. — Начинайте потихоньку набирать людей. Не сразу, не в открытую — по деревням, по двое-трое, без огласки. Крорн придётся укреплять, но и здесь тоже. Проверьте запасы в замке: зерно, солонину, всё, что хранится долго. Если дойдёт до осады, я не хочу, чтобы нас взяли измором в первый же месяц.

Гаспар побледнел чуть заметнее обычного.

— Господин, это… большие траты. Если граф Айронвейл узнает, что вы готовитесь к войне…

— Пусть узнаёт. — Голос отца был тих, но в нём звенело что-то, от чего Ренье на секунду перестал писать. — Злободан не станет открыто пускать на нас войска. Не сейчас, не пока Совет герцогов существует хотя бы на бумаге. Но если Айронвейл решит, что может действовать руками своих вассалов, а Злободан молча это одобрит, — я не собираюсь встречать это безоружным. — Он повернулся к Гаспару. — Сократи поставки руды на материк. Половину, что добываем, оставляй здесь. Пусть кузнецы куют больше брони и оружия, особенно из холодного железа. Если против нас снова выйдут телесные маги или стихийники, я хочу, чтобы мои люди могли встретить их сталью, которая не плавится и не намагничивается против них.

— Это остановит поставки нескольким торговым домам, господин, — тихо сказал Гаспар. — Будут недовольные.

— Пусть будут, — отрезал отец. — И вот ещё. — Он посмотрел на обоих советников по очереди. — Составьте список всех вольных рыцарей, баронов и графов на полуострове. Всех, до последнего. Мне нужно знать, кто на нашей стороне, а кто только делает вид. Не разом, не одним письмом на всех — по одному, тихо: где через личную беседу, где через доверенных людей. Я ещё не решил, спрашивать ли верность открыто или проверять исподтишка. Но проверить нужно каждого.

Ренье дописал последнюю строку и поднял глаза.

— Будет исполнено, господин.

Отец кивнул коротко, отпуская обоих взглядом, и советники вышли, оставив за собой запах воска от свечи, которую Гаспар держал в руке всё это время.

Римма смотрела, как закрывается дверь, и что-то в груди сжималось от того, с какой лёгкостью отец только что заговорил о войне, осаде, шпионах — примерил старый доспех, который висел в чулане годами и вдруг снова пришёлся впору.

— Он мой, — сказала она, и слова вырвались раньше, чем она успела их обдумать.

Отец посмотрел на неё.

— Кто твой?

— Виталий. — Она вздёрнула подбородок. — Он мой фамильяр. Мы ждали пробуждения моей магии всю жизнь, я думала, оно вообще не придёт, а когда пришло — оно привело его. Из другого мира. И ты отправляешь его в Крорн, как лишний сапог, который жмёт.

— Римма.

— Нет, послушай. — Она шагнула от стены, и Бренн отвёл взгляд, вспомнив, что ему нужно быть где-то ещё. — Ты знаешь, что это правда. Он отозвался на мою магию — не чью-то, мою. Такого не было ни у кого в хрониках рода за сто лет. А может, и вообще не было.

Отец молчал, и по этому молчанию она поняла, что он не спорит с фактом. Он спорит с чем-то другим.

— Слово маркграфа есть слово маркграфа, — сказал он наконец, тяжело. — Я сказал прилюдно, решение принято. Я не могу взять его назад на следующий день, потому что моя дочь не в духе.

— Это нечестно. — Голос дрогнул, но она не позволила себе остановиться. — Ссылать его без обучения, без денег, без единого человека, который объяснит ему, как здесь всё устроено. Он говорит на нашем языке, но не знает наших законов. У него нет ни гроша, и он не понимает, сколько стоит буханка хлеба в этом мире, не то что земля. Ты отправляешь барона без свиты, без знаний, без средств — в разрушенную крепость, где даже кастелян только и ждёт повода устроить драку.

— Римма.

— И это уже третий раз, когда он дерётся за мою жизнь. — Она не отступала. — В лесу. В харчевне. Сегодня во дворе. Глупо отсылать прочь единственного человека, который трижды доказал, что готов за меня умереть, — просто потому, что он неудобен для приличий.

Что-то мелькнуло в лице отца — не гнев, что-то более сложное. Может быть, он и сам думал о том же всю дорогу до этого разговора.

Но вслух сказал только:

— Довольно.

— Отец…

— Ступай в свою комнату. — Голос был тих, но в нём звучало столько власти, что спорить дальше было бы уже не дерзостью, а глупостью. — Я решу, что делать. Не сегодня, не за один вечер, и не потому, что ты кричишь на меня в моём собственном кабинете.

Она смотрела на него ещё секунду — достаточно долго, чтобы показать, что уходит не потому, что согласна, а потому, что выбирает не спорить дальше, — и вышла, не хлопнув дверью.

Хотя хотелось.

* * *

Двор дышал ночной прохладой, и Римма пошла через него нарочно медленно, давая злости выветриться, прежде чем подниматься к себе.

У южной стены, там, где ещё три месяца назад крыша конюшни зияла провалом после зимнего снегопада, стучали молотки. Двое плотников при свете масляных ламп доканчивали новую балку стропил. Стук был ровный, уверенный — тот стук, который бывает у людей, знающих, что им заплатят за работу, а не просто позволят её начать.

Римма остановилась, глядя на них.

Ещё месяц назад эта крыша так и стояла бы дырявой, пока не рухнула. Отец говорил: денег нет, руки не доходят, само как-нибудь. Теперь доходят руки. Теперь находятся деньги. Тот же человек, который неделю назад тише воды сидел за счётными книгами и вздыхал над цифрами, сегодня в один вечер распорядился о шпионах, солдатах и переплавке половины руды. Не только гнев его разбудил. Что-то ещё. Или гнев и оказался тем топливом, которого ему не хватало все эти годы.

Она пошла дальше, мимо конюшен, мимо тёмных окон подсобок, и стук молотков в темноте не отпускал её до самой лестницы в жилое крыло.

* * *

В комнате злость никуда не делась. Она металась внутри, не находя выхода: некуда было её деть, не на кого накричать.

На комоде стоял графин — простой, стеклянный, с водой на ночь. Римма ударила по нему кулаком, не думая, просто чтобы ударить хоть что-то.

Графин раскололся. Острый край чиркнул по костяшкам, и кисть обожгло резкой, короткой болью.

Она отдёрнула руку, посмотрела на порез. Кровь потекла сразу, густо, и упала на пол — одна капля, вторая.

Римма ожидала испугаться. Не испугалась.

Кровь звала. Она смотрела на капли, и что-то в них тянуло её взгляд неотвратимо, как тянет смотреть на огонь.

Она медленно подняла руку, перевернула ладонью вверх.

Последняя капля, ещё не долетевшая до пола, замерла в воздухе.

Римма затаила дыхание. Капля повисла под раскрытой ладонью, чуть подрагивая, потом поплыла вверх — сначала на уровень запястья, потом выше, к лицу, и остановилась напротив глаз.

Она смотрела на неё близко, внимательно, и вдруг уловила запах. Не привычный металлический — другой. Тоньше. Свой собственный, тот, что никогда прежде не чувствовала так отчётливо, потому что запах своего тела не замечаешь, пока не начнёшь потеть или пока не пройдёт слишком много дней без воды.

Но кровь не потеет. Кровь всегда пахнет кровью. Не эта.

В дверь постучали, и капля упала.

Римма моргнула, будто вынырнула из-под воды. Стук повторился, и она сказала «войдите», удивляясь тому, как ровно прозвучал голос.

Эда вошла с обычной вечерней суетой — расплести волосы, помочь снять платье, — и замерла на пороге, увидев кровь на полу и на руке.

— Госпожа! — Она бросилась к ней, схватила первую попавшуюся тряпку, начала судорожно оборачивать вокруг ладони. — Нужно к лекарю, немедленно, это глубокий порез, я видела, как течёт…

— Хорошо, — сказала Римма спокойно. — Идём.

* * *

Лекарь — старик по имени Остари, служивший роду ещё при деде, — размотал ткань осторожно, привычными движениями. Потом замер.

Рана не сочилась кровью и не была затянута сухой коркой. Порез покрывала плотная тёмная плёнка, ровным слоем; под ней ещё стояла жидкость, но она не вытекала, держалась, словно невидимая рука прижимала её к месту.

Остари посмотрел на руку долго. Потом на Римму.

— Госпожа, — сказал он осторожно, — какой именно дар вы обрели?

— Не знаю, — ответила Римма честно.

Он больше ничего не спросил. Присыпал рану мелким серым порошком, приложил тонкую чистую ткань и забинтовал — аккуратно, но было видно, что мысли его остались при ране, а не при перевязке.

Ткань не потемнела ни на волос.

Он отпустил их и остался стоять в дверях, глядя вслед тем взглядом, каким смотрят на то, чему пока не подобрали названия.

* * *

По дороге назад Римма спросила, где Виталий.

— Ему отвели комнату в западном крыле, — сказала Эда, поддерживая её под локоть на тёмной лестнице. — Хорошую, как барону положено, с окном в сад. Только он в неё ещё и не заходил.

— Почему?

— Так празднуют, госпожа. — Эда фыркнула. — Рыцари его увели, как только столы начали разбирать. Уволокли бочонок к себе в казарму, у восточной стены. Я мимо шла — оттуда поют. Утром эти же люди смотрели на него как на приблуду, а сейчас наливают и просят рассказать, как оно было. Дарик громче всех орёт.

Празднуют.

— Один? — спросила Римма и сама удивилась, зачем спросила.

Эда искоса на неё глянула — быстро, но этого хватило, чтобы Римма поняла: вопрос прозвучал не так небрежно, как ей хотелось бы.

— Да откуда ж мне знать, госпожа. — Эда пожала плечами, но улыбка тронула её губы. — Хотя, если хотите знать моё мнение, эта его подруга глаз с него не сводит. Весь двор видел, как она сегодня стояла у бани, пока он мылся. Сторожевым псом.

— Она ему не подруга. Она воин, приставленный охранять переход между мирами, — сказала Римма чуть резче, чем собиралась.

— Как скажете, госпожа. — Эда явно наслаждалась моментом, но хватило ума не улыбаться слишком широко. — Только сторожевые псы обычно так на хозяев не смотрят.

Римма промолчала, и это молчание, кажется, сказало Эде больше, чем любые слова.

Значит, не один.

Мысль была неприятной, острой, и она попыталась отложить её в сторону, как откладывают камешек из туфли — на потом, когда будет время разбираться. Не вышло.

Дело не в том, что мне есть до этого дело. Дело в том, что он мой. Моя магия его сюда привела, моя кровь держит его здесь, а если он умрёт — я не знаю, что будет со мной. Вот и всё. Простое чувство хозяйки, у которой лучшего коня увели к чужому стойлу.

Она попыталась убедить себя в этом ещё раз, пока они шли по коридору, и получилось почти хорошо.

— Госпожа, — сказала вдруг Эда, понизив голос, — а правда, что он там, в своём мире, был кем-то вроде рыцаря? Бренн говорит, дерётся он не по-нашему совсем, но как-то… складно.

— Он был бойцом, — сказала Римма. — Что-то вроде состязательного боя без оружия и без магии. У них там нет магии вовсе — ни капли, ни у кого.

— Совсем никакой? — Эда ужаснулась искренне, как ужасаются миру без воздуха. — Бедные люди. Как они вообще живут.

— Как-то живут, — сказала Римма, и мысль о целом мире людей без магии, без фамильяров, без крови, которая зовёт и чарует, принесла странное, короткое облегчение.

Ненадолго. Она вернулась к запаху.

Люди чувствуют собственный запах, только когда потеют, когда долго не моются. А кровь пахнет одинаково — металлом, солью, чем-то тяжёлым. У всех. То, что я почувствовала сейчас, было другим. Было моим. Не знаю, что с этим делать. Надеюсь, архимаг знает хоть что-то. От остальных пока толку мало.

* * *

В комнате она попросила Эду оставить всё как есть — осколки, пятна на полу — до утра.

Комната встретила её привычным тёплым беспорядком роскоши, которую давно перестаёшь замечать. Большая кровать под балдахином из плотной, потемневшей от времени ткани стояла у дальней стены — родовая, ещё бабкина, широкая настолько, что можно улечься поперёк и не коснуться ногами края. Туалетный столик с потрескавшимся, но всё ещё честным зеркалом был заставлен склянками, гребнями, шкатулкой с украшениями, которые Римма почти не надевала. Два высоких шкафа тёмного дерева и три сундука вдоль стены хранили платья, которые она носила ещё реже: большинство шили для случаев, каких в её жизни давно не случалось.

В углу, за ширмой, пряталась медная ванна — начищенная, всегда готовая, хотя грели её раз в несколько дней: дрова стоили дороже, чем отец готов был признать вслух.

Окно — высокое, почти во всю стену, с частым переплётом мелких стёкол — смотрело в сад. Днём из него был виден весь фруктовый сад до самой стены, и Римма любила иногда просто стоять здесь и смотреть, как ветер треплет кроны яблонь.

— Только помоги раздеться, — сказала она Эде. — И иди спать. Я тоже хочу.

Уже у двери Эда обернулась.

— Что-нибудь ещё, госпожа?

— Да. — Римма на секунду задумалась. — Подготовь с утра бумагу, перо и карту марки. Барону-приблуде пора учиться жить в нашем мире, раз уж отец решил сделать из него барона.

Эда моргнула, но кивнула и вышла, не задавая вопросов, — одно из достоинств, за которые Римма её ценила.

Сон пришёл быстро и был глубоким — той тяжёлой, беспамятной глубины, в какую проваливаешься только после дня, который выпил тебя до дна.

* * *

Она проснулась от укола боли в руке — резкого, короткого, точно кто-то ткнул иглой в самый центр пореза.

Повязка сползла. Рана под ней по-прежнему была затянута плотной тёмной плёнкой: не зажившая, но и не кровоточащая.

Дышать было трудно. Душно, слишком душно для летней ночи. Она встала, подошла к окну.

Внизу, в саду, редкие факелы обходили дозором тёмные дорожки. С башен доносились негромкие голоса стражи — обрывки слов, смех, ничего особенного. Где-то за хозяйственными постройками дрались коты: короткие вопли, возня, тишина.

Луна висела низко. Ниже, чем должна была. И слишком рыжая — не тёплого жёлтого цвета, какой бывает у горизонта, а рыжая, почти кровавая.

Римма нахмурилась, глядя на диск, и тогда в его центре открылся глаз.

Огромный. Щелевидный зрачок, как у ящерицы или змеи. Он смотрел прямо на неё — она поняла это без сомнений, всем телом, — а потом начал расти.

Она хотела отвернуться. Не смогла.

Глаз рос, заполняя половину неба, приближаясь, и в тот миг, когда она уже не могла дышать вовсе, снизу закричали вороны.

Огромная стая взметнулась разом — чёрная, клубящаяся масса, — и крик их был режущим, безостановочным. Через несколько секунд крик сложился в слова.

Ведьма. Ведьма. Ведьма.

Птицы бросились к окну одновременно, как один организм. Римма успела захлопнуть раму — вороны врезались в стекло с тяжёлым, мокрым звуком, снова и снова, разбивая себе головы, размазывая по стеклу чёрную кровь, пока удары не стали глуше, реже, и наконец не стихли совсем.

Она открыла окно, когда всё закончилось.

Глаз исчез. Тишина легла на сад плотно, неестественно — даже сверчки замолчали.

Римма шагнула назад от окна — и увидела себя.

Со спины. Стоящую у окна, глядящую в сад.

Ноги отказали на секунду. Потом её прорвало — страх и полная беспомощность разом, слёзы покатились сами, без разрешения. Она попятилась к двери и наступила босой пяткой на осколок графина, так и оставшийся на полу.

Боль полоснула вверх по ноге — и в этот момент фигура у окна резко обернулась.

Лицо было спокойным. Безмятежным. Слишком спокойным.

Потом рот открылся — шире, чем позволяли человеческие челюсти, — и лицо поплыло, перекосилось, вывернулось наизнанку в нечто, на что было физически больно смотреть. Личина. Чужая, чудовищная маска там, где только что было её собственное лицо.

Личина не двигалась с места.

Римма медленно подняла руку — сама не зная зачем — и сделала шаг к ней.

Личина завопила.

Крик ударил по ушам так, что Римма зажала их ладонями, скорчилась, — и почувствовала, как между пальцев потекла кровь, тёплая, липкая.

Крик оборвался разом.

Личина молчала. Потом начала смеяться — низко, гортанно, смех спускался всё ниже, тяжелел с каждой нотой, пока не превратился в звук, который не мог издавать ни один человеческий голос.

И бросилась в окно.

Римма побежала следом — попыталась. Комната вдруг стала длиннее, вытянулась, как во сне, где бежишь и не приближаешься. Она почти успела — и личина снова возникла за окном.

Голова. Гигантская, больше кареты, поднимающаяся медленно: что-то огромное вставало с колен по ту сторону стены. Глаз с луны сидел теперь на ней — единственный, во всю морду, застилая собой весь сад.

Римма хотела бежать. Тело не послушалось.

Она посмотрела вниз, на свои ноги.

Сломаны. Вывернуты под теми же углами, что и голова Родерика на утоптанной земле двора.

Личина поднималась выше. Когда её рот поравнялся с окном, она закричала снова — и стекло взорвалось внутрь тысячей осколков, летящих прямо на Римму.

Она закрыла лицо руками.

* * *

Римма открыла глаза в своей постели.

Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах. Она рывком осмотрела комнату — тени на месте, ничего лишнего, окно закрыто, целое.

Она посмотрела на руку.

Рана затягивалась. Но по-прежнему оставалась открытой.