Мансарда была залита вечерним августовским светом. Пылинки танцевали в луче, пробившемся через окно. Клеопатра сидела рядом, умываясь. Шубка кошки горела медным огнем.

Рита поднялась. Ноги подкосились, но удержали. Она побрела на кухню. Нужно было кормить. Это был якорь. Если она кормит кошек, значит, мир еще существует. Первым делом, конечно, Клеопатру. Если Лера с Антоном были тут, то абиссинка одна осталась без обеда. Кошка же цокала когтями по ступеням впереди, держа хвост трубой, как знамя.

В голове полный был сумбур, кожу лица нещадно тянуло после неконтролируемых слез. Но, зачем-то заглянув в холодильник, девушка повела носом, ощутив запах супа бабы Зины. Среди этой каши в голове Рита все же выделила мысль о том, как жаль, что супа осталось лишь на один раз.

Клеопатра какое-то время молчала, наблюдала за тем, как Рита мечется по кухне, в попытке вспомнить кто она и зачем сюда пришла. Кошка прыгнула на подоконник, последний закатный луч скользнул по ее шерстке дикого окраса, и пропал. Абиссинка сладко потянулась.

— Как хорошо, когда какие-то там водички с кусками фруктов не шатаются по моей территории.

— Что-что? — не поняла Рита, увлеченно вытаскивая свой правый тапок из-под кухонного стола.

— Я о Компоте. Он уже начинал себя чувствовать полноправным жителем дома. Совсем обнаглел. Ходил тут. Дышал. Сидел на моем подоконнике, когда думал, что я не вижу. — Кошка брезгливо дернула усами. — Компот. Даже имя — оскорбление. Вода с уже не свежими фруктами.

— Почему ты всегда прячешь мой правый тапок? — невпопад спросила девушка, осознав, что даже если это сон или галлюцинация, все же она может спросить кошку о великой тайной войне с домашней обувью. Хотела добавить, что кличка у кота вообще-то милая, но передумала.

Кошка промолчала. Доела. Умылась. И когда Рита уже решила, что ответа не будет, потому что и вопроса-то, наверное, не было, и кошки говорящей нет, и вообще нужно выспаться и проверить голову, — Клеопатра заявила:

— На твоей правой ступне комок чего-то, то ли энергии, то ли нервов. В общем, негативный такой узелок. Я уже видела такое в прошлом. Болит?

Рита растерянно посмотрела на ногу. Действительно, она ныла периодически, словно кто-то в ступню, прямо в мягонькую часть, вбил гвоздь. Где-то полгода она перманентно ощущает эту боль, но о себе девушка так не заботилась, как о жителях вольеров, тратить деньги на лечение своих болячек тем более не стремилась. Потому привыкла к боли, как к фону.

— Болит.

— Ну и вот, постепенно с этим должно помочь ежедневное хождение по прохладной поверхности. Разгоняет застой. Проверено на фараонах.

Рита медленно опустилась на табуретку, держа тапок в руке, но уже твердо решив в руке его и оставить. Не насовсем, конечно, но точно не надевать.

— То есть ты помогала мне, а не вредила?

— А с чего мне вредить своей спасительнице?

И вот от этого — не от свечения ее глаз, не от голоса, а от этой простой фразы — у Риты наконец защипало в носу. Полгода. Полгода она ворчала на тапочного вора, а тапочный вор, оказывается, лечил ей ногу. По-своему. По-кошачьи. По-божески. Клеопатра заботилась о ней.

Тапочный вор посмотрел на девушку своими золотыми глазами.

— Вот что ты должна знать. Ты инструмент. Но инструмент хрупкий. Твой зоопарк уже волнуется. А у нас с тобой урок.

Кошка подошла к двери и выжидающе обернулась.

И Рита, шатаясь и не помня себя, пошла за ней — древней богиней, или своим сумасшествием. На ватных ногах, в мятой футболке, с распухшим от слез лицом. Но пошла.

* * *

Двор встретил родными звуками — лаем, мявом, звоном мисок о сетку. Зевс лаял басом, котята запищали фальцетом. Вечер загустел до синевы, над лесом висел ломоть луны, и первые комары уже пробовали воздух на звук. Рита шла вдоль вольеров, и головы поворачивались за ней, как подсолнухи.

Пахло скошенной травой и остывающей пылью. Девушка растерянно посмотрела на Джоконду, восседающую на любимом пеньке, и вспомнила, что ей нужно выдать лекарство, как и Жучке, как и еще нескольким подопечным.

— Вот блин! — она хлопнула себя по лбу. — Лекарства! Я же им лекарства не дала! Джоконде капли и таблетку растолочь, Жучке антибиотик, еще же сегодня Хэппи нужно от глистов повторно, и…

— А вот и не нужно, — раздался за спиной кошачий голос. Самой кошки слышно не было: ее лапы не издавали ни звука на траве. — Точнее рыжего да, обработай, но на счет дворняги… подойди и просто погладь ее.

Рита замерла, обернулась.

— Это ерунда…

— Делай, — приказала Клеопатра.

Рита, думая что делает полнейшую ерунду, от которой все же не будет хуже, открыла вольер и подошла к пеньку. Ладонь коснулась шерсти Джоконды, сиамка, не особо любящая, когда к ней подходят первыми, удивленно, и как всегда, осуждающе, посмотрела невидящим взором. Но ничего не изменилось. Только обычная кошка, под обычной рукой. Рита почувствовала, как подступает раздражение. Смесь горя и усталости.

— Либо ты, либо моя психика, я не знаю, кто из вас, но меня явно водят за нос. Беспощадно троллят и скамят!

— Никто тебя никуда не водит. Взгляни на Джоконду внимательно. Нет не так, ты спешишь, — абиссинка подскочила ближе, нетерпеливо фыркнула — смотри глубже. Ты просто гладишь. А надо — лечить. Это разные действия, хоть и выглядят одинаково. Взгляни на нее внимательно. Да нет же, не так! — хвост дергался, как у учительницы указка. — Ты смотришь на нее. А надо — внутрь нее. Вглубь.

— Для того чтобы увидеть ее изнутри нужен рентген.

— Как ты не понимаешь? Теперь ты сама рентген. — Кошка села и выровняв голос, стала проговаривать каждое слово медленно. — Смотри внимательнее, думай о том, что хочешь увидеть ее боли. Пока ты не освоишь дар, ты не сможешь все видеть, просто бросив взгляд, тебе нужно применять усилия. Это как мышца — сначала тяжело, потом само.

Рита подчинилась, вновь посмотрела на Джоконду и закрыла глаза на секунду. Вдохнула запах кошачьей шерсти и дерева.

"Родная моя старушка, — подумала она. — Покажи мне, где болит. Я хочу увидеть и помочь тебе".

Когда Рита открыла глаза, мир изменился.

И то ли этот шепот, то ли желание помочь — но что-то сработало. Вокруг мутных глаз Джоконды и на впалом животе появилось красное свечение. Неяркое, глубокое, тревожное — как угли под золой. Оно не отражалось ни на сетке, ни на траве. Оно было не снаружи. Оно было — Рита поняла это сразу, всем существом — внутри, и просто просвечивало теперь для нее насквозь.

— Что… — Рита моргнула. Свечение не исчезло. — Клео. Я вижу. У нее красное. Глаза и живот. Но… Почему у нее красные глаза, как у демона? — вдруг ужаснулась она.

— Так подсвечены критические болезни, и ты их теперь видишь, — будничным тоном экскурсовода озвучила очевидное Клеопатра. — Глаза и желудок, как твой айболит и говорил, только ему для этого нужны были анализы за три тысячи двести. Теперь погладь ее, да не так как в прошлый раз. Нужны усилия, нужно желание помочь.

— Погладить, — повторила Рита.

— Погладь. Ты два года это делаешь с чужими животными. Считай, у тебя большой опыт.

Рита даже не поспорила по привычке о том, что в ее вольерах нет чужих животных. Чувствуя себя героиней очень странного сна — из тех, где споришь с мебелью и это кажется логичным она вновь подчинилась инструкциям говорящей кошки. Джоконда же повернула к ней слепую морду с красными углями вокруг глаз. И, глядя на это тление под кожей девушка приблизила руку к кошке, с мыслью "бедная моя, прости, что не дала днем лекарство и не предупредила Леру, тебе, наверное, больно".

Из ладони полился золотистый свет. Золотистый — не как метафора, а как мед, как утренний луч сквозь банку с облепиховым вареньем. Он стекал с ее пальцев легко и естественно, как вода, и не падал на землю, а тянулся к Джоконде, впитывался в нее точно туда, где тлело красное. Каким-то неизвестным внутренним органом девушка чувствовала тепло, перетекающее из нее в кошку. Свечение вокруг глаз зашипело, беззвучно, но Рита чувствовала это, как шипение стало гаснуть, растворяться в золотистом свете, словно угли под дождем. Красное в животе съежилось, побледнело, и тоже растворилось. Сама Джоконда на несколько мгновений стала полупрозрачной, мерцающей, словно вылепленной из того же золотого света, а потом мерцание погасло, и на пеньке снова сидела обычная кошка.

Никаких золотистых или красных свечений, вокруг органов и глаз. Все стало обычным. Кроме одного. Джоконда подняла голову и посмотрела на Риту. Не повернула морду на звук, как поворачивала на протяжении года, который провела в вольере. Именно посмотрела. Глазами — ясными, чистыми, глубокого синего цвета, без единого следа мути. В глубине зрачков отражалось оранжевое небо

Осмысленно и внимательно Джоконда оглядела Риту с ног до головы, впервые в жизни увидев человека, которого столько времени слушала и обоняла, — потом перевела взгляд на собственную лапу, на пенек, на закатное небо над забором. Осмотрела все это хозяйским взглядом, медленно. И моргнула.

Осуждения в ее глазах больше не было. Было лишь изумление.

— Как это вообще… — прошептала Рита, глядя на свою ладонь. Секунду на ней еще дрожали золотистые искры, как млечный путь на небе. И пропали, рука стала обычной. Ладонь как ладонь. Царапины, оставленные Куско на память, мозоль от лопаты. — Что это такое?

— Твой дар, — ответила Клеопатра, она уже сидела на перилах крыльца, вокруг нее вился легкий золотой туман. — Теперь ты можешь видеть болезни и лечить их касанием. Правда, на людей это не распространяется.

И тут — сквозь звон в ушах, сквозь невозможность происходящего до Риты дошло. По-настоящему дошло, во всей полноте. И изумление внутри мгновенно, со свистом, сменилось другим — горячим и горьким чувством утраты. Матильда. Малышка, прожившая с именем лишь несколько часов. Девушку затрясло от негодования, обиды и злости.

— Но почему только сейчас? — она развернулась к кошке, голос срывался — Сутки! Одни сутки, Клео! Вчера вечером! Если бы ты дала мне это вчера, я бы могла спасти Матильду! Я бы просто провела рукой, и она бы… она бы сейчас…была тут!

Клеопатра выслушала это, не моргая, но все же раздраженно сузив глаза. Потом ответила — и в голосе ее не было ни капли раскаяния, зато отчетливо звякнула ревность.

— Во-первых, я эту твою Матильду в глаза не видела. Даже не обнюхала хотя бы, как этих всех твоих найденышей. Абсолютно незнакомое мне существо. — Хвост дернулся. — Во-вторых, скажу тебе честно, смертная, и запомни это раз и навсегда: мне плевать на всех животных этого мира. На всех этих твоих Батонов, Пельменей и Терминаторов. Я богиня, а не общество защиты. Я сама по себе. — кошка спрыгнула с перил, подошла вплотную, задрав к Рите свои золотые глазищи. — Но мне не плевать на слезы человека, который отдавал последнее, чтобы спасти меня. Который ел гречку, чтобы я ела курицу. Который вчера рыдал наверху так, что у меня, у меня! Видевшей, как горят библиотеки и тонут царства, что-то дернулось внутри. Ясно тебе? Ты получила не тот дар, который спас бы кого-то вчера. Ты получила тот дар, в котором нуждаешься сама. Который сделает так, чтобы ты больше никогда не стояла бес-по-мощ-ной. — Она выговорила Ритино же слово по слогам, точно так же, как девушка выла его в подушку. — Вот и вся моя мотивация. Можешь быть недовольна. Богини привыкли к неблагодарности.

Рита стояла посреди двора — зареванная, в мятой футболке, с ладонью, из которой пару минут назад лился свет, — и смотрела на свою кошку. Тем временем на пеньке Джоконда с восторгом ученого разглядывала первую в своей новой жизни моль. Подул ветер, потянуло скошенной травой и тем самым приятным дачным летним вечером. Где-то у бабы Зины ворча укладывались куры.

Девушка вздохнула. Принимая, что слова кошки имеют свою правду, логику и вес. И вдруг поняла.

— Что же это значит… — сказала Рита медленно. Злость уходила, а на ее место поднималось что-то огромное, чему она пока не знала имени. — Я теперь что… ветеринар?

Клеопатра посмотрела на нее уже более мягким взглядом. И засмеялась. Этот звук действительно был смехом. Не "мрп", не мурчание, не что-то, что можно списать на кошачьи звуки. Она засмеялась по-настоящему — низким, бархатным, довольным смехом существа, которое словно бы три тысячи лет ждало возможности выдать эту шутку.

— Ветеринар от бога — но абиссинка тут же посерьезнела и добавила, сузив глаза и воззрившись куда-то в небо — и вообще, если бы кто-то писал об этом книгу, было бы правильно ее так и назвать. Ветеринар от бога. Чтобы в названии было и о волшебной ветеринарии и о божестве, которое сделало ее возможной.

— Ты это кому? — Рита тоже задрала голову, но наверху никого не увидела, даже птиц.

— Да так, это я просто. Просто так.

— Хочешь сказать, Джоконде больше не нужно лекарство?

— Не нужно.

— Здорово! Оно может подойти другим больным…

— Разве ты не поняла? Больше не нужно никому никакого лекарства. Ты — лекарство.

И где-то за лесополосой, соглашаясь с кошкой, прошуршала последняя электричка.

Если у Риты и не загорелись глаза красным, как у Джоконды, то точно загорелись восторгом и радостью. Первым делом она рванула к Жучке. Дворняжка завиляла хвостом, и встретила ее у входа в вольер восторженным старушечьим томлением. Рита присела и погладила ее по седеющей голове, по спине, по бокам.

Но опять ничего не получилось. Жучка блаженствовала, но исключительно от факта поглаживания.

Рита гладила еще минуту. Потом еще. Потом выпрямилась и посмотрела на Клеопатру с накопившимся раздражением человека, у которого сегодня умер уже ставший любимым щенок, у которого заговорила кошка, засветилась рука и который очень, очень устал.

— Ты спешишь, не сосредотачиваешься. Даже если в тебе горит желание, то этот огонь надо перевести в тепло, в свет, а не оставлять истеричным пожаром.

Рита сосредоточилась на мыслях о здоровье собаки и осмотрела ее. Постепенно стали проявляться светящиеся красным места, много, много красных мест внутри. Да и почти весь скелет Жучки светился красным.

Девушка достала телефон, лихорадочно погуглила собачью анатомию и обнаружила, что у нее болит примерно все: и желудок, и кишечник, и печень и мочевой пузырь и кости, и конечно же, зубы и десны. Рита ахнула и чуть не села на пол вольера. Как эта бедная собака вообще живет с таким набором болячек?

Она набрала воздуха. Посмотрела на Жучку — на ее мутные глаза, на седую морду, на все это тлеющее внутри красное, которое собака носила в себе молча, изо дня в день, встречая каждое утро вилянием хвоста. И внутри поднялась не истерика — нет. Поднялась тоска. Теплая, тяжелая, простая: "Сколько же ты терпишь, девочка. Сколько же вы все терпите, и никогда не жалуетесь, и еще меня утешаете".

И у девушки стало получаться: свет пошел из ладоней еще до того, как Рита коснулась Жучки. Свет заполнял организм собаки постепенно, участок за участком, перекрашивал красное в прозрачное, а после этого любой свет исчезал, оставался просто обычный участок обычной собаки. Жучка не испугалась. Наоборот: она осторожно легла, устроила морду на колене Риты и тихонько, тоненько поскуливала — не от боли, девушка это чувствовала ясно, а так, как скулят от облегчения, которого не ждали.

Лечение шло долго. Пять минут, семь, десять. Когда погасла последняя красная точка, на правом бедре, Рита отняла руку. Жучка лежала с закрытыми глазами и дышала глубоко и ровно, как дышат во сне молодые собаки.

Девушка встала, пошатнулась. Двор качнулся, как палуба, в ушах зазвенело, к горлу подкатила легкая тошнота, будто она не собаку гладила, а разгрузила машину корма.

— Эй! Ты поосторожнее. Имей в виду, что тратишь на это не только волшебную, но и свою энергию. А я напомню, сегодня в твоем организме не было даже кофе. А сейчас выбрала очень больную собаку, и стерла почти все последствия старости, а не какой-то там желудок и глаза подлечила. Тебе нужен отдых.

Но Рита уже прилипла взглядом к Батону.

Она даже не поняла, когда включилось это новое зрение — оно теперь, кажется, включалось само, стоило посмотреть на животное чуть дольше и чуть теплее. Внутри большого рыжего пса виднелись мелкие красные точки в животе, тусклые следы старых переломов вдоль ребер и в передней лапе — она помнила эти переломы, она подбирала его с ними на обочине…

И голова.

В голове у Батона горело бордовое. Не красное — темнее, гуще, тяжелее. Оно не тлело, как старость Жучки, и не пульсировало, как желудок Джоконды, и не напоминало тлеющие угли. Оно просто стояло там плотным сгустком, как грозовая туча, застрявшая в черепе.

— У него что, болен мозг? Опухоль? — проигнорировала совет кошки Рита.

— Ну, у меня нет твоей силы, не могу сказать, — протянула кошка, бросила взгляд на Батона, вздохнула, добавила — если речь о нем, то это болячка не совсем физическая. Понимаешь?

— Это как?

— У тебя завтра психолог, верно?

— Верно.

— Что он лечит?

— Душу, травмы, страхи, больные мысли.

— Если бы тебя просветил тот, кто имеет такие способности, как у тебя, но в отношении людей, он увидел бы то же, что ты видишь у Батона. Это не мозг больной, это больные мысли, воспоминания, страхи.

— Ты знаешь, что с ним было? Можешь с ними говорить? — Рита обвела рукой вольеры. Весь свой двор, все тридцать душ.

— Я тебе не полиглот и не переводчик! — обиделась кошка, и тут же смягчилась — Но кое-что скажу. В основном их мысли это — "я хочу есть" "я люблю есть" "обожаю хозяйку" "почеши меня” “погладь меня", все примитивно, можно продолжать бесконечно. Но то, что происходит с ним. При виде пакетов… Я сама почти физически чувствую его боль и ужас, потому всегда убегаю, стоит ему столкнуться с этим шуршащим предметом. Его мучали этими самыми пакетами, точно знаю, что он очень настрадался. Но я не знаю, что именно с ним происходило. И, если честно, не хочу знать.

Не говоря ни слова, Рита перешла в вольер Батона, резко упала на колени. Огромный пес тут же подошел, обнюхал и начал лизать ее лицо, только спустя минуты Рита поняла, что он слизывает ее слезы.

Внутри все горело ужасом и болью, она думала о том ЧТО можно сделать с этими чертовыми пакетами такое, чтобы животное потом сходило с ума от их вида, и одновременно боялась догадаться или понять. Девушка начала гладить Батона по шерсти, смотря, как тают под светом ее рук маленькие красные последствия множественных переломов, как пропадают маленькие рубчики на бедрах в тех местах, где пришлось вынимать осколки, и не могла перестать плакать. Золотой свет тек из рук сам, она не прилагала никаких усилий. Только вот бордовая туча в его голове не двигалась. Свет обтекал ее, как вода обтекает камень.

Батон уткнулся лбом в ее голову, тяжело, доверчиво, и тихонько заскулил.

— Миленький мой, родной, любимый — всхлипывала Рита, — я боюсь даже представить то, что с тобой могло происходить, мне так жаль, так жаль что я не забрала тебя до всего этого, прости меня за это, мне так жаль, Батончик… — Рита гладила его по голове, по красивым висячим ушкам — одному из доказательств его родства с золотым ретривером, улыбалась, а в рот стекали соленые потоки, — ты должен был жить с любящими тебя людьми, должен был быть любимцем всей семьи и важным другом для какого-то очень счастливого ребенка, ты не должен был пережить то, что пережил… Все в твоей жизни должно быть по другому…

Свет лился и лился. Бордовая туча стояла. Рита гладила и шептала, шептала и гладила, вливая в пса все, что в ней было, — свет, тепло, жалость, любовь, месяцы ежедневного "доброе утро, трус ты мой любимый", — и в какой-то момент ей показалось, что край тучи дрогнул. Или не показалось. Она потянулась туда всей собой, вложила усилия всего своего естества — еще, еще немножко, ну же…

* * *

Рита открыла глаза и обнаружила себя лежащей на спине в вольере Батона. На небе уже кто-то рассыпал горсточку звезд, которые Рита видела почти каждую ночь, с момента переезда в Ромашково.

Жучка и Джоконда, вольеры которых она забыла закрыть, были рядом. Теперь уже зрячая сиамская кошка лежала на груди, мурчала, вибрируя всем телом, аккуратно сложив лапы, и смотрела ей в лицо в упор — изучающе, как врач в палате. Справа, привалившись теплым боком, пристроилась Жучка и мерно, старательно лизала Ритину руку. Рядом сидел явно озадаченный Батон, поскуливал.

Заметив, что Рита очнулась, он вскочил, завилял хвостом и начал радостно кружиться вокруг своей оси. Как щенок. Как самый настоящий беспечный щенок.

— Я говорила тебе притормозить и отдохнуть, ты вырубилась почти на час! — голос Клеопатры был ворчливым, но в нем слышалась нотка беспокойства, кошка откровенно недовольно смотрела на Джоконду, и не подумавшую вставать с нагретого места — Сегодня больше никого не лечи, это первый день. Тебе нужно научиться расходовать силу правильно и пользоваться ею без вреда себе. Только разве что вон у того котенка что-то странное с животом, даже я вижу, что он вздут. Но это быстро, и это последнее. Последнее, я сказала!

Рита осторожно повела головой, чтобы рассмотреть вольер напротив. Посмотрела на своих подопечных, которых вопреки всему прятала в день открытых дверей. Они совсем маленькие и впереди у них еще множество шансов, в отличие от тех же Лели и Коли, которых все же забрали, да и того же достаточно взрослого Компота.

В вольере напротив жил табун котят, вся мелочь возбужденно каталась клубком — все, кроме одного. Оладушек лежал в стороне, свернувшись тугим калачиком, и мелко вздрагивал. Вчера с ним ничего подобного не было. Риту кольнуло знакомое, противное чувство вины: пропустила. За всеми сегодняшними чудесами — пропустила.

Она села — двор качнулся, но устоял, — кое-как поднялась и первым делом развела по местам свой лазарет. Джоконду, которая покидала ее грудь с явной неохотой, Жучку, которая на прощание еще раз лизнула руку. Потом взяла на руки Оладушка. Котенок был горячий и тяжеленький, живот его в новом зрении мерцал красным — ровным, наливным. Она водила ладонью по вздутому животику, золото текло тонкой струйкой, и попутно гадала вслух:

— И что же это у нас? От глистов ты обработан… Запор? Переедание? — Она вздохнула. — За вами же не уследишь. Налетаете гурьбой на все подряд, в лотки друг к другу ходите, попробуй пойми, кто сколько съел… кто сколько раз в туалет сходил. Расселять, что ли, надо.

И тут Рита обернулась на Батона.

Пес стоял у сетки и смотрел на нее. Обычный вечерний Батон. Рита вгляделась — усилием, вглубь, как учила богиня.

Ничего. Вообще ничего не светилось. Ни красных точек в животе. Ни следов переломов.

Ни бордовой тучи.

— Это что, Батон теперь… не болен? — робко спросила Рита, посмотрев на Клео с надеждой, и неглядя, машинально водя ладонью по вздутому животику Оладушка. Золотой свет впитывался, красное гасло.

Оладушек в ее руках вдруг шумно, совершенно неприлично для своего размера отрыгнул воздух, изумленно мяукнул и завозился: пусти, там братья с сестричками, там интересно.

— Мне откуда знать, не у меня рентгеновский взгляд.

— Но ведь он не светится, значит, все?

— Значит, все — подтвердила абиссинка, — а еще именно "значит, все" подумал Зевс, когда сделал лужу.

Девушка посмотрела в вольер Зевса, он виновато сидел в дальнем углу, а в другом углу, поближе, были последствия того, что она вовремя не выгуляла и не покормила животных.

— Ох ты ж… — Рита выпустила повеселевшего Оладушка к его банде и взялась за работу.

* * *

Работа — вот что всегда возвращало ее на землю. И сейчас, после дня, в котором были смерть, богиня и чудеса, земля возвращалась через самые простые вещи.

Вечерний выгул вышел длинным и странно счастливым. Да и, по правде, ночным, а не вечерним. Синева уже загустела окончательно, над лесом взошла луна — желтая, в полщеки, — и тропинка вдоль опушки лежала в ее свете, как выцветшая лента. Первой гуляла Жучка — и Рита всю прогулку не могла отвести от нее глаз. Старая собака шла не своей всегдашней шаркающей походкой, а бодро, пружинисто, дважды — Рита не поверила глазам — перешла на рысь и один раз попыталась погнаться за ночной бабочкой.

Где-то в глубине леса размеренно, сонно поскрипывала какая-то птица, вокруг витал лесной, влажный запах.

— Ты только не молодей слишком резко, — попросила Рита, глядя, как Жучка азартно раскапывает мышиную нору. — А то люди спросят, что я с тобой сделала. А мне нечего ответить. Мне, честно говоря, самой страшновато.

Потом гулял Зевс — прощенный за лужу и потому особенно ликующий. Потом Батон. Зевс словно почувствовал, что если он полезет к Батону с дележкой территории, то теперь битву можно и проиграть, потому даже не пытался задирать рыжего пса, проходя мимо его вольера.

С Батоном Рита дошла до опушки и — решилась. Достала из кармана худи припасенный целлофановый пакет, тот самый, страшный, шуршащий. Сердце у нее колотилось, кажется, громче, чем шуршал пакет.

Батон повернул голову на звук. Посмотрел на пакет. Понюхал воздух.

И зевнул.

Во всю пасть, с подвыванием, с финальным клацаньем — зевнул на заклятого врага всей своей жизни и отвернулся изучать пень, в котором явно происходило что-то более интересное.

Рита стояла на опушке, прижимала к груди пакет и ревела в голос — второй раз за вечер, уже неизвестно который раз за день, но теперь совсем, совсем по-другому.

Вернувшись, она наконец-то накормила всех — "симфония" по случаю позднего ужина исполнялась в сокращенной, но пылкой редакции, — сменила воду, почистила лотки, подсыпала наполнителя. Двор постепенно стихал: брякнула последняя миска, вздохнул в будке Батон, устраиваясь. В кошачьих вольерах шла тихая возня отбоя. Запах каши в этот вечер сменился запахом корма, опилок и ночной влагой.

— Сегодня же приготовлю вам кашу, вкусную, наваристую, — клятвенно пообещала девушка и двинулась в сторону крыльца, с которого за ней нетерпеливо наблюдала совсем не любившая ожиданий абиссинская кошка.

Над СНТ Ромашково стояла та особенная августовская тишина, в которой слышно, как на трассе за лесом идет одинокая фура.

Только тогда, присев наконец на ступеньку крыльца, чтобы передохнуть на свежем воздухе, Рита увидела в телефоне пропущенные звонки. Мама. Двенадцать штук. И десять от папы. Звонки были в течение всего дня. А она даже не заметила их, в возбуждении хватаясь за телефон, чтобы погуглить анатомию собак.

Почти одиннадцать вечера, последний звонок был десять минут назад.

Она долго смотрела на экран. И кляла свой постоянно выключенный звук. А еще ощущала себя на месте ветеринара, которому сегодня пришлось звонить ей, Рите, с той новостью, которую сейчас предстояло сообщить маме. Потом набралась смелости и позвонила.

— Мам. Привет…

— Дочка! Ты чего трубку не берешь? Мы изволновались все! Отец вбивает в навигаторе твое Цветочково и не может найти. Забралась в глушь, которой даже на карте области нет…

— Ромашково, мам.

— Ох, точно — мама замолчала, вздохнула. Рита знала, что мама не решается задать вопрос. Потому ей придется брать на себя в этом разговоре ведущую, взрослую роль. Ведь в потере животных Рита точно была опытнее и взрослее.

— Мам… Матильда не выжила. Это имя, я его дала тому щенку. Ночью, после операции ее не стало. Врачи сделали все, я… мы не успели просто, слишком поздно ее нашли. — Она слушала, как мама тихо ахает и зовет отца, и говорила дальше, ровно, только пальцы свободной руки теребили шнурок худи. — Нет. Нет, мам, вы все правильно сделали. Вы ее услышали. Она покинула мир не одна в кустах, а после того, как за нее боролись, о ней позаботились. В конце концов, последние часы она провела под обезболом. Это… это важно, поверь мне, я знаю, что говорю.

Мама говорила долго. Про то, что папа расстроился и весь день завтра промолчит. Про то, что она теперь понимает, "как ты там с этим живешь, Риточка". И потом, осторожно:

— Риточка, может, приедешь к нам? Посидим, поговорим. Или… хочешь, мы сами к тебе приедем? С папой. Посмотрим наконец, как ты там устроилась. Твоих… всех посмотрим. Клепочку навестим, какая-никакая, а она наша внучка. И мы просто уже хотим тебя обнять.

Рита отняла трубку от уха и секунду смотрела на нее. За два года — ни разу. Ни единого раза мама не предлагала приехать в приют, настаивала на встречах только на их, родительской территории.

— Приезжайте, — сказала она. — В среду? В среду я после обеда свободна… ну, относительно. Я вам всех покажу. У меня, между прочим, есть пес, который наполовину золотистый ретривер. Папе понравится, я помню, когда еще была маленькая, он хотел такого пса. Да в квартире так и не решился заводить.

Договорились на среду. Рита посидела еще, глядя на темные вольеры. Потом пошла в дом, первым делом поставила вариться обрез и куриные шеи на бульон для каши. Разогрела остатки супа бабы Зины — последние, со дна банки, самые густые, — и съела их прямо у плиты, стоя, с хлебом, чувствуя, как с каждой ложкой возвращаются силы, вытянутые сегодняшним золотым светом.

Клеопатра получила свой поздний гастро-ужин и снизошла до него без комментариев. Кошка была необычно молчалива, хоть и находилась рядом с Ритой. Когда каша уже была почти готова, абиссинка все же высказала то, о чем думала все это время.

— Женщина, младше меня на несколько тысяч лет, назвала меня, древнюю богиню, внучкой. Это совершенно… неправильно.

— Так ты слышала разговор?

— Конечно слышала, я же не глухая. Какая же все-таки ерунда…

— Так ты же сама звала себя моей доченькой, ну, когда звучала только в голове.

— Это другое, это ты приучила. Шептала постоянно "доченька моя" "доченька" вот я и… привыкла.

— Разве тебе неприятно то, что мама сказала?

— Приятно, — ответила кошка, после минутного раздумья, и все же сузила глаза — сокращение "Клепочка" звучит оскорбительно для моего царственного имени. Мне это не нравится.

— Привыкай, бабушки часто дают смешные прозвища внукам.

* * *

Уже в постели, с ноутбуком на коленях, Рита сделала последнее дело этого невозможного дня: открыла объявления приюта.

Нашла Джокондино: "…пожилая кошка, слепая, хронические проблемы с ЖКТ, ищет самые терпеливые руки…" Стерла. Напечатала: "Сиамская кошка восьми лет, спокойная, невероятно мудрая. Без проблем со здоровьем. В корме ограничений нет, но важно выбирать качественный, как и для любого питомца." потом подумала и добавила, улыбаясь: " Смотрит в душу прекрасными синими глазами".

У Батона убрала "панически боится пакетов" и "последствия множественных переломов", оставив: "Большой, добрый, воспитанный пес. Любит нюхать пеньки во время прогулки. Мечтает о семье с детьми".

Телефон дзынькнул почти сразу. Потом еще раз. Люди, листающие объявления ночами, — особый народ; за десять минут пришло три сообщения с вопросами о породистой благородной Джоконде и одно — "а песик с висячими ушками еще у вас?".

— Смотри-ка, — сказала Рита в темноту. — Работает.

— Разумеется, работает, — отозвалась Клеопатра из темноты у изножья кровати. — Люди не берут больных не потому, что злые. А потому, что боятся не справиться. Ты просто убрала страх из текста.

Рита отложила ноутбук и сползла под одеяло. Тело гудело, как после разгрузки фуры, но сон не шел — слишком много всего толпилось в голове.

— Клео. А ты правда видела фараонов?

— Видела. Они мне поклонялись.

— И какие они?

— Люди как люди. Кормили лучше, слушались больше. — Пауза. — Спи, смертная. Завтра у тебя рабочий день, психолог и, если я хоть что-то понимаю в этой жизни, — впереди очень длинная неделя.

— Клео.

— Мрп?

— Спасибо. За тапок.

Молчание в темноте было долгим и — Рита уже научилась это различать — довольным.

— Спи. И завтра — никаких тапок вообще. Босиком. Я скажу, когда можно обуваться.

* * *

Утро понедельника Рита встретила босыми ногами на прохладных досках пола — и, к собственному удивлению, обнаружила, что это приятно. Половицы еще хранили ночной холодок, и правая ступня, наступая на них, отзывалась не болью, а каким-то ворчливым, рассасывающимся теплом. Клеопатра, наблюдавшая за спуском по лестнице, одобрительно мрпкнула:

— Хвалю. Продолжай в том же духе. Энергия циркулирует хорошо. Уличную обувь — только во двор, это разрешаю, я богиня, а не садистка.

До планерки Рита успела многое. Во время утреннего обхода она — теперь уже почти привычным усилием, вглубь — просмотрела Зевса: у молодого пса обнаружились воспаленные десны, пара дурных зубов и раздраженный кишечник, вечная его беда, из-за которой корм ему подбирался отдельно и с боем. Пять минут поглаживаний под недоуменно-восторженное верчение — и Зевс засиял изнутри чистой, беспримесной молодостью. Он и до этого был неутомим, теперь же в его прыжках появилось что-то от кенгуру.

Следом настала очередь Шпрота. Восьмимесячный крикун, подключавшийся к любому собачьему хору с энтузиазмом солиста, при просмотре удивил: в обоих ушах у него тлело красное.

— Так вот ты почему такой громкий… — протянула Рита, прогревая золотым свечением маленькую полосатую голову. — Ты ж себя сам плохо слышал, бедолага. Вот и орал на весь двор.

Шпрот после лечения долго сидел столбиком, поводя ушами туда-сюда, как локаторами, и на пробный собачий "гав" из дальнего вольера, впервые в жизни ответил не воплем, а тихим, вдумчивым "мя". Мир, очевидно, зазвучал для него заново.

Планерка прошла штатно, работа катилась своим чередом — но параллельно, в телефоне, набирало обороты возмущение.

Лера писала с утра, и градус сообщений рос:

"Рит, я не поняла, а где в объявлении Джоконды про желудок и что она слепая??? А я все думала, почему у нас в личке столько сообщений о ней, комментарии новые появились!"

"Рита. Ты зачем фото в ИИ обработала, чтобы глаза были как зрячие?? Люди же приедут и сразу увидят!! Это обман, так нельзя, у нас же репутация!! После такой лжи ни один хвост нормально дом не найдет!"

"И у Батона убрано про пакеты и переломы. РИТА."

Рита вздохнула, подумала, как быть. Не врать же, не запрещать же теперь приезжать постоянной волонтерке, которая всегда помогает по несколько раз в неделю. А если она — точнее, когда — приедет, неизбежно все увидит и все поймет. А что если… что если поделиться? Девушка покосилась на мирно спящую Клеопатру. А можно? Не отругает за такое?

Ай, ладно! Что не запрещено, то разрешено. Быстро напечатала ответ: "Все расскажу. Но лично и без Антона. Дело тайное. Приедешь вечером?"

Ответ пришел через три секунды: "Ты меня пугаешь. Буду к десяти, не раньше. На ночь приютишь тогда?".

"Вторая комната на мансарде всегда ждет только тебя."

* * *

В обед Рита поехала в город. Пежо вел себя как шелковый — ни стука, ни дребезга, ровное довольное тарахтение, словно Рита и его полечила. Проезжая мимо мастерской, она увидела в открытых воротах Дениса Сергеевича, посигналила и помахала. Тот вгляделся, узнал малиновый силуэт и показал вслед два больших пальца: класс, мол, держится!

В книжном она провела полчаса, вдыхая столь любимый запах клея и бумаги. Только сейчас, впервые за долгое время Рита вспомнила о своей страсти — любви к чтению, к красивым бумажным изданиям. Она давно не могла себе позволить купить новые бумажные книги. А в один, особенно тяжелый месяц, бедный на пожертвования и богатый на найденышей с болячками, девушка продала на Авито книги из серий "Стеклянный трон" и "КШИР" от Сары Маас.

Книги были особенные, с цветными окрашенными срезами от "Книгокраса", Рита всегда их переставляла то корешками, то срезами. Любовалась, трогала, перечитывала. А потом в один день их не стало, обе серии купила девушка из ее же города, самовывозом. Рита рассматривала девушку скептичным взглядом, как оценивает каждого нового родителя для выпускника своего приюта. Новая владелица книг была хорошей, явным представителем типа людей "книжный обожатель", но как ни крути, после того как она уехала, этих прекрасных книг в доме Риты больше не было.

Но было много слез, лекарств для больных кошек и оплаченных анализов. Постоянно неприлично дорогих, чтоб их, анализов.

Про месяц, когда ей пришлось продать абсолютно все книги Джея Кристоффа, которые сейчас сложно достать, — включая единственную вышедшую в печать часть "Репликанта" на русском, и две части этой серии на английском, которые она распечатала сама, на заказ, в типографии — Рита старалась не думать. Кристофф был ее любимым автором, она плакала и смеялась, читая его миры и в первый, и в любой последующий раз, она обожала его сноски, где он по-свойски, по-дружески шутит с читателем. Он был ее другом, хоть и не знал об этом, только вот друга пришлось продать. Всего. С потрохами.

Продала по той же причине, по какой и серии с дизайном от "Книгокраса". Рита не жалела о своих решениях, но ей было сложно сбежать от зудящей тоски.

Девушка скользнула взглядом по всем трем, пока что вышедшим книгам из серии "Четвертое крыло". Рита обожала эту историю, она послушала сначала бесподобный аудиоспектакль, а потом прочитала электронную версию. Но никогда даже не держала бумажных книг в руках. Она не смогла остановить уже потянувшуюся вперед руку, коснулась плотных корешков, поблескивающих, как золото. Не как золотой свет из ее рук и в ореоле, которым иногда обволакивает ее богиню, а как настоящее, ценное, веское золото.

"И стоят, как золото" пронеслось в голове.

Когда фоном во время уборки или домашних дел она включала ролики книжных блогеров, почти у всех за спиной были видны эти заветные три книжечки. Казалось каждый, кто любил то же, что и она, мог до своего предмета вожделения дотянуться. Только не Рита.

Внутри зазудело обидой, нос зачесался где-то внутри, пришлось часто моргать, чтобы не позволить себе расплакаться у книжного стеллажа.

Девушка взяла себя в руки и тряхнула головой. Теплые пушистые обладатели хвостов ценнее бумаги, в какие бы прекрасные миры она ни погружала. И точка.

Рита здесь по делу, а не сопли разводить и о несбыточном мечтать.

Отдел "Ветеринария" располагался между "Садоводством" и "Эзотерикой", что показалось ей сегодня особенно символичным, девушка хмыкнула. Настроение медленно, как улитка, поползло вверх. Рита набрала стопку: атлас анатомии собак и кошек — большой, с прозрачными послойными картинками, "Основы ветеринарии для владельцев", справочник болезней мелких домашних животных. Раз уж она теперь рентген — надо хотя бы знать, на что смотрит этот рентген и как называется то, что она лечит. "Вроде печень" и "где-то тут в животике" — недостаточный профессиональный словарь для ветеринара. Тем более для ветеринара от бога.

Потом в зоомагазине взяла три тканевые переноски — недорогие, легкие, взамен розданных в субботу. У стеллажа с кормами она задержалась дольше всего. Искала придирчиво, читая составы, как читала их всегда, — и нашла лучший влажный корм, разрешенный кошкам с больным желудком. Он был безумно дорогой для нее, но уж очень Рите хотелось поблагодарить кошку.

А потом остановилась возле продуктового и решила: гулять так гулять. В корзину легли: хороший кофе — в зернах, с недосягаемой обычно полки, сахар, сливки в маленькой бутылочке, картошка, охлажденная курица, колбаса и сыр — дорогие, а не по красному ценнику, свежий хлеб и даже круассаны, вкус которых девушка уже начала забывать. Рука сама потянулась было к гречке — по привычке, по рефлексу — и Рита волевым усилием прошла мимо. Хватит. Не сегодня.

В последний момент у кассы развернулась, и пошла искать тунец без масла, в маленьких благородных баночках. Дары богине. Смешно, но пусть будет, по протоколу.

Деньги позволяли — и от этой мысли было непривычно легко. Благодаря переводу от отца. А главное — впервые за два года не нужно было держать в голове вечную графу "отложить на лечение": лечение теперь лилось из ее собственных ладоней, бесплатно. Да, прививки, стерилизация, корм и обработка от паразитов все еще нужны. Но корм есть, а в остальном сейчас все сделано. Хватало и на платеж по кредиту, и дожить до зарплаты, и вот на эту корзину маленькой роскоши.

У калитки ее ждал сюрприз: знакомая переноска, отданная в субботу, — стояла у входа с запиской под ручкой. Круглым старательным почерком там значилось: "Спасибо за Компотика! Но теперь он Берлиоз. Не обижайтесь. Он согласен".

Девушка подняла переноску — тяжелая. На миг она пришла в ужас, в голове пролетела мысль "компота вернули!", дрожащими руками открыла молнию. Внутри лежали пачки корма, достаточно хорошие по качеству, множество игрушек и кошачья шлейка маленького размера. Она очень даже подойдет Клеопатре, но пока сообщать ей о таких мыслях было страшновато.

— Берлиоз, — повторила Рита вслух и засмеялась. — Ну что ж. Из Компота в Берлиозы — это карьера. Эх, и новой хозяйке не понравился мой выбор клички. А мне казалось, что она милая.

Клеопатра, вышедшая встречать, оглядела переноску и сморщила нос.

— Убери. Я достаточно осмысленна, чтобы ездить по делам без этих клеток. Позор какой — богиню в сумке возить. Отдай будущим выпускникам, им положено.

Рита подумала, что сейчас самое время сказать, что по делам можно ездить со шлейкой, но посмотрела на злостно сморщенный носик. Промолчала.

Вскоре богиня, получив в качестве обеда банку тунца, неожиданно раздобрела, прыгнула Рите на коленки, и расположилась там. Долго и довольно мурлыча, вибрируя, ютясь, словно обычная кошка.

Вечером, параллельно работе, ожил чат подружек — тот самый, что месяцами висел мертвым грузом со смайликами по праздникам.

Девчонки планировали встречу: кафе, вечер субботы, пришло оповещение, что написали именно с упоминанием юзера Риты.

"Ритка, ну ты-то выберешься наконец?? Мы скучаем!"

После этого сообщения остальные участницы чата начали активно подтверждать скучание стикерами.

Рита напечатала "подумаю" — и вдруг поняла, что впервые за долгое время это слово означает не вежливое "нет", а настоящее "подумаю". Может, и правда. Может, и выберется.

В чате тем временем написали:

"А хочешь мы к тебе приедем? поможем с твоими хвостатыми!"

Она улыбнулась экрану: "Спасибо. Пока справляюсь. Если что — напишу. Правда".

* * *

Созвон с психологом стоял на шесть. Психологический центр "Опора" сам вышел на приют — в рамках какой-то их программы помощи "людям помогающих профессий" — и с тех пор раз в неделю Рита получала свой бесплатный час. Центр связался с ней в момент, когда она переживала очередную утрату пушистого обладателя глаз, смотрящих из коробки по пути в клинику, который слишком поздно попал к ней под опеку. Потому девушка сразу согласилась на предложение. Сначала она стеснялась, потом привыкла, потом поняла, что этот час порой держит ее на плаву крепче любого сбора.

Светлана появилась на экране в своем обычном кабинете — мягкий свет лампы, полка с книгами, на заднем плане, на лежанке, лежала рыжая такса Фрида, штатный сотрудник кабинета, известная всем клиентам.

— Так, — сказала Светлана вместо приветствия, вглядевшись. — Стоп. Рита. Вы выглядите… живой. Свежей. Я бы даже сказала — светящейся. Вы взяли дополнительные выходные? Признавайтесь.

"Знали бы вы, насколько светящийся", — подумала Рита, а вслух рассказала про субботу: семь машин, пять пристроенных хвостов, Алиса с ее ушками, близнецы Леля и Коля, Куско с полувыбритым хвостом, Компот, ставший Берлиозом. Про Матильду рассказала тоже — коротко, сухо, держась тона, которым рассказывают новости, важные и сложные, но без плача, ведь рассказывать новости — работа, а на работе не плачут.

Светлана слушала так, как умела только она, и после правильной паузы сказала правильные слова.

Про Джоконду рассказать было нельзя, такое чудо не объяснить. Зато можно было про другое.

— А еще у нас прорыв. Батон — помните, я рассказывала, пес, который панически боялся пакетов? Он больше не боится. Совсем. Вчера проверяла, и он зевает на них.

— Да вы что! — Светлана искренне подалась к камере. — Это же огромная работа! Как вам удалось?

— Светом и любовью, — честно сказала Рита.

— В прошлый раз вы упоминали Артема и планы на поездку…

— А, — Рита махнула рукой. — Расстались. В субботу, по смс. К счастью, не пришлось куда-то тащиться для этого разговора. Формулировку опущу, но смысл был "я или собачье г… гхм, собаки". Я ему написала, что он сам собачье гхм. Знаете, что странно? Я вообще не расстроилась. Ни на секунду. А билеты в Нижний, так вообще сдала с чувством глубокого удовлетворения. И еще я сегодня в чате с подругами переписывалась. И даже, кажется, поеду к ним в субботу.

— Так, — Светлана, не сдержавшая смешка на моменте, когда Рита говорила про ответ Теме, отложила ручку. — Кто вы и куда дели мою клиентку.

И тут Рита увидела то, чего видеть не планировала. Ведь она не прилагала для этого усилия, в конце концов.

Фрида на лежанке потянулась, переворачиваясь, — и в ее длинном рыжем тельце, в животе, отчетливо засветилось красное. Два очага. Неяркие пока. Но одинаковые, симметричные, нехорошие. Рита тут же пожалела, что не полистала покупки из книжного, она не понимала, что именно у таксы болит.

Девушка забыла, что хотела сказать.

— …Рита? Вы меня слышите?

— Да. Простите. Светлана, а… — она лихорадочно искала формулировку. — А можно мне приехать очно?

— Конечно! — Светлана обрадовалась. — Давно предлагаю. Давайте через неделю, в это же…

— А можно завтра? — выпалила Рита. — Не на сеанс даже. На пять минут. Просто… познакомиться. Пока я решилась. Вы же знаете, я потом передумаю, я такая.

Светлана посмотрела на нее с экрана внимательно — профессионально внимательно, — но что-то в Ритином лице, видимо, перевесило все протоколы.

— Хорошо. Завтра в шесть, после последнего клиента. Адрес я пришлю. Рита… у вас точно все в порядке?

— Лучше, чем когда-либо, — честно ответила Рита, глядя, как Фрида со своим тлеющим животом сворачивается в бублик. — Просто хочу сделать кое-что важное, пока не передумала.

* * *

Вечерняя прогулка с собаками была в разгаре — Рита как раз возвращалась с третьего выгула — в компании Батона, — когда у забора возникла баба Зина. Девушка привычно обшарила взглядом ее руки, и поняла, что тут дело странно: соседка явилась без банки, без свертка, без пакета. Просто косынка над штакетником и непривычно серьезные глаза под ней.

— Ритка. Ты это… занята? Нам бы поговорить. Не через забор. В доме надо.

Рита от неожиданности чуть не выпустила поводок. Баба Зина, за два года ни разу не переступившая ее порог — "у тебя своих дел гора, чего я буду топтаться", — просилась в гости. Первой мыслью было паническое: а у меня не убрано! посуда в раковине! носки на стуле!

— Конечно, баб Зин. Сейчас, только этого товарища загоню.

Она отвела Батона в вольер — Зевс, тем временем, увидев любимую соседку, устроил у сетки концерт с элементами акробатики, — и провела бабу Зину в дом. Та вошла осторожно, огляделась цепко, по-хозяйски: кухня, абажур, стопка новых ветеринарных книг на столе.

— Учишься, значит, — одобрила она, усаживаясь. — Это правильно. Ученье никому боком не выходило… Ты чай не суетись, я по делу. — Она сложила руки на столе, помолчала. — Ко мне, Ритка, человек приходил. В пятницу еще. Участок мой купить предлагал. Деньги называл… хорошие деньги, врать не буду.

Рита медленно опустилась на табуретку напротив. Их улица — она знала это, когда выбирала дом, — была особенная: тупиковая, отрезанная от остального массива СНТ широченной дорогой. Три жилых дома на всю улицу: ее угловой ближе к лесу, дом бабы Зины — рядом и Алевтинин через дорогу. Собственно, потому Рита этот дом и взяла — и перед покупкой честно пришла к единственной соседке с общим забором: так, мол, и так, планирую животных спасать, много животных, вы как? "Заводи хоть слона, — сказала тогда баба Зина. — Веселее будет". Согласие было получено полное и точное.

— И вы… продаете? — голос предательски сел.

— Да погоди ты хорониться, — баба Зина махнула рукой. — Слушай дальше. Отказала я ему, вежливо. А сама думаю: с чего это вдруг, кому наша дыра сдалась? Ну и вчера… — она слегка замялась, — шатаюсь я, значит, ну… случайно, вдоль забора Алевтинкиного. Совершенно случайно, по своим делам. А у нее окно открыто, и она по телефону на громкой связи, и сама тоже громко так, она ж глуховата, орет на весь огород. С сыном говорила.

Баба Зина подалась вперед и понизила голос.

— Сын-то ее, Эдик, в городе большой человек, в строительной конторе. Так вот они, Ритка, всю нашу улицу выкупить хотят. И землю за ней, и часть леса. Элитную дачную зону строить — домики-близнецы, заборчики одинаковые, шлагбаум. Проект у них готовый. Одна загвоздка — ты. Приют твой. Начальство ихнее сказало: со зверинцем связываться не будем, был уже у нас опыт, репутация дороже — зоозащитники, шум в интернетах, скандалы, падение продаж. Пока приют на улице стоит, пусть и неофициально, только вот страницы в соцсетях есть, люди знают… в общем, пока стоит приют, проекта не будет. — Она откинулась и закончила — А Генриховна ему в трубку орет: "Я, говорит, над этим постоянно работаю".

На кухне стало очень тихо. Только холодильник гудел, да со двора доносилось приглушенное "мяу" вечерней ленивой переклички.

— Работаю… — повторила Рита. Кусочки складывались со щелчком, один за другим. Блокнотик. Жалобы — методичные, по инстанциям, по нарастающей. "В область напишу". Разговоры про запах, которого нет, через дорогу, на которой две фуры разъедутся. — Так это не из-за лая. И не из-за запаха. Это… коммерция. Ей нужно, чтобы я съехала. Чтобы приют исчез — и компания Эдика купила улицу.

— Во-от, — баба Зина назидательно подняла палец. — Дошло. А ты все "соседка вредная, соседка вредная". Вредная — это я. А она — де-ло-вая. Ты, Ритка, теперь знай это и на ус мотай. Бумажки свои держи в порядке, с проверками вежливо, не подписывай не глядя ничего. И это… я-то не продам, ты не думай. Мне на этой земле помирать сподручнее, я тут каждую морковку по имени знаю. Только вот, если приюта твоего не станет, меня быстро выживут. Слыхала я о случайных пожарах, которые происходят именно на тех землях, на которые всякие Эдики свою лапу наложить хотят. Последний бастион для нас — твой приют, не иначе.

— Кстати, Зинаида Петровна, за суп-то спасибо, доела сегодня — тема о кончине смутила девушку, и мысли о новой ответственности, внезапно свалившейся на нее — держать оборону во имя целостности улицы, всплеснула руками и пошла за уже высохшей банкой из-под супа.

Женщина банку приняла, смотрела молча, хмуро, обиженно.

— Плохо п-помыла? — заикнулась от стыдной догадки Рита.

— Понятия не имею, я ж без очков. Зато точно знаю, что ты обещала звать меня "бабой Зиной", как все мои внучки и внуки. Какая я тебе Петровна?

— Ой! Простите! Это я от ваших новостей так, видимо, переволновалась. Баб Зин, больше никогда.

Женщина поцокала языком, покачала головой, все же улыбнулась.

Рита провожала ее до калитки уже в полной темноте. Небо высыпало все свои звезды, витал запах остывших грядок и цветов с единственной клумбы Риты, а еще ветер доносил запах чего-то безжалостно аппетитного и вкусного, тонкие нотки чего она ощущала и минутой раньше, но сейчас уж совсем сильно запахло.

У вольера Зевса баба Зина, как всегда, притормозила — пес уже сходил с ума от счастья, крутясь и припадая на передние лапы, — и из кармана кофты, из шуршащей вощеной бумаги, явился ломоть мяса.

"Так вот чем пахло во время всего нашего разговора, — поняла Рита."

Вопросительный взгляд щедрой соседки "Можно ему?" Ответный кивок Риты: "Да". Это уже не нужно было проговаривать вслух.

— Лопай, охранник наш — женщина присела, ласково потрепала пса между ушами, но лишь секунду. Чтобы не привыкал.

Зевс принял подношение с благоговением, облизал руку дарительницы. Баба Зина, глядя, как он расправляется с мясом, вдруг прищурилась:

— Слышь, Ритка. А ты ему зубки, что ль, чистила?

Рита поперхнулась воздухом.

— Что?..

— Зубки, говорю. У него ж десны были смотреть больно, крайние зубы серые. Я ему когда кусок даю я ж не слепая, я все вижу. — Заявила она в прямое противоречие тому, что только что говорила на кухне. — А нынче глянь десны розовые, зубы как у щенка. Ухоженные стали зубки-то. — Она посмотрела на Риту снизу вверх, из-под косынки, взглядом семидесяти четырех прожитых лет. — Пастой какой-то чистила? Или средство есть?

— Я… да, есть… новое средство, — выдавила Рита, судорожно сочиняя ложь. — Пробую вот. На нем. И мы перед этим в больницу ездили, там профессионально все сделали, помазали чем нужно.

— Хорошая клиника и хорошее средство, — заключила баба Зина. — Дорого все, поди. Тратишь деньги на мо… этого оболтуса. Ну, пойду я. — И уже за калиткой, оглянувшись на шорох у забора, охнула: — Тьфу ты, батюшки. Гляди-ка, и Алевтинкин прохвост тут как тут. Даже ее кота ютишь, святая душа. Ох, Ритка, всех ты приваживаешь, всех…

И ушла, качая головой, в темноту, к своему дому, где горело единственное на всю улицу желтое окно.

А у забора действительно происходило привычное: из подкопа, кряхтя, выдавливался Маркиз. Дымчатый, необъятный, он вылез, отряхнулся, прошел немного, огляделся — и первым делом посмотрел обратно, через дорогу, на темные окна хозяйкиного дома, убедился, что антенна хозяйки смотрит в другую сторону, словно антенна на крыше могла за ним следить. Рита, впрочем, давно подозревала, что Алевтина Генриховна прекрасно знает и про подкоп, и про маршруты своего кота. Все все знали. Такова была природа этой улицы.

Точнее нет. Теперь, с этого вечера, точно все, абсолютно все, знали.

Девушка бросила полный негодования взгляд на дом с антенной.

Убедившись в безопасности, Маркиз потрусил деловито, привычно в сторону мисок. А точнее, к миске Джоконды: у него были устоявшиеся вкусы, и он точно помнил, где еда его ждала.

— Здравствуйте, — улыбнулась ему Рита. — Проходите. У нас сегодня по меню то же, что вчера.

Маркиз прошел мимо нее, не удостоив взглядом.

Только вот миска Джоконды была пуста — кошка теперь с удовольствием ест свою порцию полностью. Маркиз остановился над ней и уставился на пустое дно с недоумением ревизора, обнаружившего недостачу. Рита вздохнула, взяла осиротевшую миску Куско и сходила в дом, к холодильнику. Там, занимая почти все пространство — одну полку давно пришлось убрать, — стояла кастрюля с едой для подопечных. Посмотрела на кашу и покачав головой все же решила что для кота пищу жирновата. Она наложила ему немного кошачьего корма — не Джокондиного лечебного, но приличного.

Маркиз посмотрел на нее недоверчиво, сервис в этом заведении никогда еще не был столь персонализированным, но голод победил, и он приступил.

И тут Рита посмотрела на него по-новому. Усилием. Вглубь.

Кости светились почти все — тускло, натужно, красным, — что было немудрено: таскать на себе такой вес не выдержит ни один кошачий скелет. А то, что тлело в боку, — это явно печень — тлело нехорошим, плотным светом.

— Да чем же она тебя кормит… — пробормотала Рита, осторожно опускаясь рядом на корточки.

Она погладила его — медленно, по дымчатой спине, и золотой свет ярко осветил двор, потек в натруженные кости, в измученную печень. Маркиз на секунду перестал жевать, прислушался к чему-то внутри себя, издал утробный недоуменный звук и продолжил есть с удвоенной скоростью.

— Только это, увы, временное решение, — сказала ему Рита серьезно, словно кот мог понять. — Печень я тебе подлатала, и косточки, но с таким весом все вернется. Тебе надо худеть, гражданин. И вот что еще, ешь лучше только тут. Не знаю, какой дрянью тебя кормит Генриховна, но, судя по печени, весу и голодному состоянию — точно дрянью. Из самых дешевых. Со вкусом, извините, картона.

Маркиз доел, вылизал миску до блеска, посмотрел на Риту долгим желтым взглядом — и впервые за всю историю их знакомства коротко, хрипло муркнул. После чего с достоинством удалился в подкоп.

— Не обольщайся, — раздалось с крыльца. Клеопатра сидела на верхней ступеньке, облитая лунным светом. — Это он не тебя поблагодарил, а миску.

— Завидуешь.

— Я? Богиня не завидует существу в форме пуфика. Тем более у меня сегодня был тунец, а не собачий паек. Я констатирую.

— Ревнуешь?

Кошка промолчала и молча удалилась в дом через приоткрытую форточку.

* * *

Лера приехала почти в десять — фары ее Матиза мазнули по забору, хлопнула дверца, и через двор простучали решительные шаги человека, который весь день копил вопросы. Настолько серьезные вопросы, что не жалко сил после тяжелого дня на такую позднюю поездку.

— Так, — сказала она с порога вместо приветствия. — Рассказывай. Что за история с объявлениями? Ты же понимаешь, что когда люди приедут за "здоровой кошкой" и увидят слепую Джоконду с ее желудком…и уж тем более с ее глазами…

— Лер. Моя кошка Клеопатра… В общем, все началось с нее.

— …это подрыв доверия, это отказы, это черный список у зоозащитников, я уже молчу про…

— Лер. Пойдем. Я не знаю, как об этом говорить вслух, я сама до сих пор не приняла происходящее. Проще показать.

Рита взяла ее за рукав и повела через темный двор, к вольеру сиамской кошки. Ночь стояла теплая, стрекучая; лунный свет лежал на дорожке белыми косыми клетками, и в кошачьих вольерах то тут, то там вспыхивали зеленью любопытные глаза.

По дороге Рита оглянулась на Клеопатру, следовавшую за ними державным шагом.

— Поможешь объяснить?

Клеопатра молча посмотрела на нее, посмотрела на Леру, которая открыла было рот увидев, что Рита пытается разговаривать с кошкой, но закрыла, видимо, решив, что с сумасшедшими не спорят. Богиня же с демонстративным безразличием уселась посреди дорожки, обернула лапы хвостом и уставилась в пространство с видом самой обычной, самой заурядной, абсолютно бессловесной кошки. Мраморное изваяние "Кошка на даче. Ничего не знаю. Говорить не умею."

— Предательница, — шепнула Рита.

Изваяние даже ухом не повело.

У вольера с пеньком Рита остановилась и щелкнула выключателем — сверху зажглась лампочка, желтая, в рое ошалевшей мошкары.

— Смотри сама.

Джоконда уже спала, но почувствовав гостей, потянулась и изящно, точно, прыгнула на свой пенек. Кошка посмотрела на Клеопатру, фирменно осуждающе, словно понимала, что абиссинка только что оставила Риту саму разбираться с проблемами, потом обернулась на людей, не на звук, как всегда было до этого, чуть промахиваясь мордой мимо собеседника, а точно, глаза в глаза. Посмотрела на Риту. Потом перевела взгляд на Леру осмысленно, последовательно, сверху вниз, как оглядывают нового человека, медленно моргнула, вновь открыла прекрасные глаза глубокого синего цвета. Потом заметила мечущуюся вокруг лампочки мошкару — и повела головой за одной особенно жирной мошкой. Туда. Сюда. Туда. Сюда.

Слепые кошки так не делают.

Лера стояла у сетки, не шевелясь. Она смотрела на Джоконду, и Рита почти слышала, как в голове у будущего ветеринара с грохотом рушатся: третий курс, учебник офтальмологии и материалистическая картина мира.

— Она… — Лера сглотнула. — Рит. Она следит за мошкой. У нее хрусталики были… я же сама смотрела, там же… это же необратимо, так не бывает. Я видела ее анализы, я видела ее глаза! Это… как?..

Лера смотрела на зрячую Джоконду и немела. Не могла связать и пары слов. Ее лицо бледнело в лунном свете. Она повернулась к Рите и открыла было рот, чтобы задать главный вопрос. Но закрыла, вновь перевела взгляд на Джоконду.

И тут снизу, от дорожки, раздался голос. Низкий, бархатный, с ленцой и совершенно отчетливой усмешкой.

— И да. Она не сумасшедшая. Я действительно говорю. Просто не захотела объяснять то, что нужно понять, увидев.

Лера очень медленно опустила взгляд. Студентка ветеринарного боялась произнести даже звук. Казалось, что она забыла, как дышать. Рита полностью понимала ее состояние, не вмешивалась. А чего вмешиваться-то? Это надо прожить самостоятельно.

Клеопатра сидела в круге желтого света, распустив свой легкий, мерцающий ореол, элегантно обернув хвост вокруг лап, и смотрела на Леру снизу вверх золотыми — теперь уже нескрываемо, откровенно золотыми — глазами.

— Добрый вечер, дитя, — сказала богиня. — Присядь. Вон ведро перевернутое, оно чистое. Разговор будет из тех, которые сидя.

Лера тут же подчинилась, только вот села мимо ведра.