Сегодня Рита проснулась сама, на две минуты раньше намерений будильника дикого окраса. Это было настолько беспрецедентно, что кошка, уже занявшая исходную позицию, замерла с занесенной лапой. В янтарных глазах плескалось выражение глубокого профессионального оскорбления.

Рита повела носом. Воздух пах радостным предчувствием. Пятница. День, когда солнце ярче, несмотря на то, что небо затянуто легкой дымкой. Прошло меньше минуты бодрствования, а девушка уже была сама не своя от волнительного возбуждения.

— Ну прости, — Рита зевнула, медленно, с наслаждением, потянулась. — Предвкушение — это будильник по навязчивее тебя.

Предвкушение относилось даже не к сегодняшнему дню, а к долгожданному и особенному завтра. Завтра будет день открытых дверей, тот самый, назначенный месяц назад, ради которого Рита крутилась, как наполнитель в совке, клепая посты в соцсети, снимая короткие ролики о подопечных, организовывая чат для завтрашних гостей.

Завтра приедут люди, и, возможно, если очень повезет, уедут уже с кем-то из жителей вольеров Риты. Кто-то из тридцати пяти хвостов может уехать домой. Насовсем.

В этих мыслях было столько радостного и светлого, что даже мутный рассвет за окном казался праздничным. Начало августа стояло теплое и щедрое, на участках уже вовсю пахло яблоками, у бабы Зины осыпался белый налив, и весь угол ее участка гудел от ос. У Риты тоже было несколько плодоносящих красавиц яблонь, и одна вишня. Радость от того, что постоянное гречневое питание будет разбавлено фруктами, прибавлялась к общему возбуждению.

Девушка встала, еще раз потянулась, подошла к окну. Клеопатра последовала за ней и прыгнула на подоконник, села изящной статуэткой, словно сфинкс на постаменте, и уставилась прямо в Ритину душу. Шерсть ее в утреннем свете казалась раскаленной медью.

— Мр-р-рау, — произнесла кошка. Требовательно. Глубоко.

"Рыбов", — прозвучало в голове. Веско. Во множественном числе.

— Чего? — Рита обернулась. Клеопатра сидела на подоконнике, а первый луч, только-только переваливший через забор, уже устраивался вокруг нее, как подобает.

"Рыбов. Принеси. Пятница — рыбный день. Это все знают".

— Во-первых, рыбный день был четверг, и то в Советском Союзе. Во-вторых, ваше величество, у вас гастрит. Вам можно гастро-корм, гастро-корм и, в порядке праздника, гастро-корм. Самый дорогой предмет на этой кухне, между прочим, мне бы так питаться.

Клеопатра сузила глаза, в янтарных радужках плеснулось недовольство, густое, как сливки. Она посмотрела на Риту так, как смотрят на официанта, перепутавшего заказ в ресторане, куда больше не придут. Пауза была выдержана до конца, до последней капли кошачьего достоинства.

"Ты вообще видела, как я идеальна? Мне положена свежая форель. А не эти сухарики", — все же прозвучало в голове. Голос был бархатным, но холодным.

— Ветеринар сказал: только специальная диета. Так что ешь, что дают.

"Констатирую: в этом доме процветает тирания".

— В этом доме процветает следование предписаниям ветеринарии, — Рита нашарила тапки. Точнее тапок. Левый был на месте. (Правый, разумеется, отсутствовал и обнаружился позже на лестнице, лежащий поперек ступеньки, как намек. Пока неясно, на что именно.) Рита взяла в руку один тапок, решила поискать второй пока босиком. Пол оказался прохладным, но эта прохлада была по-летнему приятной. — И вообще, Клео, не порти мне утро. У меня такое хорошее предчувствие! Прямо вот по-настоящему хорошее. Завтра все должно сложиться удачно, я уверена.

Абиссинка ничего не ответила, но посмотрела долго, внимательно, с выраженным пониманием. С неба пробился еще один луч, отразился в глазах кошки, и они вновь на секунду показались золотыми, а не янтарными, как полагается. И было в этом взгляде что-то такое, отчего на мгновение стало не по себе. Как будто кошка знала про "завтра" больше, чем сама Рита.

Но на кухне требовала внимания турка, а мгновение прошло.

Спустившись уже в полном составе тапок, Рита глубоко вдохнула наваристый, густой запах, захвативший кухню. Ранним утром она намеренно вставала, чтобы добавить в оставшуюся кашу немного подарков от мясника, но только куриные шеи и оставить медленно томиться. Бульон загустел, стал еще более наваристым, мясным. Девушке ну очень хотелось сделать сегодняшний день для животных праздничным, чтобы они, как и Рита, пребывали в прекрасном настроении перед долгожданным днем открытых дверей.

Она включила конфорку под кастрюлей с кашей, чтобы немного подогреть еду. Вскоре помешала половником, и пар ударил в лицо, теплый, влажный.

— Завтра будет еще лучше, — радостно оповестила она кастрюлю. — Обязательно.

Компот, выгнув спинку, терся о ногу Риты, пока она накладывала ему и Клеопатре корм. Последняя явно ревниво следила, чтобы случайно, ненароком, Рита не подкинула котенку ее бесценного корма и всем своим видом показывала недовольство самим наличием другого кота на своей территории, а, главное — тем, что он приучает человека к таким унизительным нежностям.

Кот же, словно в отместку, заинтересовался миской Клео, поэтому она сегодня не смогла позволить себе выдержать недовольную паузу, а пошипев на нежеланного соседа, тут же принялась за завтрак.

Обитатели вольеров сегодня даже не заметили, что Рита встала. Выглянув в окно, девушка увидела тот самый умиляющий ее парок над будкой спящего Батона. Улыбнулась.

Но стоило ей допить кофе и выйти, как двор встретил ее привычной симфонией в полном составе. И сегодня Рита слушала ее как дирижер перед премьерой.

Первым, как всегда, включился Батон. Он вылетел из будки с гулким радостным "БУФ!", в котором ежеутренне звучало искреннее изумление: "Еда! Опять! И сегодня тоже! Жизнь непостижимо прекрасна!" За ним подхватили остальные три собачьих голоса, а следом, с небольшим отставанием, как струнная секция после духовых, вступили коты — тридцать одна глотка в диапазоне от басовитого мява Терминатора до фальцета котенка Шпрота, который орал вообще всегда, просто на всякий случай.

Сегодня Шпроту снова нужно возобновлять лечение, которое проходит циклами с перерывом в неделю. Но лекарство для него есть в загашнике, и необходимость лечения не могла расстроить Риту, сегодня девушка была уверена — все болячки хвостиков излечимы.

— Доброе утро, банда! Завтра у нас важный день, поэтому сегодня все едят, гуляют и делаются красивыми! — крикнула Рита в этот оркестр. — Но напоминаю, очередь! Оче-редь! Понятие очереди мы проходили вчера! И позавчера! И весь прошлый год!

Понятие очереди не прижилось и сегодня.

Над ведром с кашей стоял пар, и этот пар собирал собачью аудиторию вдоль сеток вольеров с одинаковым выражением морд — глубоким, самозабвенным обожанием. Причем Рита не обольщалась искренностью собачьей любви и знала, что процентов девяносто обожания относилось к ведру. Рита раскладывала кашу по мискам и испытывала редкое хозяйственное удовлетворение, остатки уходили ровно, без излишков, а в холодильнике ждал почти целый сверток гостинцев от Толика-мясника. А это значит, что новая каша будет с наваром, густая, пахучая, и сварить ее надо сегодня же вечером, чтобы к приезду гостей над двором висел честный запах мясного бульона. Против такого запаха — можно быть уверенной, не могла устоять даже самая предвзятая проверяющая комиссия.

— Стратегия, — объяснила Рита Батону, вываливая ему добавку. — Завтра ты должен пахнуть счастьем. Ну, или хотя бы кашей.

Батон согласно вздохнул и погрузился в миску по самые уши. Пахло от него все же, как всегда, теплой псиной и сеном — загадка, не разгаданная по сей день.

Обход кошачьих рядов прошел как обычно — миски, вода, быстрый взгляд на каждого, нескольким котам Рита вновь выдала лечебный корм: обычный рацион им сейчас не рекомендовал ветеринар. Но не страшно, завтра корма по списку обязательно станет больше. Забирают в день открытых дверей животных или нет — дело изменчивое, но то, что никогда не меняется — это привезенные посетителями мешки с кормом.

Джоконда на своем пеньке снова оставила полмиски — надо сегодня ехать, точно решено, деньги теперь есть, спасибо коллегам. Терминатор мрыкнул из глубины вольера свое многозначное "мр-р-р" и позволил поставить миску на расстоянии полуметра — прогресс держался. Куско, вчера обритый, светил лысым хвостом и обиженно держался спиной ко входу, но от еды не отказался. Гордость гордостью, а завтрак по расписанию.

— Не дуйся, — сказала ему Рита. — Зато завтра ты не колтун на ножках, а элегантный кот-сфинкс. Частично. Местами.

Куско не удостоил ее взглядом. Хвост, тощий и голый, выражал все сам. Но девушка ни на йоту не расстроилась, пританцовывая она приблизилась к одной из своих яблонь, той самой, у которой плоды вроде зеленые, но такие бесподобно вкусные. Собрала несколько упавших фруктов, потерла одно яблоко о футболку и с наслаждением вгрызлась в сочную мякоть. А после так же, пританцовывая, отправилась на чистку кошачьих лотков, сегодня не нужно было убеждать себя, что это медитация, она действительно не заметила, как закончила всю работу, в мечтах и гаданиях о том, кого из подопечных могут завтра забрать домой.

* * *

Утренний выгул сегодня был особенный — персональный. Каждому своя прогулка, свои пятнадцать минут леса и своя порция внимания. Завтра собаки должны быть спокойными, выгулянными и лучшими версиями себя.

Первой пошла Жучка — в порядке официального извинения за вчерашнее.

— Мадам, — сказала Рита, пристегивая поводок, — вчера вышло некрасиво, признаю. Сегодня вы первая, и у нас индивидуальная программа.

Жучка приняла извинения с достоинством старой женщины, которой уже не столько важна справедливость, сколько приятен сам факт ее восстановления. Брела она медленно, обстоятельно, обнюхивая каждый третий куст, и Рита не торопила, правда, опустив голову, словно извиняясь за вчерашний кашель. Рита гладила ее по жесткой шерсти, шептала ободряющие слова. Лес сразу за участком стоял утренний, просвеченный насквозь: солнце входило в него косыми столбами, в столбах плавала мошкара, пахло хвоей, прелым листом и грибной сыростью — тем особенным августовским запахом, от которого у любого человека с корзиной начинает подергиваться глаз.

Только вот корзины у Риты не было, а грибы в лесу были.

На обратном пути у Риты екнуло сердце: у поваленной березы стоял первый белый гриб. Девушка не верила своим глазам — внушительная толстая ножка, коричневая шляпка, глянцевая от росы. Шляпка была размером с Ритин кулачок и радовала глаз отсутствием следов от слизняков. Целехонькая, девственная шляпка. Рита присела, не веря своей удаче. Не червивый. Рядом, в паре шагов, еще один, тоже крупный. И третий, поменьше — под елью, пытался прикрыться листочком, но взгляд, зараженный грибным азартом, не обманешь.

— Жучка, — произнесла Рита торжественно и тихо, словно боялась спугнуть удачу, — мы богаты.

На брелке с ключами от дома болтался маленький перочинный ножик, с полустертой синей кошечкой на боку. Рита носила его на случай "пригодится" и пускала его в вход разве что пару раз на почте, когда казенные канцелярские ножи были заняты другими посетителями. Сегодня же у ножика настал звездный час и три белых гриба были срезаны им аккуратно, под корень. С сохранением грибницы, как когда-то учил папа.

Запах леса смешался с запахом свежей грибной мякоти и стал землистым, благородным.

— Надо же, каким оказался полезным мой брелок, — сообщила Рита Жучке, укладывая грибы в капюшон худи за неимением другой тары и важно показывая собаке добычу. — Человек с ножиком на ключах всегда готов к встрече с удачей.

Жучка вежливо понюхала грибы и выразила мордой сомнение в их съедобности. Впрочем, все, что не каша или корм, вызывало у нее сомнение.

Вторым гулял Зевс — молодой, гладкий, распираемый жизнью. С ним лес был не лесом, а полосой препятствий. Зевс рвался вперед, облаивал белку, дважды попытался съесть что-то невыразимое, пытался погнаться за лягушкой, а на любой шорох реагировал стойкой героя, готового защитить Риту от всей фауны средней полосы разом.

— Ты позоришь мою педагогику, — пыхтела Рита, выравнивая курс. — Завтра люди приедут. Изобрази воспитанность. Хоть намеком.

Зевс изобразил — сел по команде, посидел полторы секунды и решил, что этого достаточно.

Третьим шел Батон, и с ним лес снова стал лесом. Большой рыжий пес шагал рядом ровно, солидно, как пенсионер на моционе, и только уши его жили отдельной жизнью, поворачиваясь на каждый звук. На обратной дороге он вдруг остановился, поднял морду и долго смотрел куда-то в сторону трассы — там, далеко, шуршали машины.

— Чего ты? — спросила Рита.

Батон вздохнул — глубоко, по-стариковски, всей грудной клеткой — и пошел дальше. Рите было ну очень любопытно, о чем он думал в такие минуты. Подозревала, что о чем-то, что случилось с ним до нее. У всех ее хвостов было это "до", о котором они не рассказывали, в основном потому-что не могли.

Последней гуляла Алиса — низенькая, легкая, ушастая, с почти зажившими уже ранами на боках. Рита случайно нашла ее в июне за гаражами, покусанную другими собаками, и первые две недели она шарахалась от всего, что крупнее кошки. Да и от части кошек, если быть честной — тоже. Теперь она бежала по тропинке легкой рысью, хвост трубой, уши — как два смешных локатора. Обычно ушки у Алисы висят, сейчас же она напрягает все силы, чтобы поднять их. Рита смотрела на нее и думала, вот бы завтра все у Алисы сложилось. Вот бы именно ее забрали. Молодая, здоровая, к поводку приучена, детей не боится…

На подходе к задней калитке, ведущей напрямую к лесу, поджидала цветастая косынка и ее обладательница.

— Ритка, постой! — Баба Зина приблизилась со скоростью, необъяснимой для своего возраста, продемонстрировала пакет с побелевшими от частого использования, когда-то цветными ручками. И затараторила. Рита же покосилась на пакет, он был объемный, угловатый, походил на гирю. — Принимай! Кабачки пошли, все родственники уже отказываются, девать некуда. И огурцы вот, такие молоденькие. Из них малосольные получаются, мммм, пальчики оближешь, видела у тебя укроп с петрушкой растут, вот засоли с укропом в пакете на пару часов, поняла? И перцы, первые пошли. Ты не смотри на окрас, они сладкие, ароматные. Ах да, и яички, несушки мои совсем как оголтелые стали партии выдавать, к дождю, что ли… Ты пакет и коробку верни, ладно?

Пакет перекочевал в свободную от поводка руку. Поверх овощного изобилия лежал десяток яиц в магазинной коробке с ячейками. Рита не выдержала, заглянула. Яйца были крупные, коричневые, наверняка еще хранящие тепло.

— Баба Зина… — Настроение, и без того праздничное, взлетело, словно воздушный змей, прямо до отметки "неприлично хорошее". Потому что в капюшоне до сих пор лежали три белых гриба, которые Рита забывала вынуть и между каждым выгулом проверяла, а в пакете — кабачки и яйца. Вместе это складывалось в слова, от которых рот немедленно наполнился слюной. Яичница. С кабачками. Любимая Ритой еще с прошлого сезона "лишних кабачков" соседки. Только вот в этот раз прибавится и третий, грибной ингредиент, который, если уж быть честной, очень радовал тем, что по вкусу напоминал мясо. Праздничное меню сложилось само собой. — Вы не представляете, как вовремя. У меня грибы!

— Ишь ты! — баба Зина заглянула в капюшон с видом эксперта. — Белые! У поваленной березы нашла? Там место хорошее, я туда много лет хожу… Ладно, пользуйся, молодая, а вот мне наклоняться уже целое приключение. Да не из приятных. — Она прищурилась на Алису, вежливо сидевшую у ноги. — Завтра, стало быть, день ваш открытый?

— Да, в одиннадцать.

— Ну, дай бог, дай бог. Я пирогов напеку, занесу с утра. Людям с дороги оно способствует. Сытый человек — добрый человек. А добрый человек, глядишь, и кота возьмет. А то, если повезет, может и этого вашего рыжего шпингалета.

И косынка уплыла через свою заднюю калитку, продолжая что-то бубнить под нос. Оставив Риту с пакетом, грибами в капюшоне, вопросом — почему Батон вдруг стал шпингалетом, и твердым знанием, что стратегическое мышление на этой улице — не только у нее.

* * *

Пока Рита была на выгуле, кухня окончательно наполнилась светом. Хоть девушка и принадлежала к поколению "не включайте верхний свет, умоляю!" и первым делом оборудовала свой домик всяческими подсветками и светильниками, все же вот этот, утренний свет, она любила. Он просачивался сквозь тюль, которую она так и оставила после предыдущих владельцев, и ложился на скатерть ровными квадратиками.

Рита водрузила на стол, прямо на квадратики из света, пакет с подарками от самой лучшей в мире соседки, вынула грибы из капюшона. Получилась настоящая карта сокровищ. Кабачки еще хранили прохладу утренней грядки, огурцы пахли свежестью и землей, на одном из них остался малюсенький цветок. Рита вдруг подверглась порыву и понюхала его. Тут же чихнула, все-таки не роза, не роза. Яйца и правда оказались теплыми, похоже их только что забрали из-под несушки. Рита знала, что несутся куры у соседки всегда одинаково, что сажает она всегда одинаковое количество кабачков. Все, что она говорит об изобилии, это лишь игра, для оправдания откровенной помощи. Девушку эта игра, как и сама помощь, вовсе не задевала. Когда безвозмездно помогаешь другим, легко незаметно научиться достойно принимать помощь и по отношению к себе.

Рита нагнулась и понюхала грибы. В этот раз не чихнула. От белых шел густой лесной дух — хвоя, прелая листва, сырость, словно бы прогулка не окончена.

— Пир горой, — прошептала Рита, прижав руки к щекам и взволнованно качая головой — Просто пир горой.

Клеопатра уже сидела на своем стуле. Это был когда-то Ритин стул, но времена меняются. Кошка ничего не просила, просто присутствовала. Взгляд, тяжелый и янтарный, следил за движениями рук. Но словно бы из праздного, даже игривого любопытства.

А вот Компот подобного благородного поведения не придерживался. Он образовался в ногах, начал помявкивать и пару раз пытался запрыгнуть на штанину. Даже не чуя запаха, кот явно смекнул, что дело идет к готовке.

"Надеюсь, это не для тебя одной", — наконец, прозвучал в голове голос с нотками угрозы.

— Дам я тебе попробовать, — отмахнулась Рита, доставая сковородку, одну из первых покупок при переезде в Ромашково. Сковородка стоила триста рублей и служила все два года достойно. Хотя чего ей служить то? Чаще всего используется кастрюля, на сковороде гречку ведь не варят. — Но тебе только чуть-чуть. Грибы — не кошкина еда. А в твоем случае, так подавно. Помнишь, что ветеринар сказал?

"Ветеринар не понимает высоких вкусов", — фыркнула Клеопатра, и неожиданно мирно принялась вылизывать лапу.

Рита зажгла конфорку. Кусочек сливочного масла, последний, сохраненный на случай "улучшить гречку хоть как-то", шлепнулся на раскаленную поверхность и сразу запенился, наполняя кухню запахом топленого молока.

Первым делом она быстро нарезала кабачки, ломтики получались полупрозрачными, светло-зелеными. Нож стучал по деревянной доске ритмично, успокаивающе. В голове — то пусто, то миллион мыслей о том, как пройдет завтра. Хотелось мечтать, планировать, рассчитывать на лучшее, но в то же время было страшно спугнуть удачу. Следом так же скоро пошли грибы. Рита резала их крупно, чтобы они не потеряли сок.

Как только овощи попали на сковороду, шипение усилилось. Пар поднялся облаком, пахнущим домом. Рита перемешала содержимое лопаткой, вдыхая аромат, под звуковое сопровождение собственного урчащего желудка. Кабачки стали мягче, грибы потемнели, впитывая масло.

— Знаешь, Клео, — сказала Рита, разбивая яйца над сковородой. Желтки были ярко-оранжевыми, того самого цвета, когда "свое, домашнее". — Иногда кажется, что вот-вот все рухнет. Кредиты, проверки, болезни, одно за другим. А потом находишь грибы в лесу. А баба Зина дает яйца и овощи. И понимаешь — мир не хочет, чтобы я умерла с голоду.

"Мир хочет, чтобы ты достойно покормила меня, — поправил голос в голове. — Глазуньей. Я не люблю пережаренные белки".

— Будешь есть что дадут, — отшутилась Рита, но аккуратно выложила немного отдельной кучкой на край сковороды. Для кошки. Без соли, без специй и без масла. Просто яйцо и кусочек гриба. Дождалась пока белок схватится совсем чуть-чуть и достала на блюдечко остывать.

Она выключила огонь и довершила блюдо зеленью, о которой напомнила баба Зина. Яичница получилась солнечной, желтой с зелеными вкраплениями. Рита поставила тарелку на стол, немного больно плюхнулась на стул и, возбужденно ерзая, потянулась за вилкой.

Послышался скромный писк Компота, и Рита тут же решила разделить порцию Клео на двоих хвостатых, будто так и надо. К счастью, абиссинка не заметила обмана.

Первым делом она положила уже остывшую часть порции Клеопатре. Кошка понюхала, поморщилась (грибы!), но съела. С достоинством. Облизнулась.

"Неплохо, — признала она. — Но в следующий раз добавь сливок".

— Сливок? Серьезно? Слыхала о таких. Я раньше кофе с ними пила, но они пропали из моей жизни еще раньше, чем сахар.

Компот спылесосил свою порцию в мгновение ока, возбужденно рыча и косясь на абиссинку. Последняя вылизывалась и посматривала на кота, как на плебея.

Рита рассмеялась. Звук получился неожиданным для нее самой, для этого дома, для этой кухни. Она вновь села, наконец-то взяла вилку. Яичница таяла во рту. Кабачки были сладковатыми, грибы — упругими, как она и хотела. Яйца были настолько свежими, что желток растекался, как жидкое золото.

Она ела медленно, чувствуя, как тепло расходится по телу. Не просто физическое тепло от еды. Что-то глубже. Уверенность и спокойствие. На один день, на одно утро — все хорошо. Она сыта. Животные накормлены.

За окном жужжала муха, ударяясь о стекло. Во дворе пару раз тявкнул Зевс, наверное, услышал шаги любимого человека на единственном соседнем участке. Но здесь, на кухне, было тихо.

— Спасибо, — сказала Рита пустоте. Или бабе Зине. Или миру.

"Не благодари. Ешь", — скомандовала Клеопатра, прыгая ей на колени, незамедлительно добавив в блюдо приправы в виде своей шерсти. Она устроилась тяжелым теплым комом, начала мурчать. Вибрация передавалась на живот Риты, успокаивая и расслабляя. Под столом на левом тапке расположился Компот, словно понимал, что правый тапок трогать нельзя — у хозяйки дома с ним дела.

Рита доела, вытерла тарелку куском хлеба, которому предназначалось быть компанией разве что для гречки. Посуду мыть не стала. Пусть полежит.

— Ладно, — выдохнула она. — Идем работать.

Клеопатра потянулась, цепляясь когтями за пижамные штаны, и спрыгнула.

"Работай. Но помни, обед должен быть вовремя".

Рита улыбнулась. Завтрашний день неизвестен, тем и прекрасен, а сегодняшний завтрак точно удался. И этого пока достаточно.

* * *

Планерка в девять прошла с непривычной скоростью. Этот темп Андрей справедливо называл "пятничным". Все отчитались вдвое короче обычного, потому что впереди были выходные. Даже фикус за спиной Оли выглядел собравшимся на дачу, или хотя бы на шашлыки. Рита доложила по своей новой задаче, взяла мелкую правку на утро и в половине одиннадцатого написала в рабочий чат: "Нужно отъехать на пару часов, буду на связи с телефона, вечером доделаю". Андрей ответил смайликом "ок" и следом добавил стикер со смешным котом.

Перед выездом Рита сделала еще одно дело — то, которое откладывала неделю. Сфотографировала второй монитор с трех ракурсов, протерев его рукавом от пыли, и выложила на Авито: "Монитор 27'', отличное состояние, разумный торг". Подумала и снизила цену на пятьсот рублей сразу. Палец завис над кнопкой "опубликовать" на секунду дольше нужного.

— Это всего лишь монитор, — сказала она вслух. — Работать можно и с одним. Люди веками работали вообще без мониторов.

"Люди веками и без кредитов жили", — философски отозвалось в голове.

— Спасибо уж, очень поддерживаешь.

Объявление ушло в интернет.

А Рита взяла переноску и ушла за Джокондой.

* * *

Джоконда отнеслась к переноске как к оскорблению, к машине — как к похищению, а к самой Рите — как к соучастнице. Всю дорогу из недр переноски доносилось низкое, ровное кошачье ворчание — не крик, не плач, а именно монолог, полный задетого достоинства.

— Я все понимаю, запах непривычный, узкое пространство, — отвечала Рита, выруливая на трассу. — Но ты который день оставляешь полмиски. В твоем возрасте это не каприз, это симптом. Все ради твоего здоровья.

Пежо тарахтел. Тарахтел он всегда, это был его голос, но сегодня к привычному тарахтению примешивалась новая нота — дребезжащая, тонкая, где-то в районе передней подвески. Рита прислушалась, как прислушиваются к собственному организму, не то чтобы сильно болит, но что-то явно не то. Если повезет, то пройдет само.

— Довези, старик, сегодня очень надо — попросила она машину. — Вот честно. В любой другой день. Но у нас завтра мероприятие.

Пежо намек понял и до клиники дотянул, дребезжа, но не сдаваясь.

В ветклинике в нос тут же пахнуло лекарствами, хлоркой и чужим страхом. Рита тут же взяла в руки свой личный, ей нечего бояться — никаких видимых, или острых проблем у сиамки нет.

Холодный свет гудящих ламп отражался в кафеле, Рита уже было хотела встать и проверить — отразится ли она, как появился врач. К счастью, свой, а иначе и быть не могло, девушка назначала всегда посещения в нужные смены. Если только не происходило что-то из ряда вон выходящее, там уже не до выбора.

Сергей Палыч устало улыбнулся, очки на лбу, халат со следами шерсти сегодняшних пациентов, выслушал, ощупал, посветил Джоконде в помутневшие глаза и покачал головой.

— Возраст, Рита. Возраст и плюс, подозреваю, желудок. Давай кровь возьмем, биохимию. Думаю, стоит посмотреть печень с почками. И вот эти капли начнем уже сейчас, не дожидаясь результатов, я распишу дозировки — ветеринар вздохнул — анализы дорогие.

— Сколько все вместе?

Сергей Палыч посчитал на бумажке. Получилось три тысячи двести за анализы и полторы тысячи за лекарства — пока, на первое время, а дальше по результатам.

Рита кивнула и поплелась на кассу. Деньги на счету, еще вчера казавшиеся почти богатством, таяли со скоростью света — не фигурально, а буквально. Было пятнадцать двести, после аптеки для Жучки — одиннадцать с копейками, теперь останется лишь шесть четыреста. А впереди платеж по кредиту, и дегельминтизация на всю ораву, и…

— Результаты завтра к вечеру, — сообщил мужчина, неся Джоконду в процедурную. Помолчал и добавил, не оборачиваясь, обращаясь к девушке за стойкой — За осмотр сегодня не пробиваем, у меня акция. Пятница.

— У вас каждый раз акция, — не выдержала благодарная Рита.

— Удачно попадаете, — согласился Сергей Палыч.

На обратном пути Пежо сошел с ума.

Началось с того, что дребезжание переехало из подвески куда-то под капот и сменило тональность — с "что-то не то" на "что-то опасно не то". Потом машину начало вести на разгоне. Потом под капотом что-то отчетливо, злобно застучало — так, что Джоконда в переноске прервала монолог и прислушалась.

— Нет-нет-нет, — Рита вцепилась в руль. — Милый. Хороший. Восемь километров. Семь. Ну пожалуйста.

Пежо стучал, дергался, но ехал — из последних малиновых сил. До мастерской на выезде из города он дотянул на честном слове. И заглох прямо у ворот, испустив финальный звук, похожий на вздох Жучки.

Ворота были открыты. До Риты донесся запах резины, железа и крепкого чая, взвизгивал гайковерт. Девушка чихнула, стандартная реакция организма Риты на резкие химические запахи. Навстречу, вытирая руки тряпкой, уже шел Денис Сергеевич. Девушка выдохнула с облегчением: его смена. Повезло.

— О! Малиновая беда тут как тут! — воскликнул он, оглядывая дымящееся недоразумение. — Знакомый пациент. Что на этот раз?

— Стучит. Дергается. Умирает, кажется.

— Умирает он у тебя с прошлой осени, а бегает шустрее новых, — мастер открыл капот, наклонился, и лицо его приобрело то особое выражение, с которым врачи смотрят снимки. — Ага. Ну, понятно. Жить будет, но деталь менять надо. Есть у меня такая деталь, б/у, но живая. Поставлю — за часок успею.

— Сколько с меня?

— За деталь — четыреста. А работа… — он взглянул на переноску, из которой Джоконда как раз возобновила обличительный монолог, — а работа — с меня. Кристинка, кстати, завтра к тебе собралась, на день открытых дверей. Полы, говорит, поеду мыть и котов показывать.

Пока он копался под капотом, Рита смотрела, как играют блики на инструментах. Вспомнила историю своей связи с этим местом. Год назад волонтерка привезла Рите шпица — ухоженного, с ошейником, но без адресника, найденного на остановке. Рита тогда сопротивлялась до последнего — она кошатница, собак берет только в крайности, когда сама подберет или когда подкинут под забор, как Зевса. Но ей прислали фото — и с фотографии на нее смотрели два черных отчаянных глаза существа, которое потеряло весь свой мир на одной остановке. Рита сжалилась. Взяла на передержку, обклеила объявлениями весь район и половину интернета: где найден, приметы, фото. Желающих "забрать породистенького" набежало море — это тебе не трехлапый кот или слепая кошка, и каждому Рита вежливо отказывала, потому что знала — пес не брошенный. Пес потерянный. А потерянных ждут дома.

Через пять дней приехали Денис Сергеевич с дочкой Кристиной — с документами, с фотографиями, с дрожащими руками. Шпица звали Кеша. И Кеша, услышав их голоса еще от калитки, закрутился в вольере волчком, а потом визжал, плакал и целовал обоих так, что никаких документов, в общем-то, уже не требовалось.

А потом Рита однажды заехала с очередной поломкой в первую попавшуюся мастерскую — и увидела там Дениса Сергеевича. Он молча все осмотрел, молча все починил и на вопрос "сколько" так на нее взглянул, что вопрос увял сам. С тех пор она ездила только сюда, ремонт ей делали по самым низким ценам и почти всегда брали только за детали. Кристина стала приезжать волонтерить. А Кеша, судя по фотографиям в соцсетях, обзавелся зимним комбинезоном с Микки Маусом и личным креслом у окна.

— Погуляй немного, — сказал Денис Сергеевич, закатывая рукава. — Вон, в тенечке лавка. Кошке своей водички налей, жара.

* * *

Домой Рита вернулась после обеда — на починенном, присмиревшем Пежо, с Джокондой, исчерпавшей монолог, и с твердым намерением сварить кашу, доесть грибы и лечь пораньше. Но у калитки ее ждали.

Алевтина Генриховна стояла посреди улицы в леопардовом халате, с блокнотиком наперевес, и по ее позе было ясно, что ждет давно и накопила немало своего "ценного мнения".

— Опять возите! — начала она без предисловий, едва Рита вышла из машины. — Туда-сюда, туда-сюда! Зараза одна от вашего зверинца! У меня, между прочим, давление!

— Добрый день, Алевтина Генриховна, — сказала Рита ровно, доставая переноску, открывая свою калитку. — Возила кошку к врачу. Врачи, прививки, документы — все как вы любите. Все по правилам.

— Я люблю тишину и порядок! — блокнотик взметнулся к небу, как вещественное доказательство. — Завтра опять понаедут! Машины, люди чужие, топот! Я все записываю! Все в область пойдет!

Рита вздохнула — не демонстративно, а по-настоящему, от усталости. Она обвела взглядом улицу — длинную, пустую, сонную улицу Первую Садовую, на которой в этот будний августовский день не было ни души. В их СНТ числились сотни домов, но постоянно, круглый год, жили дай бог двадцать семей. А на этой улице — только трое: она, баба Зина и вот, собственно, Алевтина Генриховна, живущая на противоположной стороне. Их калитки разделяла дорога, на которой могли спокойно развернуться две фуры за раз. Остальные участки стояли закрытыми, оживая по выходным, да в сезон посадок. Казалось бы — живи и радуйся спокойствию, места всем хватит. Но нет, всего три постоянных жителя, и из них один пишет жалобы на второго, пока кот первого…

Кстати, о коте.

Пока хозяйка набирала высоту, ее дымчатый шарикообразный Маркиз деловито приблизился к свежевыкопанному лазу под забором Риты. Лаз был его собственным инженерным проектом двухнедельной давности. Уже на участке Риты он прошествовал вдоль кошачьих вольеров, выбрал крайний, уселся вплотную к сетке и, просунув лапу в ячейку, начал таскать недоеденный корм из миски Джоконды. Прямо лапой. Через сетку. С мастерством, отточенным явно не за один день. Обитатель соседнего вольера, флегматичный кот Пельмень, наблюдал за грабежом с философским интересом, даже не мысля о том, чтобы встать.

— …и запах! — гремела тем временем Алевтина Генриховна. — Мой Маркизик из-за вашего запаха аппетит потерял! Худеет!

Рита посмотрела на "худеющего" Маркиза. Маркиз как раз выудил из миски особо крупную корминку и уронил ее себе под грудь — необъятную и отбрасывающую самостоятельную тень.

— Алевтина Генриховна, — сказала Рита проникновенно, — а вы обернитесь, посмотрите, что у меня около вольера происходит.

— Что мне оборачиваться, я и так все… — Алевтина обернулась.

Пауза вышла звенящая. Было слышно, как где-то далеко тарахтит мотоблок и как хрустит корм в пасти Маркиза — тот на публику не отвлекался.

— Он… — Алевтина Генриховна набрала воздуха. — Это вы его приманиваете! Специально! Кормом своим!

— Конечно, — согласилась Рита устало. — Я, знаете, ночами не сплю — думаю, как бы мне вашего кота откормить до формы шара. Это мой коварный план по захвату улицы.

Алевтина Генриховна захлопнула блокнотик, без спросу влетела на участок Риты, сгребла Маркиза — тот взвыл, но корм из пасти не выронил — и удалилась через дорогу, гремя на ходу чем-то про "управу" и "попомните". Лаз под забором подмигивал своей полезностью для бесполезных. Рита посмотрела на него и решила не закапывать. Без толку. Инженерная мысль всегда найдет дорогу к чужой миске.

С крыльца за этим действием наблюдала Клеопатра. Она провожала Маркиза взглядом, полным такого ледяного аристократического презрения, что воздух вдоль его траектории, кажется, слегка похолодал. Плебей. Ест из чужих мисок. Позор сословия.

— Не суди, — сказала ей Рита, направляясь к обворованному вольеру Джоконды — Может, у него дома тоже одна гречка, как у меня было еще вчера с утра.

* * *

Вечером приехали Лера с Антоном на синем Матизе волонтерки, ровеснике Пежо Риты. У обоих были пухлые рюкзаки, Лера имела при себе пуходерку и упаковку одноразовых пеленок, а еще новенькую бритву для животных — дары "Лапкам и хвостам". У Антона — ноутбук, лента кофе три в одном, головка сыра, батон колбасы и половинка тостового хлеба.

Рита, к своему стыду, больше обрадовалась тому, что выложил на стол Антон (надо же, после такого великолепного завтрака, ее еще ждет и бесподобный ужин, а если вспомнить про банку с супом в холодильнике, с ума сойти можно), но виду не подала.

— Мы с ночевкой, — объявила Лера с порога, — поможем подготовить песелей и котелей, завтра всех вместе встретим. А иначе вставать рано, в семь утра я не человек.

— А я и в девять не человек, — честно сказал Антон, — но я привез еды.

Антон учился на айтишника, он был длинный, тихий и незаменимый. За прошлые визиты починил в доме розетку, корректно настроил камеры и создал табличку учета и выдачи лекарств, которой Рита с тех пор исправно пользовалась. С животными он обращался бережно и на "вы" — со всеми, включая котенка Шпрота, пусть он и считает себя щенком.

До темноты работали вчетвером, считая Клеопатру, которая инспектировала процесс с крыши вольера. Двор гудел деловитым шумом: шуршала метла, звенела вода из шланга, стрекотала машинка — Лера подравнивала художественные последствия вчерашней стрижки Куско ("сделаем вид, что так и задумано, это называется "креативный груминг""). Собак и котов вычесывали по очереди. Пух летел по всему двору, как августовский снег, и воробьи уже растаскивали его на самые теплые гнезда в округе. К девяти вечера тридцать один кот блестел, четыре собаки благоухали, вольеры сияли, а на веревке рядами сохли одеяла, и закат подсвечивал их переливчатым розовым цветом.

Последним пунктом был вечерний выгул. Пошли все вместе: Рита взяла степенных — Батона и Жучку, волонтеры — активных: Лера — Алису, Антон — Зевса. Лес встретил их вечерней прохладой, комарами и длинными тенями. Зевс, поравнявшись с Батоном, немедленно начал операцию "вызов старшего на дуэль": боком, боком, взгляд в упор, хвост флагом, короткий провокационный "гав".

Батон посмотрел на него, как на погоду. Не как на плохую погоду — просто как на погоду, ну есть и есть.

Зевс гавкнул еще раз, уже вопросительно.

Батон зевнул во всю пасть и отвернулся нюхать пень.

— Вот это выдержка, — уважительно сказал Антон, выравнивая натянувшего поводок Зевса. — Мне бы так на код-ревью.

Поужинали яичницей с кабачками и белыми грибами, потратив остатки запасов. Шкворчащей, пахнущей на весь первый этаж так, что Компот совершил три попытки штурма стола, а Клеопатра заняла позицию у плиты с видом санитарного инспектора. Яиц бабы Зины хватило на всех, грибы были торжественно поделены на три части, и Лера сказала с набитым ртом, что ради этой яичницы можно волонтерить вечно.

А после яичницы пришло время гостинцев Антона, кофе три в одном и бутерброды с хорошими, явно недешевыми сыром и колбасой. Рита шутила, что в ее рту поют ангелы.

Антону постелили на диване внизу, Лере — во второй комнате на мансарде, крошечной, но с окном. К полуночи дом затих, но было ощутимо, что он наполнен тихим дыханием других людей, таким непривычным и приятным звуком. Рита лежала и слушала, как ворочается за стенкой Лера, как внизу скрипит диван под Антоном, как во дворе вздыхают во сне собаки, — и дом, обычно звучавший на одну человеческую душу, звучал сегодня полным, обжитым, правильным звуком.

— Хороший будет день, — сказала она в темноту.

Клеопатра в ногах промолчала. Как-то очень содержательно промолчала. Но Рита уже спала.

* * *

Суббота началась с пирогов.

Баба Зина явилась в девять, как обещала, с двумя противнями, накрытыми полотенцами, и запах капустных пирогов немедленно оккупировал двор, смешавшись с запахом вареной с вечера и недавно подогретой каши в стратегически выгодную композицию "здесь хорошо и уютно".

К десяти пришла Катя — дочка дачников с другого конца СНТ, шестнадцать лет, взлохмаченный русый хвостик, самодельные бейджики "СПРОСИ МЕНЯ ПРО КОТИКОВ" на всю команду. Антон немного побубнил про то, что опять обделили вниманием собак, он явно питал особую любовь к Батону, но бейджик все же надел.

Следом приехал Денис Сергеевич и привез Кристину, Катину ровесницу. Девочки даже успели подружиться на фоне стремления помочь подопечным Риты. Автомеханик с важным лицом врачевателя обошел Пежо, сделал выводы, понятные только ему (ведь Пежо стоял молча, даже не заведенный), удовлетворенно покачал головой и, пообещав Кристине вернуться через три часа — уехал.

К половине одиннадцатого столик у калитки был накрыт: пироги, чай в термосах, стопка распечатанных анкет, коробка, подписанная "Для помощи приюту Лапки и хвосты", рядом коробка для лекарств по списку, ранее оглашенному в чате.

А в одиннадцать ноль четыре у калитки остановилась первая машина.

Всего их за день приехало семь. Двор наполнялся голосами, топотом, детским визгом, вежливыми вопросами "а можно погладить?" — и Рита растворилась в этом дне, как растворялась всегда. Показывала, рассказывала, знакомила, вела переговоры на высшем уровне между шестилетним человеком и белой кошкой Кисей с черной манишкой и черными лапками, рассказывая о том, какой это необычный окрас, как распространяется пигмент при формировании окраса кошки, и что обычно происходит наоборот — кошка черная, а лапки и манишка белые.

Шестилетняя собеседница важно и с пониманием дела кивала, бросала полные надежды взоры на маму. Но мама явно не была готова, это Рита узнавала с первого бегающего нервного взгляда. Все ясно — переносим в столбик " мы подумаем".

Алису забрали первой, как Рита и мечтала. И настроение тут же подскочило вверх. Ее новая семья была как из рекламы зубной пасты: улыбчивые мама и папа, дочка лет десяти и сын постарше. Дочка присела перед Алисой на корточки и пропала.

— Мам! Мам, посмотри, какие у нее ушки! Милые какие ушки! Мам, она мне лапу дала! Мам, она активная, прямо как я!

Рита мысленно поблагодарила себя за то, что несколько раз в неделю тратит по часу в день на разучивание команд, причем не только с собаками, но и с кошками. В остальные дни иногда в рандомный момент повторяла команды с подопечными, но чаще всего забывала. Лапу в ее приюте могли подавать все, даже трехпалый Терминатор.

Алиса, безошибочно вычислившая главного человека в переговорах, лизнула девочку в нос и легла пузом кверху, чем подписала все документы разом. Рита отвела маму в сторону и честно рассказала все: найдена покусанной, лечение почти закончено, но вот эта мазь — еще две недели, вот схема применения. Мама записывала в заметки телефона внимательно, переспрашивая, — и это было хорошим знаком, Рита давно выучила, что лучшие хозяева — те, кто записывает.

— Я вам буду писать, — сказала мама новой семьи Алисы, взяв у Риты номер. — Фото присылать. Можно?

— Нужно, — сказала Рита. Фото доклады из новых семей — это почти самая любимая ее часть спасательной деятельности.

Алиса уехала на заднем сиденье, между дочкой и сыном, счастливая до кончиков милых ушек, и даже не оглянулась. Рита знала, это правильно, что не оглянулась, теперь у Алисы новая семья, на которую ей надо смотреть с обожанием. Но постояла у калитки на полминуты дольше нужного.

На удивление Риты и волонтеров, следующим дом обрел Куско, его забрала кудрявая рыжая девушка с приятной улыбкой, из тех улыбок, которым верят коты и собаки. Кота она выбрала по фото на страничке приюта еще неделю назад, но, увидев вживую полулысое художественное недоразумение, на секунду дрогнула.

— А он… это не лишай? — осторожно спросила она.

— Колтуны, — твердо сказала Рита и достала телефон. — Вот, смотрите, фото до. Видите этот валенок на боках? Он с ними ходил и мучился, под ними кожа стягивается. Вот процесс, — она показала фото боевых действий, — вот наши руки после. — Руки с царапинами были предъявлены как вещдок. — Лишай под лампой светится, у нас все проверены, вот свежее заключение. Шерсть отрастает быстро, и будет он у вас рыжее солнце.

Девушка посмотрела на фото, на царапины, на Куско — тот как раз повернулся тощим хвостом, полным оскорбленного достоинства, — и рассмеялась.

— Берем солнце. В рассрочку — сначала лысое. — И, уже унося переноску, обернулась: — А можно я через неделю приеду? Помочь. С собаками погулять. У вас тут… хорошо у вас тут.

— Суббота, десять утра, — сказала Рита. — Резиновые сапоги приветствуются, в лесу часто бывает сыро.

Потом настал час близнецов. Молодая пара, оба в очках, оба тихие, явно отрепетировавшие по дороге фразу "мы только посмотрим" — остановилась у вольера, где нежно-серые с рыжими пятнышками кошка и кот сидели рядом, зеркально одинаковые, как скобки.

— Это Леля, — представила Катя, сияя бейджиком. — А это Коля. Они близнецы, очень привязаны друг к другу, их нельзя разлучать, только вместе отдадим. Зато они абсолютно здоровые, никаких лечений не нужно, едят все в пределах разумного. Им не хватает только своей семьи.

— Леля и Коля, — повторил парень. Посмотрел на девушку. Девушка посмотрела на него. Между очками произошел беззвучный диалог. — Мы даже имена менять не будем. Леля и Коля. Это же… это же готовая семья.

— Вместе — это прекрасно, — сказала девушка решительно. — У нас двухкомнатная. Каждому по комнате, нам — кухня.

Оформились быстро, увезли близнецов в одной большой переноске, где те немедленно улеглись валетом, как лежали всю жизнь.

А потом был шанс Батона. К сожалению только шанс, и это была та самая ложка дегтя в прекрасной медовой истории дня.

Мужчина лет сорока пяти остановился у собачьего вольера и завис. Батон подошел к сетке, сел и посмотрел на него снизу вверх своим фирменным взглядом — бездонным, преданным и полным доброжелания.

— Ух ты, зверь, — сказал мужчина тихо. — А можно с ним пройтись?

Они гуляли по улице двадцать минут. Рита смотрела от калитки, как большой рыжий пес идет рядом с большим серьезным человеком — ровно, солидно, в ногу, как будто всю жизнь ходил, — и боялась дышать. Мужчина вернулся с горящими глазами, начал расспрашивать. Задавал те самые вопросы, от которых сердце Риты запрыгало в радостном предвкушении. Сколько лет, чем болел, что ест, ладит ли с детьми, — Рита отвечала, стараясь звучать спокойно, а внутри у нее пело.

И тут мимо прошла женщина с пакетом.

Обычная женщина. Обычный целлофановый пакет, шуршащий на ходу. В пакете были подарки и гостинцы для обитателей "Лапок и хвостов", только вот…

Батон услышал шуршание за несколько метров. Уши упали. Хвост исчез. Огромный пес на глазах сложился вдвое, заскулил — тонко, позорно, отчаянно — и начал щемиться к вольеру, натягивая поводок, царапая дверцу. Домой, в будку, спрятаться.

— Это… что с ним? — мужчина растерянно смотрел, как зверь, только что шагавший рядом бывалым королем, трясется у сетки.

— Он боится пакетов, — сказала Рита то, что и так бы сообщила, но при более благоприятных обстоятельствах. — Только пакетов. Мы не знаем, почему. Что-то было в его жизни до нас. Это лечится временем, дома, где нет…

— Понятно, — перебил мужчина. Помолчал. — Слушайте, ну… у меня дети, шумно, магазины эти, пакеты на каждом шагу… Я подумаю, ладно?

И Рита с достоинством приняла девятое "я подумаю" в отношении Батона.

Мужчина уехал. Батон сидел в будке. Рита зашла в вольер, села рядом на корточки и почесала рыжее ухо.

— Ничего, — сказала она. — Ничего-ничего. Не наш вариант, значит. Наш — впереди.

Батон положил тяжелую голову ей на колено и вздохнул так, что стало ясно, он все понял. Он всегда все понимал. В этом и была главная беда.

Остальные посетители ходили, смотрели, гладили. Как всегда, дольше всех стояли у вольера Муси и Васьки: черепаховая красавица и дымчатый сорванец с голубыми глазами собирали восхищенные вздохи, как артисты аплодисменты. "Какая шерсть!", "Какие глаза!" — но дальше вздохов не шло. Что-то останавливало людей у этого вольера, какая-то неуловимая заминка, и Рита за полгода так и не поняла, какая. Красота манила — и красота же, что ли, пугала ответственностью. Муся и Васька остались в вольерах. Муся, кажется, не удивилась.

Трое посетителей выбрали "вроде как своих" — записали клички. Сфоткали, сделали видео, взяли номер, обещали подумать. По статистике Риты, из троих "подумаю" возвращался один, если повезет. Это был неплохой процент.

Последняя гостья — женщина за пятьдесят, тихая, все это время просидевшая с чаем и пирогом бабы Зины, — уже прощалась у калитки, когда вдруг замерла, глядя поверх плеча Риты. На дом.

Девушка обернулась.

На подоконнике, в раме открытого окна, сидел Компот. Черный, пушистый после вычесывания, как туча. Он сидел столбиком и — Рита готова была поклясться, что он делал это нарочно, — прижимал лапку к стеклу. Театрально. С выражением. Как в финале мелодрамы.

Женщина рассмеялась, неожиданно молодо.

— Нет, ну вы посмотрите на него. Это же… это нечестно. Так нельзя с людьми. — Она покачала головой. — Я весь день себя уговаривала, что мне никто не нужен, у меня ремонт… А с судьбой не поспоришь, да? Если вот этого черненького пушистика можно — я его забираю. Прямо сейчас, пока не передумала. Вернее, пока он не передумал.

Началась радостная суматоха с оформлением, и на самом ее пике выяснилось, что переноски у женщины с собой нет. Запасная тканевая отдана с близнецами (что подтверждало версию о том, что их новые хозяева приезжали лишь посмотреть).

"Отдай ему мою личную, — раздалось в голове немедленно. Подозрительно немедленно и подозрительно щедро. — Она ему по размеру, этому дому — не по интерьеру, мне же — не по статусу".

Рита покосилась на Клеопатру. Кошка сидела на крыльце и смотрела на сборы Компота с выражением такого глубокого удовлетворения, что было ясно — если бы кошки умели паковать чужие вещи, она бы уже стояла у калитки с его узелком.

— Ты неисправима, — шепнула ей Рита, доставая с антресолей переноску.

"Я последовательна", — с достоинством ответила кошка.

Компот уехал с женщиной, которая всю дорогу до машины разговаривала с ним через сетку переноски. Денис Сергеевич уже давно забрал Кристину, Катя ускакала к себе, так и не сняв бейджик, расцеловав на прощание Жучку и Джоконду, девушка имела слабость к самым несчастным на вид животным. Покосилась и на Терминатора, но он, словно прочтя ее мысли, скрылся в глубине вольера, пятясь назад. Джоконда особо нежностям не обрадовалась, в отличие от Жучки. Двор опустел и сразу стал слышен по-другому. Шелест берез, куры бабы Зины, дальняя электричка.

Итог дня Рита подводила на крыльце, с кружкой остывшего чая, в состоянии усталого, звенящего счастья. Одна собака — Алиса. Четыре кота — Куско, Леля, Коля, Компот. Пять судеб. Пять плановых прививок и дегельминтизаций, которые уже будут делать новые хозяева за свои деньги, — бухгалтерская мысль, циничная и честная, но от нее легче дышалось. Посетители навезли гору корма, вкусняшек, игрушек. Лекарства из списка, опубликованного в посте и в чате, приехали почти все, главное — теперь хватает дорогущих капель для ближайшей обработки от паразитов. Батону новый дом не достался — но кто-то из гостей, тронутый рыжей мордой, купил и оставил ему новую и шлейку поводок, ярко-синие, красивые. Рита примерила обновки на Батона, и Батон немедленно приосанился.

— Красавец, — похвалила Лера.

— Жених, — подтвердила баба Зина, пришедшая за противнями. И добавила — как бы между делом, глядя куда-то поверх вольеров, тем особенным голосом, каким спрашивают о совершенно неважном: — А Зевса-то… Зевса не забрали, нет?

— Нет, — сказала Рита. — Зевс наш пока.

— А-а, — протянула баба Зина неопределенно. — Ну-ну. Наш так наш. — Она забрала противни, дошла до забора, и уже оттуда донеслось ворчливое и нежное — Балбес потому что. Кому балбес такой нужен… Разве что человеку с крепким хозяйством. И с опытом. И чтоб недалеко…

В тот же миг Зевс подлетел к сетке своего вольера и завилял хвостом, радостно и звонко лая, приветствуя любимого (Рите уже пришлось это признать) человека. Соседка скупо улыбнулась, порылась в кармане фартука, достала оттуда кусок мяса, от которого пахло невыносимо аппетитно, еще и размером с целую ладонь.

— Так, просто захватила, — она стыдливо скосила взгляд, — Завалялось. Можно ему?

— Можно, — улыбнулась Рита.

Она открыла дверь и позволила Зевсу произвести танец радости вокруг бабы Зины, последняя скормила ему мясо и потрепала по голове с хмурым и серьезным видом.

— Ну все, пойду, дел по горло — и косынка уплыла. Рита и Лера переглянулись.

— Это было то, о чем я думаю? — спросила Лера.

— Тс-с, — сказала Рита. — Не спугни. Не говори вслух.

Лера с Антоном попрощались и загрузились в многострадальный Матиз. Рита же заметила, что между парочкой волонтеров происходит что-то… интересное, вспомнила, что последнее время они почти всегда приезжают вдвоем, по крайней мере Антон без Леры ни разу не появлялся давно. А еще ночью она слышала, как их телефоны вибрировали в подозрительно постоянной очередности. Улыбнулась мысли, что приют соединяет не только человеческие сердца с хвостатыми, но и человеческие — с человеческими.

И тут девушка вспомнила, что ей пришло сообщение, телефон дзынькнул днем, в разгар суматохи, и был проигнорирован. Рита открыла мессенджер.

Тема, ее вроде как парень, то есть теперь, по всей видимости, бывший парень: "Нам надо расстаться. Я долго думал. Мне нужны нормальные отношения, где девушка проводит выходные со мной, а не среди собачьего говна. Без обид."

Рита перечитала. Посмотрела на двор — вычищенный, сияющий, пахнущий кашей и пирогами, проводивший сегодня пять хвостов в новую, счастливую жизнь. Посмотрела на Батона в синей шлейке. На Клеопатру, спящую в единственной клумбе, с флоксами — ухоженной лишь благодаря бабе Зине.

"Сам ты собачье говно", — напечатала она и отправила.

А после этого прислушалась к себе. Ничего. Ни на секунду, ни на йоту ничего не дрогнуло. Тема был из породы парней, которую она выучила наизусть. Сначала: "ты такая удивительная, я так восхищаюсь твоим делом", но только на конфетно-восторженный период. Потом, месяца через три, — "а может, в субботу без приюта?", а следом ультиматумы. Лучше уж беспородные и честные, чем такая порода. Она таких… нет, даже не терпеть не могла. Она их больше не чувствовала. Видимо, потому и перестала уделять ему внимание последние недели, понимала, куда поворачивают отношения. Рита отпустила четыре месяца с Темой без боли или огорчений. Организм выработал иммунитет.

А следом пришла мысль настолько практичная, что Рита фыркнула в кружку. Не надо теперь ломать голову, где взять денег на обещанную поездку в Нижний Новгород — "наконец-то провести время вместе". А билеты на поезд, уже купленные, можно сдать. Почти четыре тысячи. Реальных. Обратно на карту.

— Лишний груз с воза — кобыле легче, — сообщила она Клеопатре.

Клеопатра приоткрыла один глаз. "Никогда не понимала, что ты в нем нашла. От него пахло чужим котом и неуверенностью".

— Чужим котом? В нашем доме нет понятия "чужой" по отношению к животным.

"В основном неуверенностью" — Рита не знала запах неуверенности, но почему-то была уверена, что кошка права.

* * *

Маме Рита позвонила в восьмом часу, как договаривались, рассевшись на вновь сложенном после Антона диване, вытянув приятно уставшие ноги. Она ведь обещала отчитаться про "эти свои двери". Мама сняла трубку после первого же гудка, и голос у нее был не тот. Не проверочно-инспекционный. А растерянный.

— Риточка… А мы сами тебе звонить собирались. Ты только это… Мы с папой у озера гуляем, ну, где пляжик этот дикий, и тут. Рит, тут щеночек! Маленький совсем. Он в кустах лежит, скулит. Его… или ее, мухи облепили, Рит, прямо нехорошо облепили, я таких только в передачах видела. Мы не знаем, что делать. Папа говорит — может, в администрацию позвонить? А куда в субботу вечером позвонишь. Бросить не можем. Он же смотрит. Так жалобно смотрит, Риточка!

Рита уже стояла. Уже держала ключи. Свободной рукой шарила по антресоли — пусто, переноски нет, отдана с Компотом, — ладно, коробку, полотенце. Надо купить нормальное количество переносок, тоже мне приют, где было две переноски, а теперь ноль. Где только найти на них денег?

Она не брала собак. Это было правило, писанное кровью ее психологических травм. Кошки — ее фронт, собак она брала только самолично подобранных. Почему-то потерю собак Рита переживала особенно тяжело, их взгляд был таким… человечным, таким понимающим.

Но это были ее родители. Ее мама — та самая, "можешь хоть тридцать кошек, но на своей территории", — стояла сейчас над умирающим щенком у озера и не могла уйти. И позвонила ей. Не в администрацию, а ей. Впервые за два года мамин голос произносил слова "мы не можем бросить" — и это значило больше, чем все несостоявшиеся семейные обеды вместе взятые. Они признали то, чему она себя посвятила.

— Мам. Стойте там. Никуда не уходите. Мух отгоняйте, воды дайте, если пьет из ладони, по чуть-чуть. Еды не давать. Я еду, двадцать минут.

Пежо, свеже починенный, летел по вечерней трассе как никогда в жизни. Солнце садилось слева, било в глаза сквозь лесополосу. Свет, тень, свет, тень.

Родители стояли у кустов ивняка, на границе пляжного песка и травы. Папа размахивал над землей сломанной веткой, мама сидела на корточках, придерживая возле крошечной мордочки крышку от термоса с водой. Щенок был… Рита видела всякое за два года. Она умела смотреть. Она присела, отвела рукой траву и посмотрела.

Маленькая, девочка. Недель пять, дворняжка, палевая. Худая мордочка, но подозрительно вздувшийся живот. Осмотрела на предмет внешних ран, не нашла. Значит, надежда невелика.

— Мы гуляли просто, — частил папа сверху беспомощно, — а она скулила. Мы бы прошли, Рит. Мы бы прошли и не услышали, если бы ветер был сильнее.

— Но вы услышали, — ответила Рита. — Это главное. Все правильно сделали. Все.

Она завернула щенка в полотенце — та даже не пискнула, только задышала чаще, — уложила в коробку на переднее сиденье. Перекинулась с родителями еще парой фраз — какими, не запомнила. Запомнила только мамин дрожащий голос ей в спину, у самой машины.

— Риточка… ты же ее спасешь? Ты же умеешь.

— Я постараюсь, мам.

Круглосуточная клиника приняла коробку из ее рук через пятнадцать минут. Дежурный врач — молодой, незнакомый — размотал полотенце, посмотрел, и лицо у него сделалось рабочим.

— Так. Состояние критическое. Интоксикация, обезвоживание. Шансы… — он посмотрел на Риту и не стал врать — Шансы есть. Но небольшие. Оперируем?

— Оперируем.

— Оплата вперед, простите, порядок такой. Операция плюс стационар, реанимация, сутки…

Сумма была почти в точности та, что оставалась на карте: вчерашние шесть тысяч, оставшиеся после ремонта пежо, плюс утренние пожертвования наличными — около трех тысяч, плюс — Рита мысленно поблагодарила Артема первый и последний раз в жизни — будущие четыре тысячи за билеты, которые она тут же, в приемной, оформила к возврату. Но, когда придут деньги — неизвестно.

Оплатила часть наличными, часть купюрами. Посмотрела на остаток: сто двенадцать рублей. До зарплаты пять дней. Кредитка пустая. Платеж по одному из кредитов в понедельник.

В шоке от понимания положения обновила страницу банка.

Тридцать тысяч сто двенадцать рублей. Залезла в последние переводы.

"Даже не думай отправлять обратно, ты этим нас оскорбишь" от папы. Захотелось плакать от благодарности, отчаяния и облегчения сразу.

— Идите домой, — вывел ее из финансовых прерий ветврач. — Это надолго. Мы позвоним.

Позвонили в одиннадцатом часу. Рита схватила трубку моментально.

— Оперировали долго, — голос врача был уставший, ровный. — Пришлось чистить желудок и кишечник, там… в общем, много пришлось чистить личинок. Операцию пережила. Сейчас в стационаре, под капельницей. Она очень слабая, я не буду обещать. Ночь покажет. Утром позвоним и скажем, как она.

— Спасибо, — прошептала Рита. — Спасибо вам.

Ночь была длинная, как коридор клиники. Рита ворочалась, взбивала подушку, лежала на спине, глядя на скат мансардной крыши. Клеопатра не спала тоже — сидела в изножье, столбиком, неподвижно, как на посту. Кошка растерянно изучала странное поведение девушки, объяснение которому было где-то в человеческой голове.

— Ей нужно имя, — сказала Рита в темноту в третьем часу. — Понимаешь? С именем нельзя уходить. Это правило. Оно работает. С тобой сработало.

Клеопатра молчала.

— Матильда, — сказала Рита. — Смотри, как хорошо: Ма-тиль-да. Серьезное имя. С таким именем не уходят. С таким именем живут до шестнадцати лет, воруют со стола, находят любящую семью и играют с фрисби в парке.

Она лежала и видела перед собой глаза щенка — темные, огромные на исхудавшей мордочке, смотревшие из коробки без жалобы, с одним только тихим вопросом: а что со мной будет дальше? И где-то между тремя и четырьмя часами ночи решение пришло само, простое и окончательное. Она оставит Матильду себе. Не в приют — а себе. Будет постоянный товарищ, а точнее подруга Жучке.

Потому что Матильду нашли родители. Потому что мама сказала "мы не можем бросить". Потому что бывают знаки, которые нельзя не прочитать, и щенок, найденный твоими родителями в тот самый день, когда пять хвостов уехали в новые дома, — это знак.

— Будет жить в доме, — шептала Рита, уплывая наконец в мутный предутренний сон. — Ты потерпишь. Она маленькая. Вы подружитесь… ну, ты привыкнешь… ну, ты смиришься…

Клеопатра подозрительно молчала, сидела в изножье и смотрела на спящую хозяйку. Долго. До самого света.

* * *

Из клиники не позвонили.

Рита поняла это в восемь двадцать, посмотрев на телефон. Обещали утром. У клиник "утро" начинается в восемь. Молчащий телефон — это плохо, она знала это. Знание, купленное дорого, за два года и множество коробок. Молчащий телефон утром — это почти всегда одно. Но, может, все-таки, о ней забыли?

Она позвонила сама. Длинные гудки. Никто не взял.

Пять минут Рита сидела на кухне неподвижно, глядя на турку, которую забыла поставить. В ногах вилась Клеопатра, что совсем не свойственно ее царственному статусу.

Кошка несколько раз пыталась заговорить с Ритой в голове, но девушка была слишком погружена в переживания.

Рита даже не выходила до сих пор на обход. В выходные она кормила животных позднее, но все же сразу, как просыпалась.

Сегодня же просто задумчиво сидела, уставившись в одну точку. Без четких мыслей, с почти растаявшей надеждой.

Потом телефон все же завибрировал.

— Да.

— Доброе утро… — голос вчерашнего врача, и по первым двум словам уже все было ясно, потому что "доброе" утро так не звучит. — Мне очень жаль. Мы делали все возможное. В пять утра началась острая… — он говорил еще какие-то слова, правильные, медицинские, честные, и Рита слушала их, как слушают шум воды. — …остановка. Реанимировали, но… Мне очень жаль. Она не выжила.

Матильда. Имя не спасло ее.

— Сколько я должна за кремацию? — спросила Рита. Голос сработал сам, ровно, на автопилоте — тот служебный голос, которым она два года разговаривала с клиниками.

— Ничего не нужно, — сказал врач тихо. — Мы знаем, что это даже и не ваш щенок, знаем о вашей деятельности. Поэтому наша клиника возьмет эти расходы на себя.

Рита положила трубку. Посидела. Встала.

Дальше тело работало без нее. Тело вышло во двор, доковыляло до летней кухни, наложило последнюю кашу в ведро, взяло пакет с кормом. Разложило еду по мискам — симфония лая и мяуканья гремела вокруг, как из-за стены. Тело поменяло воду в мисках. Тело сходило с Жучкой до опушки и обратно, потом с Зевсом, потом с Батоном в новой синей шлейке, потом с Алисой… нет. Алисы больше тут не было, Алиса была в семье, у себя дома, с девочкой, которой понравились ее ушки. Тело постояло у пустого угла вольера. Тело вернулось в дом, поднялось по лестнице на мансарду.

И там, наверху, тело кончилось, и осталась просто Рита.

Она упала на кровать лицом вниз и зарыдала — сразу, без разгона, взахлеб. Она рыдала о Матильде, которая прожила с именем всего одну ночь. О ее глазах, виднеющихся из коробки. О маме, спросившей "ты же ее спасешь?". О Пирожке — был весной такой Пирожок, тоже коробка, наспех выпрошенная в ближайшем супермаркете, тоже клиника, тоже утренний звонок. О всех подобных коробках за два года. Слезы шли и шли, подушка мокла, а они шли, как будто прорвало что-то, копившееся месяцами за всеми "прорвемся" и "у меня стаж, я справлюсь".

— Хватит. Не могу больше… — бубнила Рита в мокрую подушку, и слова выходили распухшие, бесформенные. — Все… всех раздам… в хорошие руки, за год можно всех… и больше никого. Никогда. Ни одной коробки не открою… Потому что не в кредитах дело… и не в том, что я ем постоянно гречку да подачки, не в том, что я не сплю… я бы вообще не спала… а вот это. Когда ты готова на все, а сделать ничего не можешь. Когда ты бес-по-мощ-на… вот это самое страшное… я так больше не могу… не могу…

Никто не спорил с ней. Дом молчал. Только где-то на границе слуха, на самом краешке уплывающего сознания — она уже проваливалась в тяжелую, обморочную полудрему — возник звук. Мурчание. Низкое, ровное, огромное — гораздо больше, чем может выдать кошка весом три с половиной килограмма, — оно заполняло комнату, как вода, и в нем, как в воде, растворялись слова. Голос отличался от привычного, звучал не в голове, как всегда, а словно бы в самой комнате, отзываясь тихим эхом от скошенного потолка.

— Тише, маленькая. Тише. Ты сделала все. Она ушла с именем, в тепле, не одна — а это больше, чем дает этот мир многим… Спи. Спи и знай. Я ждала два года, чтобы убедиться, что ты моя избранная в этой жизни. Больше не жду. Спи, девочка моя. Теперь все будет иначе.

"Странный сон", — подумала Рита из последних сил. И уснула.

* * *

Зазвенел будильник, оповещающий о вечернем обходе. Резкий и требовательный. За окном свет был вечерний, низкий. Закат уже нависал над лесом. Рита села рывком, пытаясь отделаться от ощущения опухлости лица, словно она перед сном съела пять кило селедки. Сердце бешено колотилось, и ужас окатил ее раньше, чем вернулась память. Она проспала день. Прошел весь день. Обед. Она проспала дневную кормежку и выгул! Впервые, раньше ни разу, никогда…

— Не бойся, — послышался голос с подоконника. — Все сыты, кроме разве что меня.

Голос был низкий, бархатный, с царственной ленцой и очень знакомыми интонациями, отчего по спине прошел холодок. Теми самыми интонациями, которые Рита два года слышала у себя в голове и списывала на одиночество и живую фантазию.

Только сейчас он звучал в комнате. Вслух. Колебля воздух, как любой настоящий, всамделишный звук.

На подоконнике, в медовом вечернем свете, сидела Клеопатра. Хвост фирменно обернут вокруг лап. Глаза — золотые. Не "показалось-золотые", не "свет так упал". Золотые, как два маленьких солнца, и свет в них был свой собственный.

— Приезжала Лера, с Антоном между прочим, — продолжила кошка, ее губы не двигались, но звук был четким, объемным, заполняющим комнату — Стучали, звонили, до тебя было не дозваться. Ключи от калитки ты подруге то дала, а вот от дома нет. Покормили всех, кроме меня, я же тут, с тобой заперта. Каши, правда, не было — ты не сварила новой, — так что раздали корм. Собак выгуляли. Записку на крыльце оставили, волнуются. Перезвони им потом. Но сначала меня покорми. — Пауза. — Ты дышать-то будешь, или тебе открыть окно?

— Ты… — Рита сглотнула. — Ты сейчас…

— Разговариваю. Да.

— Вслух.

— Мы уже установили этот факт. — А дальше привычное, язвительное, звучащее раньше только в голове Риты. — Ты всегда так медленно обрабатываешь новости, или только по воскресеньям?

Девушка сползла с кровати и села на пол, почему-то казалось, что так надежнее. Мысли неслись табуном. Сплю. Крыша поехала. Перенервничала. Обезвоживание. Надо выпить воды и позвонить психологу, вот прямо в воскресенье и позвонить, пусть сеанс только завтра… Хорошо, что он завтра.

— Ты не спишь, не сошла с ума, и психолог тебе не поможет, она хороший специалист, но по другому профилю, — сказала Клеопатра, читая все эти мысли с оскорбительной легкостью. — Сядь удобнее. Разговор из тех, которые ведут сидя.

И Рита (а что ей оставалось?) села удобнее. На пол, спиной к кровати, лицом к подоконнику, как в детстве перед телевизором.

— Меня зовут не Клеопатра, — начала кошка. — То есть Клеопатра — тоже, мне нравится это имя, ты хорошо выбрала, у моей девочки есть вкус… Но Клеопатра — имя в этой жизни. А всего жизней у меня было… много. Я — воплощение богини Бастет. Да, той самой. Египет, храмы, кошки, вот это все, что вы, смертные, рисуете на сувенирах, безбожно перевирая пропорции ушей. Я не так сильна, как в те времена, когда мне носили жертвы и строили святилища. Вера измельчала, а мы, боги, питаемся верой… но кое-что я все еще могу.

— Ты… богиня, — Рита не верила своим ушам. — Моя кошка египетская богиня. Которую я кормлю гастро-кормом.

— И это отдельный разговор, — с чувством отметила Клеопатра. — Но позже. Слушай дальше. В каждом воплощении я могу сделать одну вещь. Одну-единственную, один раз. Одарить силой одного смертного. Понимаешь? Один дар на одну жизнь. Я ношу его в себе, как последнюю монету, и трачу… да почти никогда и не трачу. Смертные редко того стоят, уж прости за прямоту, я на вас почти пять тысяч лет смотрю. — Она помолчала и улыбнулась. Рита действительно видела на мордочке абиссинки нежную легкую улыбку. — Два года назад девчонка вытащила из грязи умирающего котенка. Котенка, который еще не был способен использовать свою божественную силу, и, по правде говоря, мог погибнуть. Девочка же потратила на котенка все, что имела. Еще и залезла в долги. Не спала ночами. Часами сидела с котенком в больнице. Держала на груди и говорила, что с именем нельзя уходить. Я решила посмотреть, что из этой девчонки выйдет. Этот котенок, если ты не поняла, — это я. Так вот. Я умею ждать, времени у меня много… Вчера ночью ты рыдала так, что было слышно, полагаю, в Дуате. И я решила, что хватит смотреть. Этот дар твой. Я отдала его тебе. Сегодня. Пока ты спала.

— Дар, — повторила Рита. Слова доходили до нее, как свет далеких звезд, с опозданием. — Какой еще дар?

— Себе я оставила лишь крошку силы, — Клеопатра, по своему обыкновению, проигнорировала вопрос. — Совсем немного, на мелкие расходы. Разговаривать с тобой вслух, надоело, знаешь ли, стучаться в твою голову, там вечно код и кредиты. Ну и еще на пару фокусов. Остальное в тебе. — Она поднялась, потянулась и махнула хвостом в сторону лестницы. — Идем. Такое не рассказывают. Такое показывают. К вольерам, смертная. Посмотришь на свой дар в деле. Но сначала покорми меня, а то как-то нечестно получается.