В 1949 году исполнялось двадцать лет «Литературной газете». К этому юбилею мы, сотрудники, организовали юмористический Ансамбль верстки и правки имени первопечатника Ивана Федорова. Я стал основным автором и «худруком» ансамбля.

У нас в редакции работала Тамара Казимировна Трифонова, известный критик, я ее уже упоминал. Она ведала отделом критики и библиографии газеты, руководила Высшими литературными курсами, занимала еще большой ряд должностей. Мы решили сочинить оперу — дружеский шарж под названием «Тамара и демоны». Если можно так выразиться, взяли за основу оперу «Демон» Рубинштейна. Сюжет был такой: горные духи, демоны один за другим предлагают «Тамаре» разные должности, и она со всей присущей ей лихостью решительно на все соглашается. Постановка была выдержана в кавказском колорите. Оформление спектакля, как теперь говорят, сценографию, поручили Анатолию Аграновскому. Я сказал: пусть все будет в кавказском духе, но — пародийно-шутливо. Как это конкретно сделать, я не представлял.

Толя блестяще справился с задачей. Предложенный им задник представлял собой горный пейзаж с всадником в папахе — он несется на фоне вершин. И каждый, кто смотрел на эту величественную картину, начинал смеяться: перед ним был сильно увеличенный рисунок папирос «Казбек».

Ободренные успехом первой оперы, мы взялись за новую — она называлась «В вашем доме» и строилась «по мотивам» оперы Чайковского «Евгений Онегин».

Перед началом конферансье говорил:

— При обсуждении оперы на худсовете ансамбля наше либретто прошло просто на ура. Все критические замечания касались музыки Чайковского: указывалось на длинноты, на неоправданную усложненность партитуры и т. д. Рад сообщить, что все эти недостатки и излишества нам удалось в ходе работы преодолеть.

Большую работу среди нас провел наш музыкальный руководитель композитор Лев Солин. Этот музликбез я бы сравнил с деятельностью миссионеров на острове Фиджи.

В главной роли поэта Ленского — Анатолий Аграновский. Сначала мы несколько иронически относились к нему. Звали его просто Толя, Толька и уж совсем обидно — Анатоль Франс. Но Анатолий мужал как артист. Глотая слезы, он трудно просачивался в роль В. Ленского.

Роли Федина, Суркова, Симонова должны были исполнять Федин, Сурков, Симонов. Однако ввиду того, что они систематически не являлись на репетиции, ссылаясь на свою занятость, мы не смогли их допустить к сегодняшнему спектаклю.

Итак, мы начинаем. Предупреждаю: после начала действия выходить из зрительного зала не разрешается.

Ведущий читал — подчеркнуто вдохновенно:

Тут-то и начинались злоключения В. Ленского — Аграновского. Застенчиво и вкрадчиво входил он в Союз писателей, скромно пел секретарше дрожащим голосом:

Но секретарша сурово нависала над ним — кто он, что́ нужно, по какому вопросу?

Тщетно пытался В. Ленский проникнуть на прием к Суркову, Симонову, Федину. Напрасно старался чего-то добиться в Комиссии по работе с молодыми дарованиями. Толя пел тихо и щемяще-проникновенно:

Приговор Комиссии был совершенно безжалостным: «Напрасны ваши совершенства, коль нет маститости у вас».

Однако в судьбе страдальца Ленского наступал перелом:

И вновь Ленский входил в Союз писателей. Но какая метаморфоза! Теперь Аграновский появляется уже не как жалкий проситель, не как литературный Акакий Акакиевич, нет, он зашагал, что называется, твердой походкой, чувствуя себя хозяином положения. В Доме писателей он — как у себя дома.

А там идет литературный бал. В опере «Евгений Онегин» пел мсье Трике. Мы этого Трике разделили на части и сделали из него Три Ке, то есть три критика. Следовали арии трех рецензентов. Первый — закрытый рецензент, он пел в полумаске — на мотив арии Трике «Мы все приехали сюда, мужчины, дамы, господа...».

Затем шла ария открытого рецензента, любителя лицеприятных похвал и комплиментов:

В заключение появляется рецензент — проработчик и зубодробитель. С мрачным, зловещим видом выходил он в беспросветно-черных очках. Эту роль исполнял Вадим Соколов, обладатель замечательного баса.

Со словами «Перо за пазухой» он выхватывал, как финский нож, ручку и замахивался.

Арии Три Ке сочинили мы вместе с Никитой Разговоровым. Мне очень хотелось, чтобы в припеве третьего рецензента звучало слово «Спиноза», но я не знал, как его оправдать. И Никиту осенило: «Спи — но — запомни: я не сплю!»

Эти слова в исполнении Вадима, совершенно неожиданные, вызывали самую веселую и шумную реакцию наших зрителей.

В финале оперы появляется Ленский Второй, маленький литчеловечек. Его роль исполнял молодой театровед и киновед Юрий Ханютин. Замирая от робости, он говорил, что хочет видеть самого Ленского Первого. Но тот, конечно, принять его никак не может — недосуг, руки не доходят.

Анатолий Аграновский был чем-то вроде модного, популярного «тенора» нашего ансамбля. Эту роль он обыгрывал иронично и тонко. Вадим Соколов — наш первый бас. А «примадонной» ансамбля была, конечно, Вера Степанченко, сотрудница отдела писем. У нее красивый голос — контральто и незаурядные артистические способности. Помню, Сергей Владимирович Образцов, посмотрев наше представление, сказал, что Вера Степанченко — талантливая актриса, которая могла бы с успехом выступать на профессиональной сцене. Ее первой ролью была Т. К. Трифонова — в опере «Тамара и демоны». С большим успехом выступала она как исполнительница песен на редакционные темы.

До сих пор как будто слышу низкий, приятного тембра голос Веры — она поет песню «Редколлегия» на мотив известной «Индонезии».

А как звучал ее голос в «Газетной черемухе»! Она выводила слова как-то особенно проникновенно, жалостливо. Было не просто смешно — пародийный текст в исполнении Веры Степанченко обретал эстетическое начало. На этом примере особенно ясно становилось: пародия не отбрасывает используемый текст, но как бы наследует его силу, красоту, обаяние; все это преломляется комически, но — именно преломляется, а не переламывается.

Вера пела так, что хотелось и плакать, и смеяться:

И еще об одном исполнителе хочется сказать — о сотруднике международного отдела Валентине Островском. Это полиглот, великолепно владеющий множеством иностранных языков. Кроме того — и, наверное, в связи с этим — у него редкий дар имитации. Он — своего рода филиал Ираклия Андроникова. Совершенно виртуозно изображал сотрудников редакции. На одном нашем вечере он пародировал члена редколлегии — прошелся по сцене его походкой, заговорил его голосом, его характерными оборотами и словечками. А в зале сидел этот член редколлегии с женой. И жена, увидев, как смешно изображает В. Островский ее мужа, вскочила с места и закричала, обращаясь к своему благоверному:

— Ну, теперь ты видишь, какой ты противный?

Вскоре они развелись. Такова сила сатиры.

С большой программой выступал объединенный хор сотрудников. Как своеобразный вокальный диалог женских и мужских голосов звучала песня «Журналисты».

Заканчивалась вокальная программа чаще всего «Маршем энтузиастов» — на музыку И. Дунаевского.

Выступали мы с короткими сценками. Например, такая. Ночью в страхе просыпается писатель-проработчик, привыкший орудовать литературно-критической дубинкой. Кричит:

— Ой, боюсь!

— Что ты, что ты? Чего ты боишься — ведь тебя самого все боятся.

— Боюсь, что перестанут бояться!

Или такой номер — цирковой. В редакцию поступил лев.

Появляется рычащий человек в львиной шкуре.

— Приготовить его к набору!

На льва набрасывается группа редакторов. Суматоха, возня, пыхтенье. Все расступаются.

Вместо льва — маленький живой котенок. Он жалобно мяукает.

Литератор и жена

Жена. Какая неприятность.

Литератор. Что такое?

Жена. Иван Иваныч умер.

Литератор. Ну, умер...

Жена. Некролог напечатали...

Литератор. Ну, напечатали.

Жена. А твоей подписи нет.

Литератор. Боже! Какая неприятность!

Из конферанса: — Товарищи, прежде чем начать наше представление, мы должны заявить, что считаем всю программу от начала до конца глубоко ошибочной, а это наше признание — совершенно недостаточным. Мы требуем, чтобы по отношению к нам были приняты самые суровые меры. Таким, как мы, не место среди нас!

В то же время надо сказать, что первые наши выступления были встречены публикой если не одобрительно, то, во всяком случае, восторженно. Успехи наши были столь велики, что нашлись леваки, стали говорить, что не ансамбль должен быть при газете, а газета при ансамбле на правах многотиражки. Это — неправильно, по крайней мере — преждевременно.

Показывая на участников:

— Перед вами Ансамбль верстки и правки. Он состоит из сотрудников редакции «Литературной газеты». Это люди, которые прошли загон и медные трубы. Не нужно думать, что все это — низкооплачиваемые монументы. Как шел отбор? Мы отбирали не по принципу голосовых связок, личной одаренности. А по одному принципу — наименьшей занятости в газете. При помощи общественных организаций мы получили список тех, без кого набор и разбор, верстка и переверстка могут проходить совершенно безболезненно.

Хочу предупредить: у нас будут встречаться отдельные шутки — смешные и несмешные. Я бы очень просил вас особенно реагировать на несмешные. В смешных мы уверены, а если вы выполните мою просьбу, мы достигнем равномерного смеха и оживления в зале.

Несколько сведений об ансамбле. В него принимаются люди только двух категорий:

а) члены Союза писателей;

б) не члены Союза.

О приеме в ансамбль жен писателей. Вопрос сложный. Дело в том, что общее количество жен писателей превышает общее количество писателей примерно в 3— 4 раза. Поэтому одному члену Союза разрешается рекомендовать в ансамбль не более 1— 2 жен.

Поступающий должен заполнить анкету:

1. Фамилия, имя — разумеется, если есть имя.

2. Пол — по возможности подробнее.

3. Год рождения. Мужчины указывают дату рождения точно, женщины сообщают время появления на свет примерно — вторая половина прошлого века, первая половина нынешнего и т. д.

Мы выступали в нашей редакции, в Союзе писателей. Состоялись выступления в старом здании ЦДЛ, когда там еще не было подмостков и мы вынуждены были находиться с писательской аудиторией на одном уровне. Поверьте, это было очень нелегко.

Выступали мы еще в Доме журналистов на Арбатской площади. Там раньше был памятник Гоголю, а теперь вместо него поставили памятник памяти Гоголя. Говорят, была проведена экскурсия писателей к новому Гоголю, и скульптор выступил с беседой на тему: «Вот какие Гоголи нам нужны».

Однако, как сказал один профессор, цитируя Пушкина: «Пора, пора, ибо что касается до рогов, то они трубят».

Всему приходит конец — распался и наш ансамбль. Но в 1976 году возникла мысль устроить его выступление в Центральном Доме литераторов. Мы собрались — постаревшие, но не утратившие того чувства товарищества, которое всегда несет в себе что-то молодое.

Решено было тут же начать репетиции. Выступление было назначено на День смеха, 1 апреля 1976 года. И вдруг Анатолий Аграновский, наш Ленский Первый, наша гордость, наш «премьер», заявил, что выступать не стоит. Мы уже не те, и он лично выступать не будет. Это был тяжелый удар. Но мы, как говорится, не дрогнули. И вот настал день выступления. Пришли все — кроме одного...

Я в своем конферансе сказал:

— Вы видите участников ансамбля. Нет лишь Анатолия Аграновского. Он не вышел на сцену. И я подумал: кого он мне напоминает? Ну, конечно, князя Трубецкого, который не явился на Сенатскую площадь в решающий день восстания декабристов 14 декабря 1825 года. А перед вами находятся те, кто выйти на сцену не побоялся...

Но как же мы обрадовались, когда Толя пришел к нам за кулисы и попросил, чтобы ему дали что-нибудь исполнить. Мы сразу же предложили ему на выбор из Трех Ке. Надо сказать, что он спел арию Закрытого Рецензента совершенно бесподобно. Видимо, очень уж ему хотелось реабилитировать себя за неверие «в нас».

В повести Чехова «Моя жизнь» жена главного героя Мисаила Полознева, прощаясь, пишет ему письмо, в котором говорит: «У царя Давида было кольцо с надписью: «все проходит». А в конце повести Мисаил размышляет: «Если бы у меня была охота заказать себе кольцо, то я выбрал бы такую надпись: «ничто не проходит». Я верю, что ничто не проходит бесследно».

Может быть, и пишутся воспоминания — серьезные и несерьезные — потому, что ничто не проходит.

1986