У каждого артиста есть нечто вроде большого и малого круга кровообращения. Большой круг — зрители, телезрители, радиослушатели. Малый круг — домашний, приятельский.

Леонид Осипович Утесов — один из самых знаменитых королей эстрады. Как подсчитать, сколько тысяч и тысяч раз звучал его голос — с граммофонов, патефонов, магнитофонов, радиол, проигрывателей, по радио, с телеэкрана. Он был виден и слышен издалека. Широко шагнула его слава. Она была и остается долговременной и прочной. Немало певцов вырывались к свету рампы, становились модными и потом исчезали во тьме забвенья. А слава Утесова — не мимолетная, не похожая на минутную вспышку — разгоралась все больше.

И в то же время Леонид Осипович превосходно себя чувствовал в «малом круге» — среди друзей, знакомых, в веселой компании.

Мне посчастливилось видеть его вблизи, встречаться с ним, переписываться, обмениваться шуточными стихотворными посланиями.

Весну — лето 1963 года я проводил под Москвой, в Переделкинском доме творчества. Там жили в это время Леонид Утесов и Аркадий Райкин — ни больше ни меньше. И вот я сижу с ними обоими в столовой за одним столом. Это была, пожалуй, самая веселая пора в моей жизни. Оба они — Утесов и Райкин — были прекрасно настроены и охотно делились рассказами о смешных, анекдотических историях. При этом манера «повествования» у них была совершенно различная. Райкин обо всем говорил тихо, сдержанно, невозмутимо. Лицо — все время подчеркнуто нейтральное к тому, о чем речь.

Совсем другое дело — Леонид Осипович. Он рассказывает увлеченно, азартно, на лице — самый выразительный «миманс». Говорит и всего себя вкладывает в каждое слово.

Когда мы с ним расстались, мне очень его не хватало, и я стал ему писать. Он отвечал на каждое «послание». С тех пор я уже хорошо знал, что ни одно мое письмо не останется без ответа. Непременно стихотворного. И уж конечно веселого, острого, озорного.

Посылаю ему свою книжку о чеховской «Чайке». Через несколько дней приходит ответ.

В одном из своих писем-стихотворений Утесов пишет:

Леонид Осипович — один из самых общительных, контактных людей, с какими мне приходилось встречаться. Когда он говорил с одним человеком, рассказывал ему что-нибудь смешное или пел какую-нибудь забавную песенку — он затрачивал при этом столько усилий, как будто перед ним не единственный слушатель, а большая аудитория. Это был костер, который мгновенно разгорался и уже пылал в полную силу, не затухая.

Помню, в том же Переделкине Леонид Осипович все время предлагал гулять. Я, естественно, радовался этому, но не раз говорил — не без занудства, — что мне нужно заниматься. Он шутя возражал: «Скажите, сколько вы получаете в вашем институте? Посчитаем, сколько это будет за один час, пойдем гулять на час, и я это время оплачу».

В последние годы жизни Леонида Осиповича круг его друзей-собеседников поредел, и он страдал от этого. Я стал замечать: звонишь ему, и редко бывает «занято». Значит, меньше людей стало ему звонить.

Но тогда, в 1963 году, Утесов все время находился в центре компаний, был, что называется, душой общества, сразу же обрастал спутниками по прогулкам.

Помню, идем мы с Леонидом Осиповичем по аллейке, а навстречу шагает мой учитель Николай Каллиникович Гудзий. Подходит и говорит:

— Леонид Осипович, вы знаток песни. Может быть, вам интересно будет услышать бурсацкий пародийный вариант песни «Разлука, ты разлука».

Утесов, конечно, говорит, что ему очень интересно, и Гудзий начинает петь длиннейшую песню. Поет он, страшно детонируя. Когда он кончает, Утесов с серьезным видом произносит:

— Николай Каллиникович, вы очень правильно делаете, что занимаетесь древнерусской литературой, а не дирижируете оркестром. Мне часто приходится слушать домашнее исполнение песен. Порою фальшивят. Вы же умудрились исполнить песню на мотив «Разлуки» так, что у вас не было ни одной нефальшивой ноты. Это уже какое-то редкое умение! Так что продолжайте заниматься литературой и не пробуйте ни дирижировать, ни петь.

Гудзий смеется, добродушно и весело чертыхается, мы расходимся.

Письма были большой поддержкой и утешением для Утесова, не представлявшего жизни без «смеха, друзей, движенья».

Его дочь Эдит рассказывала: когда он получал письмо от доброго приятеля, он объявлял: «Меня нет!», запирался в своем кабинете, чтобы сочинить в ответ достойную эпистолу.

Может показаться странным: Утесов был окружен такой симпатией, вниманием, любовью народа. Откуда же могло возникнуть ощущение, что ему недостает внимающих ушей?

Однако слава славой, но кроме нее есть еще непосредственный человеческий контакт. Есть кроме огромных залов и микрозалы дружных компаний, и театр одного собеседника. Самые оглушительные аплодисменты не заменяют тепла простого человеческого рукопожатия.

В своих письмах Утесов совершенно свободен, непосредствен, непринужден. Запросто обращается с грамматикой:

А стихотворное послание «Являя подвиг беспримерный» кончалось такой припиской:

За несколько месяцев до смерти Леонид Осипович позвал меня к себе и вручил рукопись своих стихов — за многие годы.

Л. О. Утесов был высокопрофессиональным певцом и сугубо самодеятельным поэтом. В его стихах чувствуется и наивность, и просто технические промахи. Но обаяние личности Леонида Осиповича, его всегдашнее неравнодушие, отзывчивость, устремленность к собеседнику («А главное — нужны мне уши, меня желающие слушать»), юмор, без которого вообще нет Утесова, — все это живет в его стихах и придает им неповторимое своеобразие.

Много пишет он о времени, о пролетающих годах, о старости. Но никогда не жалуется на то, что ему много лет, отбивается от старости, отшучивается от нее.

Годы идут, ему уже за 80, но тон его стихов все такой же мажорный.

А стихотворение «У зеркала» («Проходит все, я это твердо знаю...») завершается признанием:

В стихотворении, посвященном Маяковскому:

Это было для Л. Утесова постоянной потребностью. Не совсем верно называть его стихи только самодеятельными. При всех их несовершенствах они как бы на пути к тому, чтобы стать профессиональными. Читаешь их, и перед тобой проходит биография автора.

Много стихов — в защиту, в поддержку джаза

А вот четверостишие, написанное в момент слабости:

Леонид Утесов — непременный и незаменимый участник веселых, полуимпровизированных вечеров, капустников, «посиделок», «междусобоев» — в Центральном Доме литераторов, в Доме актера, во многих других Домах московской интеллигенции. Его можно было видеть на юбилеях и шуточных «антиюбилеях», когда юбиляра не хвалят, не превозносят до небес, а, наоборот, рубают ему в глаза со всей, так сказать, прямотой. Утесов чувствовал себя как дома в стихии шуток, эстрадного озорства, выдумки, импровизации.

23 апреля 1969 года Л. Утесов выступает в Центральном Доме литераторов. Поет пародийную песенку о Домах творчества.

Начинает громко, подчеркнуто торжественно. Дома эти —

Он пишет, он творит, он мечтает об успехе.

— Дайте проигрыш! — восклицает Утесов. — Но, товарищи...

Горестно махнул рукой и тихо говорит:

— Пел бы еще — душат слезы.

12 декабря 1981 года я приехал к Леониду Осиповичу. Это было накануне «Устного журнала» в Центральном Доме литераторов, где я должен был выступать со «страницей» об Утесове. И — за три месяца до его последнего дня.

Я решил взять у него интервью. Задаю ему вопросы, на которые он отвечает с ходу, почти без паузы.

— Ваш любимый артист?

— Чаплин.

— Ваше любимое блюдо?

— Фаршированная рыба.

— Ваше любимое изречение?

— Все, что больше, то лишнее.

— Ваш любимый анекдот?

— Про Николая Второго.

Я такого анекдота не знаю, и он начинает увлеченно рассказывать:

— Однажды во время войны Николай Второй прибыл на передовые позиции. Вдруг летит вражеский снаряд и дымясь падает к ногам царя. Еще секунда... Но в этот момент какой-то солдатик хватает снаряд, бросает его в рощу, где он и взрывается.

Царь спрашивает:

— Как фамилия?

— Так что Никифоров, Ваше Величество!

— Женат?

— Так что холост, Ваше Величество!

Царь говорит:

— Ах, так, позвать сюда князя Голицына.

Князь является.

Царь:

— Князь, полковник Никифоров просит руки вашей дочери.

Князь мнется.

— Понимаю. Князь, генерал Никифоров просит руки вашей дочери.

Князь:

— Ваше Величество, генералов много...

Царь:

— Понимаю. Князь, мой близкий друг Никифоров просит руки вашей дочери.

И в этот момент Никифоров говорит царю:

— Коля, друг, да пошли ты его подальше. Неужели мы без него бабы не сыщем?

Рассказывая этот анекдот, Утесов живо и очень «подробно» изображает царя — как он испугался снаряда, как с облегчением вытирает пот, когда опасность миновала. Анекдот одновременно рассказывается и показывается.

Интервью продолжается.

— Ваша любимая песня?

— Песня протеста.

— Против чего?

— Не против чего, а про что. Про тесто. Короче говоря, «Бублички».

И он поет:

— Кто автор?

— Яков Ядов.

— Что он еще написал?

— Много... Вот, например, его частушка:

— Леонид Осипович, я знаю, что вы получаете множество писем от своих слушателей и зрителей. Нет ли среди них особенно любопытных?

— А вот, — говорит он, достает письмо и читает вслух: — «Уважаемый Утесов! Случайно в обществе одном слушал Вас по радио, зашел о Вас разговор. В котором узнал молву про Вас, что у Вас имеются в каждом курортном городе свои курорты. По возможности я бы попросил устроить меня на работу в одном из Ваших курортов хозяйственником. Обещаю дружно служить».

Другое письмо Утесову подписано так: «Дочь степей Маруся». Изъясняется «дочь степей» совершенно ясно и недвусмысленно: «Больше всего мне нравится Ваш джаз. Но любить я тоже умею».

— А вот еще, — говорит Леонид Осипович, находя в большой папке письмо, и читает отрывок. Пишет одна женщина.

«Не знаю, такой ли Вы в жизни, как на сцене, но мне кажется, что Вы можете расшевелить даже покойника... Подарите мне одну ночь, но такую, чтобы небу стало жарко, чертям тошно, а главное — чтобы я забыла, что я педагог».

— Что я должен был делать с этим письмом? — спрашивает Утесов.

— Опубликовать в «Учительской газете»... Продолжим? Назовите самую нелюбимую песню за всю вашу жизнь.

— «Боже, царя храни».

— Самый радостный день в вашей жизни?

— Когда я перестал учиться в гимназии.

— Самый печальный день?

— Когда я уезжал из Одессы. Тогда я пел:

Время летит и уносит с собою Утесова. Но в памяти невредимо живет:

Поющий голос, незаметно хрипловатый, хватающий за душу.

Манера говорить с каждым, пусть самым незнаменитым, человеком как с равным собеседником.

Умение не замечать своей популярности, держаться от нее в тени.

Включенность в разговор без остатка.

Неуемная, за долгую жизнь ни на каплю не растраченная жажда рассказывать, петь, исполнять, делиться всем, что у тебя есть интересного и смешного.

Привычка шутить над друзьями, но язвительней всего — над самим собой.

Помню, я еще спросил его:

— Какие люди вам нравятся меньше всего?

— Нытики. На извечный гамлетовский вопрос «Быть или не быть?» я отвечаю так: «Быть. Но не ныть».

1983