У Петра Петровича Полупетрикова была тарелка с изображением Петра Петровича Полупетрикова. Дело было так. Шел устный журнал. Тема первой «страницы» была необъятно широка: «Международная жизнь». Тема второй, наоборот, предельна конкретна: «Прогрессивные формы кредитования молодоженов в условиях Нечерноземья». Третья — «Курьезы зарубежной сексологии». И т. д. Пятым выступал Полупетриков. Его почитатели принесли на встречу с любимым прозаиком тарелку с его портретом. Растроганный Петр, принимая драгоценный подарок, чуть сам себя не уронил.

Дома он повесил свою тарелку-портрет в прихожей на самом видном месте. Внизу ее скромно висел маленький портретик Пушкина.

Была у Петра жена Мария. Он вывез ее из глубинки. Они встретились в городке, где он выступал как участник коллективной писательской поездки. Едва Мария увидела Петра, она обомлела от восхищенья и в этом обомлелом состоянии пребывала затем все годы супружеской жизни. Увидев ее впервые в зрительном зале, по-хорошему обомлел и Петр. Они, как говорится, полюбили друг друга. Петр женился на Марии, а она в свою очередь вышла за него замуж. Согласитесь, что в наши дни такое встречается не так уж часто.

В первый же год супружеской жизни Мария принесла мужу наследника Васю. Счастливая мать боготворила свое дитя и часто отзывалась о нем так: «Полупетрикова головушка...»

Васютка — и это важно для нашего повествования — был ребенком повышенной моторности. Пожалуй, даже — авиамоторности. Он был если не перпетуум-мобиле, так уж во всяком случае перпетуум-прыгале. Едва проснувшись, он начинал двигаться, бегать, скакать, носиться, мчаться... Прибавьте к этому все известные вам глаголы, выражающие движение, и все равно их окажется недостаточно, чтобы передать ту двигательную силу, которая клокотала в малыше. Кажется, если бы к нему можно было подключить провода, он мог бы, как маленький движок, освещать целый город.

Согласно нерушимому тезису, тело не может находиться в одно и то же время в двух разных местах. Так вот Вася шутя опровергал этот тезис, можно сказать, смеялся над ним — он разыгрывался так, что умудрялся сразу находиться не в двух местах, а в нескольких.

Полупетриков-старший с тревогой и опаской смотрел, как Полупетриков-младший, зайдясь в самозабвенной игре, проносился мимо тарелки-портрета Полупетрикова-старшего.

Теперь самое время сказать о том, чем была для Петра его тарелка. Она была для него всем — и даже несколько больше. Вообще-то Петр был славный малый. Но чем больше он становился «славным», тем меньше считал себя «малым». С каждым новым своим литературным успехом он все серьезнее заболевал модным среди иных литераторов недугом — одержимостью самим собой. Все больше овладевал им цирроз самолюбия, невроз тщеславия и даже, страшно сказать, бруцеллез самомнения. А когда один критик, совсем уж зарвавшись, сравнил повесть «Записки работника» Полупетрикова с «Записками охотника» Тургенева, Петр и вовсе дрогнул. Ему стало казаться, что он, Полупетриков, по-свойски и запросто вошел в семью писателей-великанов. И он уже ловил себя на том, что мысленно переговаривался со своими славными предшественниками: «Ну что, Лев Николаевич, как жизнь?» — «Да помаленечку, Петр Петрович, живы, слава богу, сами-то вы как?» Или: «Салют, Федор Михайлович!» — «Приветик, Петр Петрович, над чем работаете, чем нас порадуете?»

Иной раз Петр опомнится и устыдится своих грешных и суетных мыслей. Однако стоило ему взглянуть на собственное изображение, как снова он чувствовал себя в своей тарелке.

— Вот ведь, изобразили, и не кого-нибудь там, а Полупетрикова, — говорил он себе, изнывая от мучительного наслаждения, — лиха беда начало, кто знает, может, пойдут и дальше рисовать, ваять и высекать.

У Марии тарелка Полупетрикова вызывала суеверный страх. Рука ее дрожала, когда она вытирала тряпкой родимый полупетриковский лоб, нос, щеки и т. д.

— Думала ли я, простая девушка Маша, где-то даже Маруся, что стану женой человека, который воплощен в тарелке, — эта мысль пугала ее, радовала и обессиливала.

В тот злосчастный день, о котором идет речь, Васютка разыгрался не на шутку. Он вел воображаемый бой с превосходящими силами противника. В руках у него была детская лыжная палка, служившая ему копьем. Противник, не выдержав яростного Васюткиного натиска, начал отступать, а он устремился вперед. В том экстазе, что бывает только у очень маленьких детей и у очень больших художников, он атаковал тарелку, стукнул ее палкой... Звон и грохот потрясли квартиру.

Петр Петрович, чье сердце уже давно чуяло недоброе, выскочил из кабинета в прихожую и увидел... себя, нет, не себя, а то, что было им раньше и теперь раскололось, как сказал бы Некрасов, расскочилося на бессмысленные куски. Увидел Васютку, его глаза, не по-детски расширившиеся перед лицом того, что он совершил. Побелевшую Марию, выглянувшую из кухни. И показалось тогда Полупетрикову, что это не тарелка его, а он, он сам лежит на полу, поверженный, распавшийся на три неравные половины. Одна из них — «Петр», другая — «Петрович», третья — «Полупетриков». И никогда уже ему больше воедино не собраться.

В эту, как сказал бы классик, минуту злую для него мы и простимся с Полупетриковым. Как-то он теперь будет жить — один, без персональной тарелки, без самого себя?

1983