Рассказ Петра Петровича Полупетрикова — о лыжнике, который шел упругим шагом навстречу свежему ветру по ослепительно белому снежному насту, — не был обойден вниманием рецензентов. Первым откликнулся Матвей Маститушкин. Несмотря на преклонные годы, этот критик неослабно следил за всем тем новым, что выходило из-под пера молодых литераторов. Свою рецензию он озаглавил так: «На правильном направлении». Начало ее как будто не предвещало для автора рассказа ничего хорошего.

«Новое произведение Петра Полупетрикова, — писал критик, — изобилует и погрешностями, и огрехами. Скуден язык автора. Сюжет не сложился: завязка слабо завязывает, а развязка плохо развязывает. Однако, — и тут критик круто поворачивал свое повествование, — все это, прямо скажу, мелочня по сравнению с тем важным и нужным, что несет рассказ, несмотря на отдельные просчеты, промахи и недоделки. В центре — образ лыжника, снегопроходца. Рассказ подкупает. Скажу больше — он привлекает. Здесь лыжи — без лажи. Это — наша лыжня, потому что она следует, куда следует. Попутного тебе ветра в лицо, Петр!»

Вторая рецензия на рассказ Полупетрикова принадлежала перу Ларисы Нутрянчиковой. Эта критикесса выступала в печати только тогда, когда доходила до точки внутреннего кипения, до того состояния, которое Лев Толстой метко определил словами «Не могу молчать!». Читатель ее статей испытывал такое чувство, будто Л. Нутрянчикова сорвалась с невидимой цепи. Словно не она писала, а ее писало. Известно, что одни пишут чернилами, другие — кровью сердца. Нутрянчикова писа́ла кипятком. Свою рецензию она назвала так: «Нехоженой лыжней».

«До сих пор я жила, как-то не думая о Полупетрикове, — так, в своей обычной завораживающе-исповедальной манере начинала она свою рецензию. — Но вот я прочитала рассказ. Он перевернул меня. Как будто заново перепахал душу. Да и сейчас, когда я пишу эти строки, он творчески меня теребит, бередит и по-хорошему растравляет. Как определить стиль Полупетрикова? Зазыв, волнительность, манкость. Да, он страстен, терпок и манок, этот все еще не разгаданный нами, критиками, Петр Полупетриков. Он повелительно приковывает к себе. Мы все в долгу перед ним. Что-то мы в Петре Полупетрикове недосмотрели, недоусекли, недопетрили...»

Автор третьей рецензии Марина Извилина — критик, открыто приверженный концептуально-аналитическому подходу. Ее рецензия была озаглавлена глобально: «Лыжня и мир».

«В рассказе П. Полупетрикова, — писала М. Извилина, — есть своя конкретика, предметика и сюжетика. Явственно просматриваются две тенденции: типизация как эпизация лирики и типизация как лиризация эпики. Все, что описывается в рассказе, происходит на лыжне. Таким образом, лыжня, взятая реально, натурально и визуально, в то же время является некоей условно-метафорической траекторией сюжетно-фабулярного начала. Лыжня прокладывается сразу в пространстве и во времени, выступая как двуединство двух аспектов: временно́го («хроно») и пространственного («топо»). Можно сказать, что лыжня здесь хронотопна, и лыжник не просто, грубо говоря, топает по снегу, но именно хронотопает по лыжне...»

Петр Полупетриков, не отрываясь, проглотил все три рецензии, но, откровенно говоря, не совсем понял, чего хотят от него критики. Однако какое-то шестое чувство успокоительно нашептывало, что все они желают ему добра, он может спокойно работать дальше.

И его властно потянуло к письменному столу...

1983