Писатель Петр Петрович Полупетриков сидел в своем роскошном, но скромном кабинете за большим, но удивительно портативным столом. Все — и хорошая, хотя и импортная оправа очков, и сонный, но неуемно-пытливый взгляд — выдавало в нем мастера слова, привыкшего мыслить не чем-нибудь, а художественными образами.
«По белому снежному насту», — написал Полупетриков и задумался. Пожалуй, лучше так: «По ослепительно белому снежному насту...» Одно слово — а все заиграло! После короткой, но плодотворной паузы-раздуминки он приписал: «шел лыжник». «Суховато», — промелькнуло в его голове. Шел... А как шел? И рука сама вывела: «уверенным шагом». Он поправил: «упругим шагом». Невольно подумалось: «Сегодня я, кажется, в форме. Отлично работается».
За стеной послышался голос малыша-сына:
Пусть бегут неуклюже
пешегоды по лужам...
Но его тотчас перебил испуганный шепот жены Полупетрикова:
— Тише, с ума сошел! Папа работает!
«Да, трудно работать в таких условиях, — вздохнул Полупетриков. — Где моя Ясная Поляна? Где Спасское, я бы сказал, Лутовиново? Где мое Мелихово, наконец? Так на чем же я остановился? Да, лыжник. Его глаза... Живые? Чуть озорные? Со смешинкой? Или, может быть, с лукавинкой?»
Зазвонил телефон.
— Он не может подойти, — укоризненно-строго сказала в трубку жена старательно приглушенным голосом. — Он сейчас работает.
Полупетриков весь внутренне собрался, творчески напружинился. Подбородок героя. Энергичный? Нет, лучше так: «волевой подбородок».
Снова зазвонил телефон — из Литфонда напоминали о возврате возвратной ссуды. Но Полупетриков уже ничего не слышал и не помнил. Он был далеко отсюда. Он был там, на ослепительно белом — именно! только так! — снежном насте, со своим героем. Так и видел его глаза с лукавинкой и волевой подбородок. Можно сказать, он был им...
«Да, чуть не забыл! — мысленно воскликнул Полупетриков. — Пора давать природу — сочными, щедрыми мазками. Значит, так: «Мимо проносились елочки...» Нет, лучше: «пушистые елочки, покрытые... припорошенные (хорошо, черт возьми!) снегом. В лицо... В разгоряченное лицо бил ветер. Свежий, упругий...» Нет, «упругий» уже было, шаг был упругий. Просто «свежий ветер» — так проще и емче. «Свежий ветер» — это мое...»
— Устал? — заботливо спросила Полупетрикова его молодая, но верная жена, когда он, закончив рассказ, вышел из кабинета, усталый, но довольный.
— На обед я, кажется, заработал, — блаженно улыбнулся Полупетриков, никогда не расстававшийся с доброй шуткой.
1983