Пишу Корней Иванычу!

Корней Обетованычу,

созвучные слова ищу

и строю в строки их.

И взрывчатыми вихрями,

притихшими пиррихиями,

спондеями, хореями

уже взлетает стих.

Эпитеты, эпиграфы,

анафоры, метафоры,

омонимы, антонимы,

прозопопеи тож

и пре! —

увеличенья

и о! —

лицетворенья

начинают пенье,

поэтический галдеж.

Дарю пучок стихов кому?

Поток веселья строк кому?

Итог ночных часов кому?

Наутро я вручу?

Естественно, Чуковскому!

Кому ж, как не Чуковскому?

Ему, ему — Чуковскому

Корней Иванычу!

Так вот зачем эпистола!

Чтобы сердце выстояло,

весело насвистывая,

прыгали слова.

Чтобы понемножку

торили к Вам дорожку

по маршруту эх-да

Переделкино — Москва!

Забот и дел — невпроворот,

все наше «Zeit» — сплошной цейт-нот,

Но как приятно, вынув ручку,

забыв про спешку и текучку,

начать набрасывать в блокнот,

явив завидное старанье,

письмо,

эпистолу,

посланье —

на

шестьдесят девятый год!

Корней Иванович Чуковский!

Когда имеешь бледный вид

от зла, беды, или обид,

или какой-нибудь загвоздки —

что утешает?

Кто бодрит?

Корней Иванович Чуковский!

Возьмешь с утра газету — бац! —

такой потянется абзац

несмазанно-скрипливым возом.

Родить, о боже, кто же мог

такие завороты строк? —

читать их — только под наркозом.

Весь изболеешь, весь изноешь,

и сердце бьется тяжело.

Зато Чуковского откроешь —

и сразу как рукой сняло.

Включаешь сдуру телевизор:

вещает критик, как провизор,

в листы уставился в упор,

в непроходимый свой обзор.

Слова заглажены и плоски,

как полированные доски.

Довольно слушать эту муть,

скорее ручку повернуть,

и вдруг, о радость, он, Чуковский!

Нельзя не слушать эту речь!

А телевизор дышит ровно

и так потрескивает, словно

довольная дровами печь.

Так будь же бодр и здрав душой,

учитель, друг мой и наставник,

мой коррехидор и направник,

мой положительный герой.

Творить, играть и веселиться —

Вам сорока и то не дашь.

Я понял —

Вы моя Фелица,

а я — Державин

личный

Ваш.