Дорогой Евгении Михайловне на 121‑й год рождения ее дяди

Не рожден я быть поэтом,

ни Петраркою, ни Фетом,

и прозаиком при этом,

к сожаленью, не рожден.

Не рожден я Эренбургом,

очеркистом, драматургом,

я никак не Долматовский

и отнюдь не Матусовский,

даже и не Кальдерон.

Но сегодня, в день рожденья,

все полны мы вдохновенья,

поэтического рвенья —

чу! бокалов перезвон...

Все — и деятели МХАТа,

доктора и кандидаты,

чеховеды, чеховисты —

весь большой оркестрион.

Чехов — славный наш писатель,

щедрый наш работодатель,

и кормилец, и поилец,

наша матерь и отец.

Мы под ним — в одной артели,

мы при нем — всегда при деле,

мы притом — собаку съели

в этом деле, наконец.

Дорогая наша Женя!

Поступило предложенье, —

начиная

чашку чая,

встать и только в полный рост:

за Евгению — поднимем,

за Михайловну — содвинем

и любовно опрокинем,

возглашая первый тост.

За окошком буря мглою,

я, сказал бы, небо кроет,

то как зверь она завоет,

то опять же — гололед.

Что нам грозы и осадки?

Выше голову, ребятки!

Лишь бы Женечка — в порядке,

вместе с Женечкой —

вперед!

Надпись на книге «Записные книжки Чехова»:

Вы прочитайте, бога ради,

что я пишу о Вашем дяде!