Прим. автора: Следующая прода выйдет как обычно в полночь 02.06. С первым днём лета вас, а на Бусти одного злобного капиталиста уже вышла глава-конец арки Иисуса, да.

26 год Нашей Эры.

Иудея. Где-то неподалёку от Иерусалима.

Несколько ранее.

Иуда Искариот.

Ближе к ночи, когда в городе гасли последние костры, а Тайная вечеря только готовилась силами Иешуа и его учеников, Иуда, отлучившись по благовидному поводу, уже стоял во дворе дома Первосвященника Каиафы. Его никто не окликнул по имени — ибо нужна была строжайшая секретность. Слишком много народу пожелало бы донести до последователей Иешуа о возможном заговоре. Даже о намёке на него.

Так что мужчина на входе лишь молча кивнул ему, окутанному во множество одежд для затруднения опознания лица. Как один из Двенадцати, Искариот был довольно известен в народе.

Меньше минуты, и вот, он уже сидел за деревянным столом в одной из комнат богатого дома.

— Сколько? — спросил Иуда, не глядя в глаза собеседнику.

Ему не назвали цену вслух — глядевший на него первосвященник только кивнул своему человеку, и тот, также закутанный в одежду по голову, поставил на деревянный стол кожаный мешочек, знакомо звякнувший серебром.

Искариот взял его в ладонь, взвесил на ладони и, даже не пересчитывая, сунул за пояс. Первосвященник в таких мелочах обманывать его не будет, тем более... Сумма-то была смехотворной — тридцать сиклей, тридцать серебрянников, словом, цена одного раба.

Не столько, сколько из-за денег Иуда предавал Иешуа. Сколько из-за страха, что он может сделать, если узнает, что его ученик использовал дарованные ему способности безо всякого альтруизма, что требовал за это плату в тех городах, в которые отправился проповедовать. Ведь если Иешуа может излечить или воскресить человека, что ему помешает сделать обратное?

Что помешает ему не усмирить бурю, как на том озере, а наслать её?

И что... Если он заберёт у Иуды его способности к исцелению, которые и даровал ему? Он только-только начал чувствовать себя кем-то значимым, кем-то богатым... Кем-то, кто решает судьбы людей!

Эта власть пьянила лучше всякого вина, даже того, что создавал сам Учитель.

И он не мог позволить, чтобы это всё пропало просто из-за того, что Иуда не хочет быть бомжеватым бессеребрянником.

Что же до людей первосвященника... Никто из них даже не спросил, почему он это делает. Никто.

Может быть, в глазах храмовых служащих и людей Каиафы ситуация была до невозможности проста — ученик разочаровался, испугался властей или банально захотел денег, даже столь мелких.

Иуда же... Помимо страха перед возвращением в нищету... Пожалуй, он слишком, слишком долго ждал, что Царство Небесное, Царство Божье наконец-то наступит на их земле, что проклятые римляне будут изгнаны обратно за море или хотя бы в свой Египет, а его собственное имя впишут в летописи рядом с самим Иешуа.

Однако вместо этого Учитель постоянно, просто постоянно говорил о каких-то зернах, о прощении и о том, что Царство Его — вообще не от мира сего. Это банальнейшим образом не укладывалось в голове. Иуда слишком, слишком устал ждать, устал верить в то, что становилось всё более зыбким и далёким.

Иуде больше не нужны были перемены. Нынешнее положение дел его устраивало более чем. И не стоит больше испытывать терпение власти.

...Вечером, на том, что позднее назовут Тайной вечерей, они собрались в той самой верхней комнате в здании на горе Сион, где вскоре начало пахнуть приготовленным пресным хлебом и слегка исправляющими ситуацию пряными травами.

Иуда быстро занял свое привычное место — неподалеку от Учителя, расположившись по левую руку, где обычно сидят самые доверенные лица. Когда Учитель заговорил о том, что один из них предаст Его, Иуда невольно опустил глаза в собственную миску.

А его сердце в тот момент забилось особенно часто, ведь Иуда уже было подумал, что Иешуа донесли на него, но Искариот всё-таки заставил себя спросить вместе со всеми, почти небрежно и абсолютно :

— Не я ли, Равви? — взгляд глаз мужчины уставились на какое-то особенно усталое лицо Учителя.

— Ты сказал. — ответил ему Назаретянин, и Иуда напрягся было ещё сильнее, но...

После этого вечеря продолжилась как обычно, особенно когда все мужчины более-менее успокоились после такой ошеломляющей новости, и Искариот быстро решил, что о предательстве ему всё-таки донесли... Но конкретную личность не опознали.

Мысленно похвалив себя за предусмотрительность, мужчина в тот же момент едва не вздрогнул.

И покосился туда, к стене, где опираясь на неё, стояла та самая странная парочка.

Самсон и Сара.

Положение у них было... Мягко говоря, странным.

Они не были из числа двенадцати ближайших учеников, но и так далёки, как остальные последователи — также не были, вечно ошиваясь рядом с Учителем. Мужчина неопределённого возраста, от тридцати до пятидесяти лет, был вроде как, воином. Слишком характерные повадки, взгляды... Он словно телохранителя напоминал, постоянно приглядывая за окружающей местностью. И примерно такого же возраста, взрослая, но всё ещё безумно красивая женщина Сара была вроде как врачевателем.

Проскальзывало в её речи такое... Нечто такое.

Ну право слово, не воином же она была, что у неё такая специфическая речь? Женщина-воин — даже не смешно. А вот врачевателем, возможно даже у солдат, что также диво, но более реалистичное — вполне. Слишком уж у неё характерный взгляд той, кто смотрел на всех, как на несмышлённых детей. У многих лекарей Иуда видел похожий взор на пациентов.

Взгляд...

Да, этот их проклятый и пугающий взгляд.

Ведь у обоих из этой парочки были крайне похожие алые глаза, от вида которых хотелось поёжиться. Слишком странная была эта парочка, как бы и не пыталась сойти за обычных людей. Ангелы Небесные? Чушь. Не-е-ет, здесь было нечто другое...

Но и плевать.

Один воин не сможет противостоять целому вооруженному отряду, на котором настоял сам Иуда. В конце-концов, двенадцать крепких мужчин, коими были остальные ученики, могли хотя бы ценой своей жизни, но дать Иешуа время на побег или очередное чудо.

Допустить этого было нельзя, так что мужчина приготовил ещё один план — в конце-концов, Иешуа выделял в ближайшие свои ученики не только самых верующих, но и самых умных из своих последователей... И глупым Искариот себя не считал.

Скоро...

Совсем скоро...

***

На следующий день.

В Гефсиманском саду было откровенно сыро, как на взгляд Иуды. Оливы стояли мокрые после недавнего дневного дождя, а факелы отлично вооруженного отряда выделенной ему храмовой стражи отражались своим огнём в многочисленных лужах, которые они старались обходить.

Иуда шёл впереди отряда, и покосившись на сопровождающих, вновь тихо-тихо заговорил:

— Помните всё? Именно кого я поцелую, Тот и есть Иешуа, берите Его и ведите быстро. — после этих слов командир лишь молча кивнул. Доверия между ними, конечно же, не было. Но общее дело порой сближало куда сильнее, чем это эфемерное чувство, всю хрупкость которого Иешуа предстояло узнать на собственной шкуре.

В тот момент Иуде казалось, что он всё, прямо-таки всё продумал. Ведь если он выдаст Учителя таким почти интимным, почти братским жестом, то это будет выглядеть как обычнейшее приветствие без всякого намёка на предательство. И пока он будет отвлекать, храмовая стража успеет нагрянуть из засады.

Тем более последняя вроде как достаточно расторопна для этого.

...И вот, когда они наконец-то достигли места, откуда доносились знакомые слова Учителя, знакомые тона его соучеников. Вздохнув и подав страже сигнал окружить эту часть сада, чтобы точно никто не сбежал, Иуда нацепил на лицо максимально дружелюбное выражение, и подошёл к Иисусу, стоявшему в кругу внимающих ему учеников. Но довольно уставших и сонных — ибо весь этот день прошёл в лечении всякого постоянно приходящего народа.

Совершенно бесплатно, к тому же!

Это было просто возмутительно.

— Радуйся, Равви! — произнёс Иуда в целом-то, обычное среди учеников приветствие, и по давней традиции их народа, поцеловал его в щёку.

Но... В следующую секунду случилось то, чего Иуда откровеннейшим образом не ожидал.

Иешуа не отшатнулся, не разгневался. Даже не побежал!

Он посмотрел прямо на него — после чего с какой-то жалостью и смирением, и что ещё больше удивительно, гордостью спросил:

— Да... Это был полностью твой выбор. Выбор Человека... Так скажи же мне, ученик мой Иуда, целованием ли ты предаёшь Сына Человеческого?

Иуда к своему шоку быстро отметил, что в этом вопросе просто не было какого-либо обвинения! А так как дураком Искариот всё-таки не был, он быстро понял ситуацию... Крайне быстро.

И понял, что так-то всё было гораздо страшнее — Учитель всё знал с самого начала и всё равно, всё равно позволил ему пройти этот путь до конца, оставляя за Иудой свободу совершить столь непоправимое действие... Взгляд мужчины скользнул по Самсону и Саре, также стоявшим чуть неподалёку и презрительно скривившим губы.

Нет...

Ну нет...

Неужто они знали?

...Радовало Иуду хотя бы то, что у других учеников на лицах было сплошь и рядом одно непонимание — хотя бы они не ведали о предателе.

А дальнейшее... Дальнейшее для Искариота происходило будто в тумане.

Окружившая к этому времени эту часть сада храмовая стража наконец-то бросилась вперёд, остальные ученики в наступающей панике принялись озираться, но всюду встречали вооруженных солдат.

Кто-то из этих самых учеников даже выхватил меч, но Иешуа... Взял да остановил его.

Просто остановил!

— Нет, Самсон, и Сара. Я знаю, что вы хотите мне сказать... — покачал головой Иешуа, обращаясь к той самой странной парочке, которая к тяжелому глотку Искариота вооружилась странными алыми копьями. — Нет. Пускай всё идёт как идёт.

— Ха. Иешуа... Ты такой Иешуа. — покачал головой мужчина, закидывая копьё на плечо. — Как скажешь... Эй ты. — кивнул он ближайшему храмовому стражу. — Раз этот страдалец сказал, мы не будем за него вступаться. Но если в твою тупую башку придёт идея сковать меня или кого-то из иных его учеников... Я тебя выпотрошу. Я. Ясно. Выражаюсь?

От такого напора вооруженный и оснащённый мужчина... Внезапно попятился назад, к шоку Искариота судорожно кивнув.

— Инстинкта самосохранения этот воин не лишён. — удовлетворённо кивнула и эта Сара, чьи волосы в свете факелов начинали казаться фиолетовыми — крайне редким цветом как волос, так и вообще.

Или они действительно были такими? Да нет же... Точно игра воображения. Раньше они были простыми чёрными, пусть и куда более ухоженными, чем у других женщин...

Иуде же... Дальше Иуде оставалось лишь стоть чуть поодаль и смотреть, как его бывшему Учителю связывают руки — прямо те самые руки, которые буквально вчера ломали хлеб на Вечере, и касались глаз слепого, в очередной раз исцеляя его.

После этого никто из учеников Иешуа банально не обратил на Иуду внимания. Никто из них не схватил его, не упрекнул, не избил за произошедщее.

Он был... Он был уже не нужен. Словно его роль в этом спектакле закончилась в тот самый миг, когда Иешуа был схвачен и уведён храмовой стражей.

Всем было... Плевать. Всех интересовала судьба Иисуса, а не предателя.

И пожалуй, это ударило по нему сильнее всего.

...Настолько, что уже буквально через несколько часов он вернул награду храму, которые окатили использованный инструмент презрением, и направился... Пожалуй, да. Умирать. Ведь...

Ведь он больше не чувствовал той самой силы, что позволяла ему исцелять. Это, пожалуй, стало последним добивающим моментом для Иуды Искариота.

И упал бы он с ближайшей скалы... Если бы не гость.

Вернее, гостья.

Крайне красивая и сногсшибательная гостья, да ещё и одетая в какие-то совершенно неадекватные одеяния, оставлявшие её тело полуголым.

— Ну надо же... Одарённый силой Сына Божьего и в таком месте... Сам удалился от гарнизона Ангелов... — смеющимся голосом донеслось от этой смуглокожей женщины, словно прибывшей из южных частей Египта. Женщины, под взглядом белых глаз которой он лишь замер... Но не так, как перед Самсоном и Сарой — там всё было вполне естественно. Здесь же... Тело банально перестало его слушаться. Страх и магия в равных пропорциях за пару мгновений парализовали Искариота, заставляя его даже забыть как дышать. — И какой же ты всё-таки интересный экземпляр... Сделал всё за нас. Но не волнуйся, мы не позволим твоему предательству оборваться, хе-хе... Ну а ты... Пожалуй, если не помрёшь после изучения... Станешь ещё одним Истинным Предком вампиров. Больно Фердиад подозрителен и своеволен, да и семья его не вечна... А вот ты... Станешь неплохой заменой. Как-никак на тебя воздействовал сам Сын Божий, хе-хе...

Несмотря на свой шутливый тон, то подавляющее присутствие, которое источала вокруг себя гостья, просто стоя рядом, заставило мужчину наконец-то рухнуть на колени.

А после и лицом в скалу.

И в тот момент он, пожалуй, понял нечто одно-единственное.

То, что Иуду Искариота ждала судьба гораздо более худшая, нежели чем простое самоубийство, и муки в Аду.

Ведь одна из правительниц последнего сама заявилась за ним.

***

Спустя несколько десятков минут.

Сетанта, он же Кухулин.

Мы со Скатах даже преследовать Иуду не стали — пускай бежит, с-скотина. Да и в Библии было сказано, что этот придурок самоубьётся, так что плевать я на него хотел.

Сейчас было больше интересно, что будет с Иисусом. Ведь я смотрел Мастера и Маргариту в прошлой жизни, и там был некий суд Понтия Пилата. И так как я не помнил, как судили Иешуа перед распятием, мне было жутко интересно, что всё-таки произойдёт с этим альтруистом, решившим принести себя в жертву весьма эфемерным, хоть и довольно прекрасным идеалам.

Заключающемся в том, что человеческий выбор превыше всего остального, превыше воли иных существ.

...Храмовая стража всё это время на нас оглядывалась, но более-менее успокоилась — ведь часть учеников Иисуса разбежались по городу, собираясь поднимать народ во имя своего Мессии. И мне даже было интересно, что там с этим выйдет — в Библии Иисуса освободить не смогли, как и просто добиться пересмотра наказания.

Процессия тем временем почти спустилась вниз по склону.

— Хм-м. Будь на его месте кто другой — я бы сказала, что выдержка у него стальная. — тем не менее, всё равно с нотками уважения проговорила Скатах. — Но для него ведь не должно быть проблемой заставить их обратиться в прах.

— Бр-р-р, не напоминай, дорогая. — фыркнул я, поводя плечами. И понимая, что не понимал, что будет быстрее — моя смерть или активация Гаэ Болга.

Иисус же действительно шагал между легионерами, будучи спокойным до невозможности. Бедные, бедные подкупленные храмовые стражники только и могли что переглядываться — ребятки банально привыкли к тому, что арестованные либо упираются, либо умоляют, либо выкрикивают всякие проклятия. Словом, банальщина.

А этот... Этот не делал ничего. Его молчание настораживало их не меньше, чем наше присутствие... Дураками служащие храму солдаты не были — возможно даже знакомы со сверхъестественным.

Сам же дорога в дом первосвященника прошла через спящий город, а вот у ворот дома Каиафы уже толпились слуги и всевозможные храмовые чиновники, вызванные прямиком среди ночи для срочного суда. Н-да, решили ковать железно пока горячо.

Занимательным, кстати, был один момент. Когда Иисуса Боговича ввели во двор дома первосвященника, несколько ранее исцелённых им человек тут же отвели взгляды, откровенно дрожа губами.

— Какие ничтоже-е-ества... — едва слышно протянул я с ухмылкой, глядя на весь этот балаган.

Иешуа тем временем завели в зал немаленького так-то дома, да поставили перед Каиафой — немолодым уже человеком, холодно взиравшим на Иисуса.

По бокам от первосвященника сидели местные старейшины, умудрённые возрастом деды с озлобленными лицами, да различные книжники с аналогичными выражениями лиц. Мне стало до неприличия очевидно, что они уже знали, какой приговор нужно вынести, но процедура требовала хотя бы видимости правосудия.

Да уж, тысячелетия меняются, а властные круги... Эх.

Допрос, начавшийся следом, окончательно всё подтвердил, ибо вскоре стало ясно, что свидетелей толком то и нет — одни банальнейшим образом путались в показаниях, другие офигеть как обнаглевше и откровенно лгали, но... Захват Иисуса явно был произведён в спешке и быстрее, чем они ожидали.

Отчего свидетели даже единую версию событий выставить не смогли.

Тогда Каиафа наконец-то сам поднял свою старческую пятую точку с кресла и спросил напрямую:

— Ты ли Он, Христос, Сын Божий? — его голос прозвучал весьма и весьма резко, но явно торжествующе, словно он... Гм, загонял обвиняемого в ловушку.

Хотят тот ни слова ещё несказал.

Иисус ответил не сразу. Он стоял посреди шумного зала, в свете масляных ламп, с лицом, на котором уже проступали следы усталости и первых ударов от храмовой стражи.

И когда прихлебалы первосвященника стали обвинять его в дополнение под молчаливый взгляд присутствовавшего тут легионера (что говорило, что римские власти тоже в доле), Иисус в этот момент выглядел настолько пофигистично и взирал на окружающих как на полных придурках.

Ох, как же я в тот момент пожалел, что у меня не было с собой фотоаппарата! Это же было просто шикарно!

И когда он всё-так заговорил, голос Его был тих и ясен:

— Ты сказал.

Что подразумевалось, мол, ты сам сказал.

Если бы он пожал плечами — я бы вообще заржал в голос. Но сейчас сдержался, продолжая наблюдать за этим фарсом, произошедшем по воле слишком доброго человека и его веры в необходимость, чтобы люди выбирали свою судьбу сами, без влияния свыше даже Господа Бога.

Каиафа, наверное, понял, что пора переходить к тяжелой артиллерии, а то он совсем уж неуверенно выглядит на фоне Иисуса — старик взял да разодрал на себе одежды.

Этот жест был... Ну, чем-то вроде весьма древнего знака скорби и ужаса перед богохульством, но в исполнении первосвященника он выглядел почти что театрально и вызвал у меня тихое похрюкивание.

Заседание с того момента мгновенно превратилось в хаос — кто-то кричал, кто-то плевал в сторону арестованного, кто-то размахивал руками. Ну а потом я едва не сорвался вновь.

Ведь Иисусу завязали глаза и начали бить — по лицу, по голове, как всего лишь ладонями, так и палками, приговаривая с откровенной издёвкой:

— Прореки нам, Христос, кто ударил Тебя?

Но он молчал. И это молчание бесило их ещё больше, да...

— Тихо. — коротко бросила мне на ухо Скатах, положив на моё плечо свою ладонь. — Он сам сделал свой выбор, Кухулин. И мы здесь для того, чтобы помочь ему, если он передумает.

— Ха... Да уж, благодушна ты к нему... Как и я. Понравился мне этот малец, понравился ведь. — тихо на фоне балагана фыркнул я, поводя плечами.

И не собираясь дальше смотреть на этот фарс, кивнул своей ненаглядной и вышел во двор.

И к своему удивлению обнаружил, что в этом же дворе, у костра, грелся Пётр. Мужик пробрался вслед за процессией и теперь сидел среди слуг, низко надвинув плащ на лицо, пытаясь быть неузнанным. Огонь самого костра бросал на стены дрожащие тени, и когда проходившая мимо служанка вгляделась в лицо пытающегося скрываться Петра, она вдруг сказала:

— И ты был с Ним.

На что Пётр буквально отшатнулся, словно от пощёчины, и торопливо ответил:

— Не знаю я этого Человека. — он сказал это трижды. И что забавно, каждый раз слова стали звучать громче, отчаяннее, будто он пытался убедить не столько окружающих, сколько самого себя.

Пётр-Пётр...

Ты даже уважения скрыть в своих словах к этому человеку.

А потом, когда подумал, что остался один, горько и открыто заплакал — вообще не стыдясь слёз, не пряча лица. Огромный, сильный рыбак, этот мужик плакал, как ребёнок, вероятно понимая, что его собственная же верность оказалась не прочнее дыма от костра.

Ну, мужик, ты хотя бы не Иуда... И осмелился так-то придти, в отличии от остальных, топчущихся за пределами двора первосвященника.

Что я ему и сказал вслух, да не ожидаясь ответа от ошарашенного апостола, направился обратно к Иешуа.

Ведь Иисуса на утро решили повести к тому самому Понтию Пилату, ведь не могли утвердить смертный приговор столь публичной личности без утверждения у римского наместника. Нет, точнее, вполне могли — но это стало бы законным поводом для Рима закрутить гайки, чего первосвященнику бы не простили даже за смущающего умы Иисуса. Словом, проклятая политика вмешалась вновь.

Но сейчас она хотя бы продлевала Иисусу жизнь.

***

Резиденция римского префекта Иудеи.

На следующее утро.

Было весьма отчетливо видно, что Римский префект встречал подсудимого без особого интереса. Уставший римский мужчина видел перед собой очередного иудейского проповедника — измученного, в разорванной одежде, со следами побоев на лице. Постарались гадёныши, а Иисус опять и опять запрещал вмешиваться.

И ладно я, но как это терпели Ангелы, сверху наблюдая за происходящим, но не вмешиваясь — не знаю. Тем более нападения демонов в это время не былов.

Что же до нас, человеков... Сто процентов, вот Гаэ Болгом клянусь — Пилат уже знал, что первосвященники хотят смерти Иешуа. Но судя по лицу, это вызывало у него скорее отчётливую досаду, чем любопытство. Ну а судя по тем слухам, которые были о Пилате ранее — он не любил, когда местные втягивали его в свои религиозные склоки. Оттого Иисус так был свободен в своих действиях и не был притеснён легионерами ни разу, хотя присутствие Рима давно было немаленьким.

Допрос происходил во дворе, где на песке стоял Иисус, как подсудимый, а сам римлянин разместился в кресле и неподалёку ошивались обвинители в лице первосвященника и его прихлебателей. Помимо него там была ещё парочка обвиняемых, но скованных сильнее, взятых для компании. Пилат наотрез отказался судить исключительно Иисуса и представать ведомым первосвященником.

Пилат начал допрос, переходя с латыни на греческий, похоже пытаясь нащупать хоть какую-то политическую вину:

— Ты Царь Иудейский? — спросил он, слегка усмехнувшись.

Да уж... Смешно было представить, что этот избитый человек с усталым взглядом может угрожать великому и могучему Риму на пике его могущества или где-то около. Хотя на деле то действительно может — уже сейчас он может разрушить это место одним лишь словом с помощью никуда не исчезнувшего Божественного Авторитета.

Да уж... Действительно в самопожертвование он может. Я бы не сумел и уже бы показательно прикончил каждого придурка здесь.

Иисус же тем временем ответил негромко, глядя Пилату прямо в глаза:

— Царство Моё не от мира сего.

Охо-хо!

Возможно, в будущем эти пафосные слова посчитали бы бредом психически больного... Но сейчас... Сейчас эти слова поразили прокуратора. Не дерзостью сказанного — нет, более чем уверен, Пилат с дерзостью сталкивался часто.

В словах Иисуса ведь не было ни вызова, ни мольбы.

Было что-то такое...

— Достоинство без всякой гордыни, сила без всякого оружия. — весьма философски пробормотала Скатах, покачав головой. — Смотри, Сетанта — римлянин даже на мгновение задумался. Сейчас ему наверняка ему показалось, что перед ним стоит не обвиняемый, а некто, кто изволит судить его самого, но при этом делает это молча, без единого слова. И от этого нашему дорогому судье становится откровенно неуютно.

— Однако... — тихо ответил я, внимательно разглядывая лицо префекта.

Который тут же попытался отпустить Иешуа, ибо чай дураком совсем представать не хотел — мужик вовремя вспомнил про пасхальный обычай миловать одного узника. Да тут же бросил толпе, в которой стояли и мы:

— Кого отпустить?

Однако его план моментально провалился. Ведь толпа, подогретая и специально приведённая первосвященником (быстро подсуетился, гадёныш — это надо признать), уже откровенным неистовствовала.

Они кричали про освобождение Вараввы — разбойника, убийцы и так далее по списку.

А когда римский префект молчаливо махнул рукой и уже совсем уж обречённо спросил, мол, что же делать с Иисусом, площадь буквально взорвалась дружным рёвом, едва не оглушив нас:

— Распни! Распни Его!

Орали так, словно мы в Колизее были. И где первосвященник только столько придурков нашёл, право слово?

Пилат же... Умыл руки. Откровенно демонстративно, на глазах у всех, будто... Мгм... Будто вода эта могла смыть с него ответственность. Последнее я уже додумал, но право слово, когда если не сейчас появилась фраза, мол, я умываю руки?..

Вот-вот.

Ну а дальше... А дальше было то, что вновь заставило меня зауважать Иисуса. Ещё сильнее зауважать, несмотря на его альтруизм.

Ведь тело у него по-прежнему оставалось человеческим и не таким неуязвимым, как у меня.

...И вот Иисуса повели на, собственно, бичевание.

Легионеры с постными лицами сняли с Иешуа верхнюю одежду и привязали к столбу на глазах у толпы. Римский бич — так-то весьма опасная и более того, многохвостая плеть с вплетёнными в концы кусочками кости и металла, пришёл в движение.

Для нас медленно, но в целом быстро для остальных просвистел он в воздухе и принялся опускаться на спину Сына Божьего снова и снова. Вот только Иешуа вообще не кричал. Со своим откровенно сверхчеловеческим зрением, мы со Скатах наблюдатели за тем, как его дыхание лишь становилось тяжелее, да почти целиком голое тело напрягалось при каждом ударе, но ни проклятий, ни стонов с его губ не срывалось.

Уважаю. Просто уважаю.

Тем более, вон как бесятся с этого его обвинители.

После этого ему накинули на плечи багряницу — эдакий старый солдатский плащ, да по настоянию первосвященников, ставших вместо ушедшего Пилата руководить всеми процессами, в насмешку сунули в руки трость вместо скипетра, а на голову, предварительно сорвав куст терновника, надели очень своеобразный венец. И подтверждая мои мысли о том, что тело Иисуса было обычным человеческим, шипы этого терновника вонзились легко и глубоко, а кровь тут же потекла по вискам и лбу.

Уже откровенно раззадорившиеся и разозлённые отсутствием реакции воины становились перед Ним на колени в откровенную насмешку:

— Радуйся, Царь Иудейский! — а затем просто-напросто били по щекам и плевали.

Иисус принимал это безмолвно.

А я вот едва в тот момент не активировал Гаэ Болг.

Ибо всё происходящее начинало меня бесить едва ли не больше того воровства и лицемерия со стороны папашки вот этого Человека с большой буквы. Не заслуживает такого сына Библейский Бог, вот вообще не заслуживает.

— Терпи. Он терпел и нам велел. — с покачиванием головы вновь предостерегла меня женщина, вот только я слишком хорошо её знал.

И сейчас Наставница Героев была просто в бешенстве, сдерживаясь лишь благодаря собственной силе воли... Ха. Что-ж. Терпим. Ради этого мирового мужика.

...Крест, на котором его распнут, Иешуа пришлось нести самому.

Немаленьких размерах деревянная перекладина, грубая, с занозами, легла на израненные плечи Богочеловека, могущего тут всех уничтожить одним лишь словом.

Но нет, Иисус медленно, спотыкаясь, но всё-таки двинулся по узким улочкам к Лобному месту.

Толпа же различному народу теснилась по сторонам — эмоции были самыми разными. Кто-то рыдал, кто-то откровенно злорадствовал, кто просто глазел, потому что казнь в нынешние времена была событием обыденным и в то же время всегда притягивала зевак.

Ну а где-то на второй середине пути римские легионеры бесцеремонно выхватили из толпы прохожего, оказавшегося Симоном Киринеянином, и заставили его нести крест оставшуюся часть пути — ведь Иисус уже падал под его тяжестью. Безо всякой фальши — этот альтруист конченный даже не усилил его!..

Гр-р-р-р...

...На Голгофе нас всех встретили заранее врытые в землю вертикальные столбы.

Для моего обострённого нюха здесь пахло пылью, застарелой кровью и чем-то горьким — вроде как казённым вином с миррой, которое давали осуждённым для притупления боли... Ну если я правильно изучал римские законы в своё время.

Но наш Иисус отказался пить. Видимо мужик не хотел встречать смерть с притуплёнными чувствами — Ему нужно было пройти всё до конца в полном сознании.

Мазохист, блин.

Ну а затем... Затем Его, вот так, с большой буквы, наконец-то прибили ко кресту.

Стук молотков разносился по всему холму глухо и размеренно — прибивающим его солдатам было плевать на личность преступника. Они просто выполняли свою работу в сотый, а то и тысячный раз. Чем вычеркивали себя из потенциального списка тех, кого надо бы прикончить.

Затем крест наконец-то подняли, и в знаменитой в будущем картине, Иешуа повис между небом и землёй, с трудом втягивая воздух в израненные лёгкие.

Ну а рядом — рядом распяли двух разбойников.

Один из них злословил вместе с толпой, явно довольный последним зрелищем в жизни, а вот второй... Второй оказался куда как умнее и богобоязненнее, отчего вдруг затих и едва слышимо даже для нашего со Скатах слуха попросил:

— Помяни меня, Господи, когда придёшь в Царствие Твоё...

— Сегодня мы будем на Небесах, обещаю я тебе. — выдал в ответ Иисус с улыбкой, проигнорировав всех глумящихся над ним.

Моя рука сильнее сжалась на Гаэ Болге, остатки сущности Курруида в котором прекрасно чуяли моё искренне желание убивать.

Но Христос терпел и я терпел, уважая его выбор, даже если считал его откровенно придурошным и что люди его не заслуживают. Вот вообще. Только не эти.

Солнце тем временем поднялось весьма высоко, слепя глаза, однако где-то к полудню небо вдруг начало меркнуть.

Он провисел несколько часов, в течении которых мы стояли и наблюдали за ним.

Вдруг он всё-таки передумает?

Вскоре кто-то особенно сердобольный поднёс к губам Иешуа губку, пропитанную уксусом, запах которого я чуял даже с двух десятков метров. Но Назаретянин лишь попробовал, да отстранился.

И всё это время вокруг стояли первосвященники, подтянувшиеся к коллеге, плюс различные книжники и воины — все они откровенно глумились, пытаясь добиться хоть какой-то реакции. Да предлагая ему сойти с креста, чтобы они «уверовали».

Просили чуда.

И Иешуа мог бы это организовать. Но он смотрел куда-то поверх их голов, в густеющую тьму, словно видел нечто, сокрытое от всех... То есть, хе-хе, он смотрел на Архангела Уриила, который также смотрел на происходящее с очень сложным выражением лица.

Но под взглядом Иешуа не посмел вмешаться и организовать придуркам Кару Небесную.

В девятом часу, когда наконец наступила вечерняя темнота, Он вскрикнул весьма громким голосом — слова были на арамейском, и многие не поняли, почему-то решив, что он зовёт пророка Илию.

Но он сказал другое:

— Совершилось!

Иешуа до конца не передумал, не воззвал к помощи Архангела или нашей.

И там же, и в тот же момент Он испустил дух.