Рельеф внизу не менялся резко, и всё же, стоит пересечь границу, как разницу чувствуешь сразу. Во многом это было воображение, но менее настоящим от этого не становилось. Сознание того, что внизу есть люди, которые собьют тебя, если сумеют, рождало странное напряжение. Я никогда не воевал; возможно, там то же самое. Но, думаю, нет. В бою знаешь, с чем имеешь дело. Здесь тебя тревожит неизвестное. Изводит именно незнание.

Знали ли они вообще, что я здесь, наверху? На такой высоте U-2 с земли не разглядеть, а над девятью десятыми земной атмосферы условия таковы, что инверсионный след обычно не образуется. Что до русских радиолокаторов, к их возможностям мы тогда относились скептически и сомневались, что они вообще нас на такой высоте достанут.

Не пытаются ли они прямо сейчас меня сбить? Обзор из U-2 невелик. Вперёд и в стороны видно на многие мили, а чтобы посмотреть прямо вниз, надо пользоваться визиром — чем-то вроде перевёрнутого перископа. Ни в воздухе, ни на земле я не замечал ничего. Ни следа ракет. Ни инверсионных полос от истребителей. Ничего похожего на необычное оживление.

По счастью, пилотирование и работа по заданию занимали тебя целиком. Проверить обороты, температуру газов за турбиной, компас, лампы пожарной сигнализации, авиагоризонт; неотрывно следить за скоростью, которая всегда на грани; выходить на советские радиостанции; вносить поправку на снос; щёлкать тумблерами — всё это были вещи ясные и отчётливые. Вот это и была действительность. Но тревога никуда не девалась — как калька поверх карты.

И не денется — ни в этом пролёте, ни во всех следующих.

К возвращению на базу ты был вымотан и телом, и душой. Ты уверял себя, что это оттого, что двенадцать часов провёл в шлеме, дыша чистым кислородом, и десять — в тугом костюме в тесной кабине.

Но дело было не только в этом.

Как я вскоре узнал, напряжение доставалось не одним только тем, кто был в пролёте. Каждый раз, когда машина находилась в воздухе, в эскадрилье менялся сам воздух. Люди делали своё дело как обычно, но говорили меньше. Пропадали добродушные подначки, пропадала возня. Фразы делались скупыми, рублеными. Становилось тише. Все ждали. Час за часом молчаливое напряжение росло. Навигация на U-2 была так точна, что ты знал почти до минуты, где сейчас должна быть машина, и мог почти в точности рассчитать, когда она появится на экране локатора. Но от этого ожидание, особенно в последние минуты, делалось только мучительнее.

Вернувшийся лётчик об этом и не догадывался — до следующего раза, когда сам оказывался среди ожидающих.

Едва он касался полосы, эскадрилья взрывалась работой.

Пока пилота расспрашивали после вылета, разгружали аппаратуру, плёнку и магнитную ленту бегом несли в фотолабораторию. Проявив плёнку, снимали копию с негативов. Ленту тоже переписывали. Один комплект плёнок и лент отправляли самолётом в Соединённые Штаты для изучения.

Дублирование было необходимо: если бы курьерский самолёт разбился, вылет всё-таки не пропал бы даром.

Изредка плёнки показывали и пилотам, но нечасто. И насколько важен был тот или иной вылет, нам обычно тоже не говорили. Но признаки были. Когда управление не желало ждать отправки плёнок в Вашингтон, а присылало дешифровщиков, чтобы те смотрели снимки прямо с проявки, мы понимали: ищут нечто из ряда вон. А когда позже на базу зачастили «шишки» — и военные, и штатские, — они прятали свой восторг хуже, чем люди из управления. По их лицам часто можно было понять, что случился крупный прорыв.

Один такой случился в конце 1956 года, хотя о том, чем всё обернулось, нам рассказали много позже.

В Соединённых Штатах в военных и парламентских кругах давно кипел спор: сколько сил обороны отдать бомбардировщикам, а сколько ракетам. Речь шла не только о том, чтобы «не отстать от России» по силе ответного удара; на кону было и то, отвечает ли наша оборона настоящей угрозе.

Немало данных говорило за то, что русские сделали ставку на тяжёлые бомбардировщики, в частности на машину, схожую с американским В-52. В День авиации в июле 1955 года над Москвой устроили грандиозное воздушное представление. Волна за волной эти самолёты шли над трибунами — в количестве куда большем, чем полагала наша разведка. Из других источников по всей России приходили подтверждения: тут видели эскадрилью, там ещё одну.

U-2 показали, чем было это «наращивание бомбардировочного парка» на самом деле: тщательно поставленной мистификацией, которая уже обошлась Соединённым Штатам в миллионы долларов, а со временем могла стоить и миллионов жизней.

Эскадрилья этих машин существовала одна-единственная, и она периодически возникала там, где её вернее всего заметили бы западные наблюдатели. Что до воздушного парада, теперь предполагали, что, пройдя над трибунами, те же самолёты уходили из виду, делали круг и возвращались снова и снова.

U-2 открыли и куда больше. Накопленные данные доказывали: пока Соединённые Штаты усердно клепали бомбардировщики, русские перенесли главное усилие на ракеты. А по снимкам стартовых позиций и прочим сведениям — вроде добытых в вылетах на радиотехническую разведку — американская разведка сумела определить, как далеко ушла советская техника и в разработке ракет, и в их производстве.

Крупица за крупицей, вылет за вылетом U-2 пробивали и разгоняли туман неведения, который десятилетиями делал Советский Союз тёмной, призрачной страной, и впервые складывали связную картину военной России — до аэродромов, атомных производств, электростанций, нефтехранилищ, верфей подводных лодок, арсеналов, железных дорог, ракетных заводов, стартовых позиций, радиолокационных постов, промышленных узлов, средств ПВО. Много позже газета «Нью-Йорк таймс» назовёт пролёты U-2 «самым успешным разведывательно-шпионским проектом в истории», а Аллен Даллес, возглавлявший в те годы Центральное разведывательное управление, заметит, что U-2 «добывал сведения быстрее, точнее и надёжнее, чем это мог бы сделать любой агент на земле. В известном смысле сравниться с ним могло бы только получение технических документов прямо из советских учреждений и лабораторий. U-2 поднял научную разведку на новую высоту — и не в одном лишь смысле».

Пилотам U-2 такой общей картины не показывали. Нам доставались лишь проблески.

Но и их хватало, чтобы понимать, насколько важно то, что мы делаем.

И чем при этом рискуем.

Главного вопроса по-прежнему никто не задавал.

Возвращаясь с одного из «особых» заданий, я получил записку от полковника Перри. Вымотанный, всё ещё мыслями в только что законченном полёте, я не мог в ней разобраться даже после нескольких прочтений.

Полковник объяснил мне сам, и в голосе его радости не было.

— Ваша жена звонила по вашингтонскому телефону, который вы ей дали, Пауэрс. Сообщила, что летит в Афины и намерена во что бы то ни стало с вами увидеться.

В управлении не хотели, чтобы она находилась поблизости. Но приказать ей вернуться домой не могли. Уговаривать предстояло мне.

Однако Барбара уже всё решила и отступать не собиралась. Она останется в Афинах и найдёт работу. Никакие мои слова её не переубедили бы.

И, надо признаться, я не слишком старался. Тогда мы вовсе не были уверены, что программа пролётов протянет все восемнадцать месяцев. Могло статься, что вернёмся в Штаты куда раньше. А пока — хоть я и прекрасно понимал, что управлению это не понравится, — я не видел веских причин, почему ей нельзя остаться.

Одно меня всё же беспокоило: Барбара была порывиста. Захотев чего-нибудь, она делала это, не считаясь с последствиями. В Штатах, живя с матерью, она была хоть как-то удержана от самых бесшабашных порывов. В Афинах, впервые вдали от дома и вдали от меня, если не считать редких приездов, она оказывалась предоставлена самой себе. И всё же могло выйти, что именно это ей и нужно — выбраться из-под родительского крова и научиться держать себя в руках.

Мы сняли квартиру в Афинах. Она устроилась машинисткой-стенографисткой в одну из контор ВВС. А выкраивая своё свободное время, я мог прилетать к ней почти через выходные.

Хотя операция «Перелёт» вошла в свою колею, сами полёты обыденными так и не сделались.

Через какое-то время, например, отпала надобность повторять на инструктажах, что над «запретной территорией» ни при каких обстоятельствах нельзя выходить на связь и что при вынужденном прыжке или посадке лётчик обязан сделать всё, лишь бы машина не досталась противнику целой. Это знали все, а потому такие вещи опускали и сосредоточивались на главном — навигации. Порядок стал привычным; вот полёты — каждый был новым.

«Накатанных маршрутов» не было. К нескольким целям приходилось возвращаться — интерес к тому, что там делается, не угасал, — но маршрут всякий раз менялся. Мы не верили, что русские уже способны нас сбить; вернейший же способ это выяснить — пройти одной и той же дорогой дважды. Мы избегали малейшего подобия закономерности. Мы нарочно обходили известные радиолокационные и зенитные позиции. Но тем самым брали на себя другой риск — ненароком пройти над теми, о которых разведка не знала ничего.

Мы понимали: рано или поздно у России такая возможность появится. Вопрос был только когда.

Оттого что риск этот был в каждом полёте, пролёты так и не сделались делом привычным.

Ждали ли мы возвращения машины или вели её сами — каждый пролёт вытягивал из нас все жилы.