Я никогда не считал себя шпионом, хотя в известном смысле такой взгляд, пожалуй, наивен: операции «Перелёт» суждено было изменить многие привычные определения шпионажа, перекинув мост от эпохи глубоко законспирированного агента «плаща и кинжала» к эпохе целиком электронного спутника-шпиона в небесах.

Мальчишкой я примерял на себя самые разные роли, но, любопытное дело, роли шпиона среди них не было. Оглядываясь назад, я, однако, вижу почти неизбежность в цепочке событий, приведших меня к двери того мотеля.

Я родился 17 августа 1929 года в Бердине, штат Кентукки, в самом сердце угольного края Аппалачей, вторым из шести детей Оливера и Иды Пауэрс. Остальные пятеро были девочками. Единственному же мальчику по стопам отца пойти не полагалось. Сколько себя помню, мне предстояло стать врачом — не по собственному выбору, а потому, что так решил отец.

Пауэрс-школьник, лет тринадцати.

Доводы его были просты: врачи зарабатывают, и семьи их нужды почти не знают. Проведя большую часть жизни в шахте, он знал только самую суровую сторону жизни.

Решимость эту закрепил случай, едва не стоивший ему жизни, когда я был ребёнком. Он работал тормозным на «моторе» — электровозе, тягавшем сцепки угольных вагонеток, — и в его состав врезался другой мотор; ударом отца прижало к своду выработки. Когда шахтёры наконец его вызволили, оказалось, что у него тяжело повреждено бедро. Но ни хромота, ни возвращавшаяся боль из шахты его не выгнали: другой работы не было. Одной из первых моих обязанностей мальчишкой, в Хармоне, штат Вирджиния, было каждое утро подниматься к шахте и узнавать, будет ли сегодня работа. Годы стояли депрессионные, и чаще всего её не было. Иногда по ночам я слышал, как родители говорят не о том, где взять следующий доллар, а где взять следующие пять центов. Случались дни, когда не хватало и на буханку хлеба.

К счастью, ни мне, ни сёстрам не довелось мучиться завистью. У наших друзей и соседей было немногим больше. Край был бедный.

Оттого что я рос единственным мальчиком среди пяти девочек, я сделался порядочным одиночкой. Главным моим занятием было чтение. История, исторические романы — другие времена, другие края — завораживали меня. Одно из самых горьких разочарований детства я пережил, прочитав об открытии Антарктиды адмиралом Бэрдом. Выходило, что неоткрытых миров больше не осталось, что все великие открытия уже сделаны.

Почти всё время, свободное от книг, я проводил на воздухе. Вместе с другими мальчишками я купался в местных речках и ручьях, ловил рыбу, понемногу охотился — на кроликов, белок, птицу, — но больше всего любил уйти один и бродить по Камберлендским горам. Лучше же всего было сесть на край высокого утёса на склоне и глядеть поверх долин. Оттуда мир виделся в такой перспективе, какой в повседневности мне было не найти.

Зелёный, холмистый, богатый лесом — прекрасный это был край, пограничье Вирджинии и Кентукки. Вернее, был бы, если бы не шахты. Их присутствие отравляло всё: воду в ручьях, надежду в жизни шахтёров. Они уродовали землю и старили раньше срока таких людей, как мои отец и мать.

Но даже с вершины горы никаких иных горизонтов для себя я не различал. Послушный сын, я принял отцовское решение, что стану врачом, хотя эта перспектива не занимала меня нисколько.

Была у отца и вторая мечта — самому выбраться из шахты. Он пробовал не раз, даже завербовался рядовым в армию на три года за двадцать один доллар в месяц. Но всякий раз возвращался под землю.

Та же непоседливость сидела и во мне. В отрочестве её подстегнули два случая.

Лет в четырнадцать мы с отцом ненадолго поехали по Западной Вирджинии и проезжали мимо аэродрома под Принстоном. Там шёл праздник, и большой щит зазывал прокатиться на самолёте за два с половиной доллара. Я упросил отца отпустить меня в воздух. В конце концов он сдался. Шла война, шахты работали на полную, и с деньгами стало не так туго.

Самолёт, показавшийся мне тогда невероятно большим, был «Пайпер-Каб». Лётчица с высоты моих четырнадцати лет выглядела старухой, хотя ей было, наверное, около двадцати. Мой восторг был так очевиден, что она продержала меня в воздухе вдвое дольше положенного. Отец вспоминает, что, когда мы приземлились, я сказал ему: «Пап, я оставил там своё сердце». Сам я этих слов не помню, но, скорее всего, так и было: точнее мои чувства не выразишь. В этом было что-то совсем особенное. Как лазать по горам, только лучше.

Впрочем, как ни понравилось мне это, к каким-то решениям о будущем оно не привело: будущее было решено за меня.

В 1945 году, когда я учился в предпоследнем классе, отец устроился на оборонный завод в Детройте и перевёз туда семью. Это был совсем другой мир, не Аппалачи. Патриотическая лихорадка тех дней оказалась заразительной: все вокруг что-то делали для страны. Все, кроме меня. Хотя я и был уверен, что отец никогда не даст согласия, я твёрдо решил на будущий год, окончив школу, уйти во флот.

Но в 1945 году война кончилась, и мы вернулись в Камберленды, где я и доучился последний класс — в Гранди, штат Вирджиния.

Я был горько разочарован тем, что Вторая мировая прошла мимо меня.

Чувство это только окрепло, когда осенью я поступил в колледж. Миллиган-колледж под Джонсон-Сити на востоке Теннесси, как и все тогдашние учебные заведения, был набит вернувшимися с войны ветеранами, и у каждого имелись в запасе рассказы о фронтовых подвигах. Я им завидовал. Похоже, я родился слишком поздно для всего важного.

Учиться в колледже мне, по правде, не хотелось; я просто уступал отцовскому намерению сделать из меня врача. Курс подготовки к медицинскому я одолел, но еле-еле: душа к нему не лежала. К тому же дома бедны были почти все. В колледже дело обстояло иначе. У других имелись машины, новая одежда, деньги на карманные расходы. Всё, что зарабатывал я, — официантом, посудомойщиком, натирая и надраивая полы, словом, на обычной студенческой подёнщине, — уходило на жизнь. Мне шёл двадцатый год, и хотелось встать на собственные ноги, оборвать родительские завязки, стать самостоятельным.

Юношеский бунт мой случился не разом, а по частям. Первая пришлась на лето между школой и колледжем: понимая, что отцовских сбережений не хватит, я взялся за единственную работу с приличным заработком. Она же была единственным, чем, по клятве отца, его сын не займётся никогда: работа в шахте.

В школе я играл левым гардом в футбольной команде. В Миллигане занялся лёгкой атлетикой: стометровка, двести двадцать ярдов, прыжки в длину, эстафеты 440 и 880 ярдов. Пещер в округе хватало, и я увлёкся спелеологией. Жажду приключений это не утоляло, а только распаляло.

Миллиган был церковным колледжем и по части развлечений уступал большинству других.

А на медицинской подготовке их не было и подавно — во всяком случае для меня. Чтобы стать врачом, нужен особый склад человека. Каким бы он ни был, у меня его не оказалось. На третьем курсе, к великому неудовольствию отца, я бросил подготовку к медицинскому, оставив в качестве профильных два предмета, которые меня и вправду занимали, — биологию и химию.

Летом, дома, я нанимался на всякие стройки: помогал возводить мост через реку; укладывал железнодорожный путь; бил тоннель в горе между Вирджинией и Кентукки; ставил эстакаду-типпл — устройство, которое сортирует, промывает и грузит уголь. Ни одна из этих работ не годилась мне в профессию. Всё чаще я подумывал уйти на службу — хотя бы до тех пор, пока не решу, чего хочу по-настоящему. С того первого полёта в воздух я больше не поднимался, но восторга того не забыл. На последнем курсе я подал в лётные курсанты ВВС, прошёл испытания, выдержал их и был принят. Оставалось только подписать бумаги, что я и намеревался сделать сразу после выпуска.

Наконец-то, казалось, я вырвусь.

Тем временем отец совершил собственный, куда более важный прорыв. Несколькими годами раньше он вошёл в долю в сапожной мастерской, а со временем выкупил и долю компаньона. Пока отец был в шахте, мастерскую держала открытой мать, собирая заказы к его возвращению со смены. В конце концов починка обуви стала для него основным занятием — и он вырвался-таки из шахты.

А вот того, что его единственный сын тоже хочет перемен, он принимать отказывался.

В ту пору моя семья жила в Паунде, штат Вирджиния, — или в Зе-Паунде, как говорят местные. Века назад река здесь образовала излучину в виде подковы. Индейцы сообразили, что стоит перегородить горловину изгородью — и получится природный загон, по-английски pound, для лошадей. Первые белые поселенцы обратили те же триста акров в пашню. Мой дед владел там небольшой фермой с начала века. Перебравшись на кусок его земли, родители смогли выращивать собственные овощи, добавляя их к заработку сапожной мастерской.

Кроме семьи, в Паунде меня ничто не держало. Понимая это, отец напомнил, что дома меня не было целых четыре года, и убеждал, что ради матери я обязан пожить дома хотя бы несколько месяцев.

И снова я оказался послушным сыном, хотя далось мне это уже труднее. Скрепя сердце я упустил случай попасть в лётные курсанты.

В июне 1950 года я получил в Миллигане диплом бакалавра наук; северокорейцы вторглись в Южную Корею; и, пока многие мои однокурсники записывались добровольцами или были призваны, я устроился спасателем на бассейн в соседнем Дженкинсе.

Началась война, и даже отцу стало ясно, что рано или поздно служить мне придётся. Слегка сменив тактику, он принялся уговаривать меня дождаться призыва: тогда в армии пришлось бы отслужить всего два года, тогда как самый короткий контракт в ВВС был четырёхлетним.

Но я хотел летать. В октябре того же года, через два месяца после двадцать первого дня рождения, я наконец вырвался — завербовался в ВВС США на четыре года.

После начальной подготовки на авиабазе Лэкленд под Сан-Антонио, штат Техас, меня отправили на авиабазу Лоури в Денвере, штат Колорадо, в школу аэрофотослужбы. По её окончании я получил назначение в Уэстовер, штат Массачусетс, где работал лаборантом фотолаборатории.

Ещё в Лоури я вторично подал в лётные курсанты. Разрешение наконец пришло, и в ноябре 1951 года я отправился на учёбу в Гринвилл, штат Миссисипи.

Курсантская школа была суровой — намеренно суровой. Но благодаря плотной работе я вылетел самостоятельно всего после двадцати часов налёта. Самолётом был Т-6 — большая машина в 550 лошадиных сил, наследие тридцатых, когда она числилась истребителем первой линии. Последние десять часов инструктор почти не касался управления. И всё же сознание того, что его нет, что заднее сиденье пусто и я совсем один, стало настоящим потрясением — а следом накатила громадная уверенность в себе: помощь мне и правда не нужна, машина полностью в моих руках. Одна из подлинных радостей полёта, чувство, которое не пропадает, а лишь настаивается с годами, — это удовлетворение от полной ответственности, от того, что зависишь только от себя.

Но задолго до того, как я это осознал, — ещё на пробеге после первого самостоятельного вылета — я знал: летать я буду всю жизнь.

За шестью месяцами начальной лётной подготовки последовали ещё шесть месяцев повышенной — на авиабазе Уильямс в Аризоне, где я освоил Т-33 и F-80. Выпустившись из курсантов в декабре 1952 года — с серебряными крылышками над левым нагрудным карманом и новенькими блестящими нашивками второго лейтенанта на плечах, — я был направлен на авиабазу Люк под Финиксом, в школу воздушной стрельбы на F-84G, с предписанием в Корею.

На середине обучения меня свалил аппендицит. Из-за пропущенного в госпитале времени меня перевели в следующий поток. К моему выпуску подписание перемирия было делом дней.

И снова мне казалось, что я упустил случай повоевать, показать себя.

Когда предложили выбрать место службы — мирная Корея, Мэн или Джорджия, — я выбрал последнее и в июле 1953 года прибыл в 468-ю стратегическую истребительную эскадрилью 508-го стратегического истребительного авиакрыла на авиабазу Тёрнер под Олбани, штат Джорджия.

Затем были школа выживания в Хейзлхерсте, штат Джорджия, и школа выживания повышенной ступени на авиабазе Стед под Рино, штат Невада. Кроме обычной науки выживания — как продержаться с минимумом припасов в безлюдной местности, как прыгать с парашютом (пока с пятидесятифутовой вышки), — были и добавочные уроки, извлечённые из опыта Корейской войны: на случай плена. Нам рассказали о методах «промывания мозгов» и велели составить список вопросов, по которым нас можно было бы наверняка опознать, если, к примеру, нас захватят, а потом дело дойдёт до обмена пленными. Это были личные мелочи, которых противнику знать неоткуда: девичья фамилия матери, дни рождения родных, на какой позиции я играл в школьной футбольной команде, как звали тренера. Тогда, когда никакой войны не предвиделось, казалось маловероятным, что многое из этого мне пригодится. А кое-что из того, чему меня учили, я надеялся не применить никогда. В октябре 1953 года меня особым приказом направили на сверхсекретную базу Сандия в Нью-Мексико — на «курс применения DD50». За обманчиво скромным названием стояло вполне определённое обучение: как подвешивать и сбрасывать атомные бомбы с истребителя. Курс, включавший лекции о том, как атомная бомба устроена и как она подрывается, поневоле давал не только представление о размахе нашей ядерной готовности, но и весьма отчётливую картину оперативных планов США на случай войны.

Пауэрс — лётчик-истребитель ВВС США, начало 1950-х годов.

И не просто картину. По определённому сигналу тревоги мне надлежало явиться в назначенное место, где меня уже ждал бы заправленный самолёт с ядерным грузом на борту. В порядке подготовки мне выдали навигационные карты, чтобы я затвердил наизусть свой маршрут. И меня подробно ознакомили с моей персональной целью — по ту сторону железного занавеса.

В июле 1954 года я стал первым лейтенантом, что заметно прибавило жалованья — достаточно, чтобы в апреле следующего года решиться на серьёзный шаг: я женился на Барбаре Гэй Мур.

С Барбарой мы познакомились в августе 1953 года, через месяц после моего прибытия на авиабазу Тёрнер; нас свела её мать, кассирша в кафетерии военторга.

Барбаре было восемнадцать — очень хорошенькая, порывистая девушка. Ухаживание вышло долгим и сумбурным: раз шесть то она, то я разрывали помолвку. Хотя мне шёл двадцать шестой год и по возрасту мне полагалось быть умнее, мы решили, что стоит пожениться — и все наши беды кончатся. Вышло иначе.

Я надеялся, что, когда в декабре 1955 года истечёт мой контракт, я стану пилотом какой-нибудь гражданской авиакомпании. Однако, наведя справки, выяснил, что в двадцать шесть с половиной я упираюсь в верхнюю границу возраста и, стало быть, не гожусь. Взвесив прочие возможности — а их, если я хотел летать, было немного, — я подписал бессрочный контракт.

Оснований быть недовольным, казалось бы, не было. Пусть брак наш был далёк от идеала, у нас были хорошие друзья и общие удовольствия. Отпуска мы почти всегда проводили во Флориде, купаясь и катаясь на водных лыжах. Что до службы, я занимался тем, что любил больше всего, — летал. Мои с лишним четыреста долларов чистыми в месяц были самыми большими деньгами, какие я когда-либо зарабатывал, да ещё Барбара добавляла своё. Я увидел места, которых прежде не видел: перегонял F-84G в Англию, а до женитьбы три месяца пробыл в командировке в Японии. Время от времени рутину разбавляли соревнования ВВС по воздушной стрельбе — наша команда взяла несколько высших призов командования. И у меня было утешительное сознание, что дело моё важно — не только на будущее, если война всё-таки придёт, но и сейчас, как малая, однако необходимая часть общей обороны, самим своим существованием войну сдерживающей.

Оснований быть недовольным не было — и всё же я был недоволен. Смутное беспокойство, жившее во мне с мальчишеских лет, никуда не делось: теперь оно уже не ныло, но всё-таки досаждало. До сих пор я, в сущности, ничего не доказал и ничего не совершил.

Вот в таком расположении духа я и был, когда ко мне обратилось «управление».