На службе доску объявлений просматриваешь вполглаза, надеясь не встретить там своей фамилии, потому что она означает одно из двух: либо ты где-то напортачил и это всплыло, либо на тебя навесили дополнительные обязанности.

В тот день я вернулся на базу после обычного тренировочного полёта на реактивном истребителе F-84F; проходя мимо доски, заметил новый список. В нём значилось: «Пауэрс, Фрэнсис Гэри, лейтенант».

Мне надлежало явиться к майору в штаб авиакрыла на следующее утро к 08:00. Без объяснения причин.

Было и некоторое утешение: моя фамилия оказалась не единственной. В списке стояло ещё несколько пилотов.

Наутро мы собрались у кабинета майора за несколько минут до восьми. Сколько ни ломали голову, никакого необычного прегрешения вспомнить не смогли — во всяком случае такого, в котором были бы виновны все разом.

Майор сразу перешёл к делу. Некие люди хотели побеседовать с нами о возможном предложении работы.

— А почему именно мы?

Потому, ответил он, что мы отвечали определённым требованиям: отличная лётная квалификация; офицеры запаса с бессрочным контрактом; допуск к совершенно секретным сведениям; плюс налёт сверх положенного на одномоторных одноместных машинах.

Мы принялись задавать вопросы. Майор оборвал нас. Он сожалеет, но это всё, что он может сказать; разве что — если нам интересно — когда и куда явиться.

Позже, за кофе, мы пытались в этом разобраться, сойдясь лишь на одном: работа лётная. Всё прочее выглядело определённо странно.

ВВС не имели обыкновения устраивать своим офицерам собеседования на стороне.

Ещё загадочнее было то, что встречи предстояли каждому в отдельности, в разное время, не в служебные часы, а вечером, и не на базе, а в мотеле под Олбани — «Рэдиум-Спрингс-Инн» на Рэдиум-Спрингс-роуд. Мне назначили на 19:00: подойти к коттеджу № 1, постучать, назвать себя и спросить «мистера Уильяма Коллинза».

Коттедж № 1 стоял в конце ряда.

Я постучал, испытывая скорее любопытство, чем что-либо ещё.

Открывшему дверь мужчине было под сорок: среднего сложения, около пяти футов десяти дюймов ростом, черноволосый и — как и двое других, которых я разглядел в комнате за его спиной, — в штатском.

— Мне велено спросить мистера Уильяма Коллинза, — сказал я, чувствуя себя слегка глупо.

— Я Билл Коллинз, — ответил он. — А вы, должно быть… — Он умолк и выжидающе посмотрел на меня.

— Лейтенант Пауэрс.

Жестом пригласив меня войти, он представил остальных.

Мы обменялись рукопожатиями, и я сел на предложенный стул.

Говорил, судя по всему, от лица всей группы Коллинз.

— Полагаю, вам не терпится узнать, к чему всё это?

Я признал, что так и есть.

— Боюсь, рассказать я могу немного, во всяком случае пока. Скажу вот что. Вас и ещё нескольких пилотов отобрали в организацию, которой поручено особое задание. Дело рискованное, но патриотическое. Если решите к нам присоединиться, вы сделаете для своей страны нечто важное. Платить будут больше, чем вы получаете сейчас.

— Вот, пожалуй, и всё, что я могу сказать сегодня. Мы хотели бы, чтобы вы переспали с этой мыслью. И если интерес не пропадёт, позвоните мне завтра сюда, в мотель; тогда договоримся о новой встрече.

Несмотря на скудость сведений, всё сказанное Коллинзом сильно задело во мне тягу к приключениям. Ни намёка на то, что это будет за работа и на кого придётся работать, но походило на что-то вроде «Летающих тигров» — отряда, который Ченнолт сколотил в Китае перед Второй мировой. Мне это определённо было интересно, о чём я Коллинзу и сказал.

— Нет, — возразил он, — не решайте сейчас. Подумайте ночь. Да, и ещё одно. Вы уедете за границу на восемнадцать месяцев и не сможете взять с собой семью.

Я был женат всего девять месяцев, и брак не заладился. Я вовсе не был уверен, что он переживёт долгую разлуку.

Детей у нас с Барбарой не было. Это неважно. А вот будущее нашего брака было важно, и рисковать им, как мне казалось, мы не могли.

Я сказал Коллинзу, что из-за этого последнего условия вынужден отказаться.

Коллинз ответил, что сожалеет, но, если я передумаю, я знаю, как его найти. Уже на пороге он добавил, что обсудить предложение с женой я могу, а вот больше — ни с кем, и он будет за это признателен.

Дома я рассказал Барбаре о таинственном собеседовании и о своём решении. Сказал и о том, насколько заманчивым мне показалось предложение, хотя я и понятия не имел, на кого буду работать и чем заниматься. К моему удивлению, она разделила мой пыл — правда, по причинам менее авантюрным и более житейским.

Лишние деньги нам не помешают, заметила она. И я не мог не согласиться. Хотя она работала и вместе мы получали около семисот долларов в месяц, жили мы, как и большинство семей военных, не по средствам. Незадолго до того мы внесли первый взнос за новую машину; остаток ещё предстояло выплатить.

Пока меня не будет, предложила она, можно перебраться к матери, сохранив место секретаря в Центре снабжения морской пехоты. А поскольку жизнь за границей почти всегда дешевле, чем в Штатах, а платить мне будут больше, мы, пожалуй, скопим и на машину, и, глядишь, на первый взнос за дом.

— И восемнадцать месяцев — это не вечность.

Барбара, когда хотела, умела быть весьма убедительной. А меня и без того тянуло согласиться.

Вопреки предостережению Коллинза, наутро за кофе только об этом и говорили. Несколько пилотов уже отказались — из-за разлуки с семьёй. Остальные, включая меня, не определились, но сгорали от любопытства.

Догадки о характере работы были столь же разнообразны, сколь и нелепы. Но это оставались догадки. Коллинз дал нам ровно столько, чтобы раззадорить любопытство. Не больше.

В тот же день я позвонил и договорился о новой встрече — на вечер.

По дороге в мотель я размышлял об этих беседах. Хотя главной причиной столь необычной обстановки была, по-видимому, секретность, я не сомневался: психологический эффект Коллинз с товарищами тоже учли. Вечер, непривычное место, всё в стороне от обыденной рутины — это будоражило.

Но загадок с меня было довольно. В этот вечер я твёрдо решил получить внятные ответы.

Коллинз их дал. Даже больше, чем я рассчитывал, и без всяких расспросов.

Он начал с того, что он и двое остальных — сотрудники Центрального разведывательного управления. Если меня примут, работать я буду по контракту с этим ведомством.

О Центральном разведывательном управлении я не знал ничего, кроме того, что это сверхсекретная государственная служба, которую чаще всего называют по первым буквам — ЦРУ.

Впечатление это на меня произвело, но виду я старался не подавать.

Что до ВВС, продолжал Коллинз, то, если по окончании контракта я захочу вернуться, всё будет устроено так, чтобы я ничего не потерял — ни выслуги в звании, ни стажа к пенсии. Короче говоря, я вернусь в том же звании, что и мои однокашники, а время в ЦРУ зачтётся как служба.

Теперь конкретика. Во-первых, меня переучат на совершенно новую машину —

Для лётчика, влюблённого в полёты, — а я был именно таким, — мало на свете слов волнительнее. Но Коллинз нашёл ещё.

— на самолёт, который поднимется выше, чем поднимался хоть какой-нибудь самолёт до него.

Тут меня было уже не удержать.

На время подготовки в Соединённых Штатах мне положили полторы тысячи долларов в месяц. По прибытии за границу сумма возрастала до двух с половиной тысяч.

Я так опешил, что не нашёлся с ответом. Даже с боевыми надбавками это было куда больше всего, на что я мог рассчитывать в ВВС; почти столько же получал командир пассажирского лайнера!

Коллинз, похоже, прочёл мои мысли — что я прикидываю, какая же работа требует такой оплаты.

— Как только закончите подготовку, вас отправят за границу. Отчасти ваша работа будет состоять в разведывательных полётах вдоль границ России: чувствительнейшая аппаратура на борту будет перехватывать сигналы радиолокаторов и радиостанций.

— Но это лишь часть, — продолжал он. — Главная ваша задача — летать над Россией.

Ошеломлённый, я слушал, как он рассказывает: во время этих «пролётов» специальные фотоаппараты будут снимать русские оборонительные рубежи, стартовые позиции ракет, дислокацию войск…

Трудно передать, что я почувствовал в ту минуту. Я принадлежал к тем — а таких, полагаю, было немало, — кто считал холодную войну самой настоящей войной, с настоящими целями, и кто видел, что после патовой ничьей в Корее свободный мир эту войну проигрывает, отдавая коммунизму страну за страной.

Известие о том, что правительство Соединённых Штатов задумало столь смелую и дерзкую разведывательную операцию, изрядно вернуло мне веру в его бдительность.

Я был поражён. И безмерно горд — не только тем, что меня выбрали для такого дела, но ещё больше самой своей страной: у неё хватило духу и решимости сделать то, что она считала необходимым и правильным.

Коллинз говорил дальше. Огромные пространства России оставались тёмным пятном. После Второй мировой за Уралом выросли исполинские промышленные и военные комплексы — целые города, которых не видел ни один чужой глаз. Кроме скудных сведений, поступавших изнутри Советского Союза, узнать, что Россия готовит в военном отношении, на что она способна и к чему нам надо быть готовыми, если начнётся война, было неоткуда. Ко времени Пёрл-Харбора мы хотя бы примерно представляли себе военную мощь Японии. С Россией всё обстояло иначе. После того как Советы отвергли предложенный президентом Эйзенхауэром в 1955 году план «Открытого неба», и была задумана операция «Перелёт» — чтобы восполнить этот пробел.

— Что вы об этом думаете теперь? — спросил он.

— Я в деле. Ни за что на свете такого не упущу. Я всю жизнь мечтал о чём-нибудь подобном!

И это не было преувеличением. Попроси меня об этом просто как лётчика ВВС, на добровольных началах, мой пыл и готовность не убавились бы ни на йоту.

— Возьмите ещё ночь на размышление, — предложил Коллинз.

— Незачем, я решил.

— Мы хотим, чтобы вы были уверены. Если завтра будете думать так же — позвоните. Тогда и поговорим.

Очевидное он мог бы и не добавлять, но добавил: на этот раз наш разговор нельзя обсуждать ни с кем, даже с женой.

Спал я в ту ночь мало. Рано утром я позвонил ему с ответом.

Третья и последняя наша встреча в мотеле прошла вполне по-деловому. Как всегда, говорил в основном Коллинз.

Мне следовало съездить в Вашингтон на инструктаж и кое-какие проверки. На следующей неделе будет отдан обычный приказ по ВВС, откомандировывающий меня туда на несколько дней. Он и прикроет моё отсутствие на базе, и обеспечит оплату проезда. Настоящие же указания — куда явиться в Вашингтоне и когда — устно передаст тот самый майор, с которого всё началось. Ехать в штатском. Номер в гостинице забронируют. Записаться там я должен под именем «Палмер, Фрэнсис Г.» — фамилия вымышленная, имя и инициал настоящие. Удостоверение на это имя, где я значился гражданским служащим министерства ВВС, выдадут перед поездкой.

И снова Коллинз предупредил мой вопрос. Жёны от природы любопытны, а потому я мог сказать своей, что у меня будет ещё несколько месяцев, чтобы закончить дела и устроить всё необходимое. Мог назвать и размер жалованья, сказать, что буду работать на правительство — но ни при каких обстоятельствах не упоминать Центральное разведывательное управление — и что дело моё будет состоять в разведывательных полётах вдоль границ России. Ровно столько, чтобы она чувствовала себя посвящённой и понимала, насколько важна полная секретность. Не больше. Что до остальных — родителей, друзей — легенду для них мне дадут позже. А пока молчать.

Коллинз сообщил также, что сам выйдет на связь, когда понадобится. Если же мне зачем-нибудь потребуется найти его — есть телефонный номер, который следует запомнить. Там ответят в любой час дня и ночи.

За время наших встреч я несколько раз назвал Центральное разведывательное управление «ЦРУ». И каждый раз Коллинз слегка морщился. Сам он и остальные говорили только «правительство» или, чаще всего, «управление». Почти незаметно для себя я перенял ту же привычку.

Я усваивал науку.

Вот так, полагаю, и делаются шпионы.