Стволы ударили разом. Зверская отдача дернула мои руки, уши заложило от грохота, в нос ударил сладко-пряный запах пороха.

В подземелье выстрел звучит не так, как наверху. Наверху звук уходит в небо, а тут ему деваться некуда — он бьется о камень, множится, катится по ярусам. Показалось, что дала залп рота мушкетеров.

В этих краях огнестрел был чудеснее столичной магии и страшнее северных волколаков. Не оружие — кара небесная!

Первыми я бил лучников, которые больше всего угрожали мне и моим друзьям.

Я знал, где они таятся. Пока Шишигин упивался собственным красноречием, я всех сосчитал и всё рассчитал. Дистанция была оптимальной.

Крупная картечь брызнула снопом — одновременно широким и убойным. Пофиг, кто в халате, а кто в кольчуге. Группу стрелков смело, как кегли. Одного вбило в стену, другого перевернуло через камень. Хватило и тем, кого задело краешком — они валились на землю, роняя луки.

Несколько секунд всеобщего шока — и началось суматошное движение, словно режиссер скомандовал: «Экшен!»

Нельзя стоять на месте.

Я скатился с крыльца влево, прицелился, разрядил оставшиеся стволы.

Грохот!

Снова повалились тела. Ватага атамана уже стала куцей — горстка галдящих головорезов, какую можно распинать ногами, как дворовых собак.

Волна веселой ярости захлестнула меня. Обычной человеческой ярости, без всякого Ядра. Да, я уже говорил, но повторю: самурай без меча подобен самураю с мечом, только без меча. Повторение — мать вашу. Наивные засранцы, воодушевленные отсутствием зверя! Я всегда я, сучечки!

Хлестнули две тетивы, с перепугу, вслепую. Одна стрела ушла куда-то в темноту, другая цокнула о стену дома, пройдя в сантиметре от головы Терехова. Он заорал и присел на землю, закрываясь руками. Страха полные штаны — но столько же везения.

— Убить их, убить! — орал Шишигин срывающимся голосом.

Разбойники бросились врукопашную с саблями наперевес.

Я отбросил разряженные обрезы (перезаряжать эти бандуры несколько минут) и выхватил из кобуры на поясе два револьвера. Стволы у них были такие, что можно парировать сабельный удар. Ручная гаубица, не иначе!

Прицельными выстрелами я снял оставшихся лучников и переключился на бегущих на нас с саблями. Проредил, после чего началась потасовка.

Тут уже красиво не расскажешь, потому что красиво ни хрена не было. Крики, свалка, толчея. Никакого фехтования, а только потная и кровавая работа. Брызги крови, выпученные глаза, орущие рты.

Револьверы щелкнули вместо очередного выстрела, и я выхватил черный ятаган.

И пошел вперед, прокашивая ряды врагов. Круговая оборона — это, конечно, неплохая тактика, однако когда идешь на врага, обладающего численным преимуществом, то из ниоткуда появляются новые силы. Особые, зверские. И как же радует ужас в глазах врагов! Сладкий, как лопнувший арбуз!

Мой ятаган гладко снес голову одному из разбойников.

Тем временем каждый занимался своим делом. Игорь защищал лежащую в обмороке Владу, рубил коротко и зло. Третьяк шел вперед, методично орудуя глиняным кулаком-кувалдой, не обращая внимания на удары сабель.

Я спохватился, нашел взглядом Батыра, нашу темную лошадку.

Батыр оцепенел. Выставил ятаган перед собой, но никого не атаковал, костяшки пальцев на рукояти побелели. Его обычно непроницаемое лицо расчертили морщины тяжкого раздумья.

Там, в толпе, были парни, с которыми он вырос. Он их знал по именам, ел с ними из одного котла, ходил в набеги. Не то чтобы он их сильно любил — но резать своих ради чужаков не спешил.

Один лишь Рюмин был безоружным и безучастным. Он наблюдал за всеми так, словно смотрит фильм, интересный, но не имеющий к нему отношения.

Этим он и привлек Шишигина, который со своей роскошной саблей не стремился лезть в гущу боя, но и оставаться в стороне гордость не позволяла.

Предупреждающе заверещал Терехов, показывая пальцем. Шишигин оказался в шаге от Рюмина.

Эта жирная сволочь была сволочью расчетливой до конца. Всё пропало, ватага полегла, но он решил внести свой вклад и выбрал цель — самую доступную. Забрать хоть кого-то. Сыграть не всухую.

Шишигин замахнулся саблей.

— Рюмин, ну не стой как дебил! — заорал я, мимоходом разрубая чье-то тело. — Уходи!

Рюмин даже не повернул головы. Смотрел Шишигину в глаза и на занесенную саблю. Поднял руки ладонями вперед. Манжеты съехали вниз, обнажив браслеты из красной осины на тонких запястьях.

Шишигин обрушил на него саблю.

Клинок со звоном наткнулся на ятаган Батыра.

От такого жесткого блока Шишигин аж всколыхнулся всем телом, бряцая кольчугой-платьем.

В следующий миг Батыр взмахнул ятаганом, вывернув саблю из рук атамана, и резанул его по груди наискось.

Посыпались серебристые кольца кольчуги. Шишигин охнул и прижал руки к ране, сквозь пальцы лилась кровь.

— Батыр, сын шакала! — прохрипел он. — Своего атамана…

— Это тарид, — укоризненно ответил Батыр.

— Ты… неужели всерьез всё это время…

Шишигин упал навзничь и замер бесформенной грудой.

— Атаман мертв! — раздался чей-то крик.

Это стало последней каплей.

Остатки ватаги превратились в кучку мужиков, каждый сам за себя, и каждому вдруг очень захотелось домой.

Кто-то бросил саблю и завыл, чтоб не убивали (убили). Кто-то попятился к переходам. А потом побежали все разом, толкаясь, роняя факелы, теряя оружие.

Мы стояли у крыльца дома, среди тел, среди догорающих на камнях факелов, и слушали, как топот удаляется по переходам мертвого города.

Кто-то вскрикнул — далеко, глухо.

Еще один крик, разнесшийся эхом, — короткий, оборвавшийся, и следом за ним — множественный, торжествующий писк, от которого у меня по хребту прошел мороз.

Кырчи оказались терпеливым народцем. Они сидели в темноте и ждали, когда кто-нибудь ослабнет. Убегающие разбойники поодиночке стали лакомой добычей.

— Всё, — сказал я, опустив ятаган. — Никто наверх не выйдет.

Терехов вылез из-за угла, посмотрел на меня круглыми глазами.

— Господин барон, это же было пороховое оружие!

— Да. Хорошо, что не осталось свидетелей. Верно, Игнат Тихонович?

Он открыл рот. Закрыл. И промолчал.

* * *

Победа — это хорошо, а победа без потерь — еще лучше.

У Игоря была рассечена бровь и, возможно, треснуло ребро — он этого не признавал, но дышал коротко и морщился. У Третьяка вся грудь и спина в царапинах. Он заявил, что повреждений нет и попросил воды с маслом. Терехов был цел до неприличия, чем сам был потрясен.

А Влада так и лежала.

Игорь перенес ее в дом и устроил на плаще. Дышала она ровно, лицо спокойное, только очень бледное. Накрашенные алой помадой губы выделялись на этой белизне пугающе.

С телами разобрались просто: стащили в осыпь и спихнули вниз. Бездонная пропасть стала братской могилой для тридцати с лишним человек. Возился в основном Третьяк, потому что после боя ни у кого не было сил, а голем не устает.

Собрались у костерка из обломков древней мебели.

Батыр сидел чуть в стороне и перебирал четки, глядя в темноту. Я подсел к нему. Щелканье четок прекратилось.

— Твой атаман мертв, — сказал я.

— Я заметил, — сказал Батыр.

— Ты не обязан идти с нами. Если хочешь — возвращайся домой.

— С самого начала я был здесь только из-за тарида.

— Почему ты оберегаешь его, Батыр?

Он долго молчал. Четки недвижимо висели на кончиках пальцев.

— Есть люди, которые держат небо, — сказал Батыр наконец. — Не руками. Просто — держат. Тарид ходит по земле без дома, без рода, без имени. Он ничего не берет и ничего не просит. Пока такие есть — мир живет. Кончатся такие — кончится и мир.

Он повернул ко мне смуглое лицо. В его глазах не было фанатизма, только непоколебимая уверенность и тот вид усталости, какой появляется при безнадежной попытке объяснить истину обывателю.

— Атаман поднял руку на тарида, — сказал Батыр. — Он не человека убивал. Он опору рубил. Такое нельзя, Георгий-бек. Ни атаману, ни отцу, ни хану. Никому.

Я оглянулся.

Рюмин сидел шагах в двадцати, у стены, спиной к нам, и курил.

Не знаю, слышал ли он. Наверное, слышал — акустика в этом городе отменная.

Он просидел так до глубокой ночи, зажигая одну сигарету от другой, и никому не сказал ни слова. И действительно тарид!

* * *

Влада очнулась под утро.

Было мое дежурство. Оно затянулось, потому что я не хотел будить Игоря. Пусть братишка восстановится после боя. Он спал рядом с Владой, привалившись к стене и накинув на плечи одеяло. В пальцах у него была зажата злополучная записка к Шишигину.

Я услышал, как у Влады сбилось дыхание. Она заворочалась и открыла глаза. Пару секунд ее лицо было расслабленным и заспанным, но потом она заметила Игоря.

Лицо ее исказила гримаса, она резко села и уставилась на меня, стоящего в дверном проеме.

— Атаман показал мне записку, — сказала она.

— Показал, — сказал я.

— Это мой почерк, Лютиков. — Она повела плечами, поморщившись. — И печать моя, родовая, я ее из футляра не вынимала с самого Вельграда.

— Ага.

— Но я ее не писала.

— Я знаю, — сказал я.

Она воззрилась на меня, приоткрыв рот.

Я редко видел на человеческом лице такую растерянность. Влада Громова, которая с первого дня держала гордую осанку и цедила слова через губу, сейчас сидела на плаще, растрепанная, бледная, и смотрела на меня, будто девочка, оставленная в песочнице под дождем.

— Почему ты мне веришь? — тихо спросила она.

— Потому что я чую вранье.

Проснулся Игорь — дернулся, первым делом схватился за меч, потом огляделся и успокоился.

Я сказал:

— Влада. Что с тобой происходит?

— Не знаю, — вздохнула она.

— Я же сказал, что чую вранье.

Она отвела взгляд.

— Тут все свои, — сказал я. — Вчера отряд мог погибнуть из-за твоих выкрутасов. Я имею право знать, что происходит. Все мы. А ты имеешь право рассказать. Тебе это нужно.

— Откуда тебе знать, что мне нужно? — в ее голосе прорезались прежние интонации.

Я взвел курок револьвера.

— Потому что формально ты предательница.

Игорь настороженно глянул на меня. Снял нагретое своим телом одеяло и накинул на плечи Владе, подсел ближе.

— Расскажи, — мягко проговорил он.

И она решилась.

Голос у нее был ровный, однако пальцы теребили край одеяла.

— Меня в детстве лечили… Мне было шесть, когда я начала слышать голоса. Родовые. — Она усмехнулась, глядя перед собой. — У нас в семье это не редкость, Громовы — старинный род, из исконных державных. У нас есть особенность. Предки иногда говорят через потомков. Дедушка гордился. Мама пугалась.

— Медиум, — сказал я.

Она вскинула на меня глаза.

— Кто тебе сказал?

— Неважно.

— Рюмин, — констатировала она без злобы. — Ну конечно.

Она помолчала и продолжила:

— Это не чернокнижие, но Магический Сенат это дело не признает. Дар медиума вне академической магии. Он не поддается систематизации, его нельзя выучить, нельзя вписать в ранги. Чтобы сохранить графские регалии, наш род еще давно согласился на искоренение дара.

— Правящая верхушка любит контроль, — кивнул я. — Оказывается, у нас с тобой есть кое-что общее.

Ее губы дернулись.

— Меня лечили четыре года. Настойки, обряды, запирающие практики… профессор из Университета приезжал два раза в месяц. Учил ставить преграду. Не слушать. Не отвечать. К десяти годам я перестала слышать пращуров. Меня объявили здоровой и отдали в гимназию.

— Но ты не перестала, — прошептал Игорь.

— Я перестала слышать всех, — сказала Влада. — Кроме одной.

В комнате стало очень тихо.

— Ее я слышала с самого начала. Она приходила чаще других, но в отличие от других никогда не была ласкова. Я думала — прабабка, но она оказалась на тысячу лет древнее. — Она сглотнула. — Профессор провел ментальную операцию. Окружил меня внутренней стеной. Но…

Я молчал.

— Но она осталась внутри, — сказала Влада.

Игорь сидел не шевелясь.

— Ее зовут Ведана. Больше двадцати лет она со мной. Это как… как всё время держать в руках что-то тяжелое и никогда не ставить на пол. Ни во сне, ни в ванной, ни на экзамене. Это, знаете ли, влияет на характер. Иногда я не знаю, кому принадлежат мои мысли и чувства.

— Она забирает контроль? — спросил я.

Влада хмыкнула.

— Возможно. Провалы бывали и раньше. Редко, час-два, ничего страшного. Потом я не могу вспомнить, что происходило. Они бывают, когда я теряю ментальный контроль. — Влада подняла на меня глаза. — Лютиков, я не знаю наверняка, как получила направление в Красные Родники. Я запрашивала кураторство в Магическом Сенате, но в последний момент мне отказали, потому что Канцелярия направила своего человека. А потом я обнаружила себя в поезде на север…

— То есть ты не работаешь на Канцелярию, — кивнул я. Мои подозрения подтвердились.

— Нет. Я не знаю, как получила направление, честно. Должно быть она как-то решила этот вопрос…

— И кто она? — спросил я.

— Ее зовут Ведана. Она хранитель рода Громовых, — сказала Влада. — Да, хранители бывают разные.

— Но при этом она твой предок?

— Во всяком случае, когда-то была предком. Она не призрак и не дух. Что-то, что живет в родовой крови и пробуждается в потомках по своему усмотрению. Оно не умирает. Оно просто ждет того, в ком сможет говорить. Дед говорил, что это одна из ведьм Аркадии.

— И чего она хочет?

— Не знаю, — сказала Влада. — Но кое-что я знаю точно. Она вас ненавидит.

— Меня?

— Вашу породу. Волколаков. Ярых, как она вас называет. Я чувствую ее ненависть. Когда вы рядом, она… беспокоится. Скребется. Когда у вас что-то получается, как тогда, во дворе у атамана, она приходит в бешенство. Я думала, это моя неприязнь. — Она усмехнулась. — Оказывается, это не совсем моя.

— Влада, — сказал я осторожно. — В ту ночь полнолуния…

— Я тебя выслеживала, — спокойно призналась она. — Из своих соображений. Форма превращения, степень сохранения рассудка, наличие внешнего контроля — три пункта, это моя работа. Я следила и увидела, что ты не превратился. — Она сжала кулаки, комкая одеяло. — А дальше — провал. Утром я проснулась в палатке, но не помнила, как дошла.

— А носильщик пропал в ту же ночь, — сказал Игорь.

— Да, — кивнула Влада. — Эти славные пареньки готовы сделать для меня что угодно. Полагаю, Ведана этим воспользовалась.

Херово…

— Она забирает контроль и может тобой управлять? — уточнил я.

— Ну… не буквально. В моменты моего умопомрачения ее воля влияет на поступки, подталкивает, направляет. Думаю, если бы она целиком забрала контроль, то давно убила бы тебя.

Она помассировала пальцами виски.

— Она становится сильнее, когда я даю слабину и перестаю контролировать эмоции. Двадцать лет я держусь. Ничего себе не позволяю. Ни злости настоящей, ни радости, ничего — потому что все, что сильно, дает ей ход. — Она мимолетно глянула на Игоря. — Чем ярче я что-то чувствую, тем ближе она подходит.

Игорь смотрел на нее с ужасом.

А потом он сделал самое простое и человеческое, что мог сделать.

Он протянул руку и накрыл ладонью ее пальцы.

— Ничего, — сказал он тихо. — Мы разберемся. Ты не одна.

Влада задрожала несмотря на одеяло на плечах. Закрыла глаза, по лицу пробежала тень.

— Игорь, — сказала она. — Убери руку.

— Влада…

Она перестала дрожать.

Просто — раз, и всё. Только что ее било изнутри, а через мгновение она замерла, ровно и спокойно, как замирает поверхность воды, когда ветер стих.

Влада опустила голову.

Посидела так несколько секунд.

И подняла ее.

Волосы у меня на загривке встали дыбом, а по спине прошел мороз.

Ее лицо не изменилось. Я ожидал чего угодно — что глаза почернеют, волосы поседеют, лицо перекосит.

Ни хрена подобного.

Перед нами сидела Влада Громова. То же лицо, те же глаза. Та же прядь, выбившаяся из растрепавшейся косы. Даже поза не изменилась.

Но это была не она.