Подержав в руках прицел от винтовки Слейтера, я не удержался и полез вглубь рюкзака.

Руки сами вытащили запчасти, завернутые в промасленную бумагу. В медитативном трансе я принялся за сборку.

Очнулся только когда собрал несколько стволов. Впечатляющие монстры! В животе разлилось обнадеживающее тепло — чуйка была довольна. Как выяснилось в скором времени, она в очередной раз оказала мне неоценимую услугу…

Своих я нашел через полчаса.

Это было легко. Голос Терехова разносился по заброшенным улицам так, что слышно было за квартал. Ученый муж, только что переживший бой, пребывал в состоянии восторженной истерики.

— Щуры! — доносилось издалека. — Господа, да эти кырчаки — это же наши щуры!

Я вышел на площадь.

Побоище давно закончилось. Кырчи отхлынули в далекую темноту закоулков и оставили на площади пару десятков тел, что лежали словно мусор после морского отлива. Третьяк методично собирал тела в кучу: никто его об этом не просил, просто, видимо, глиняная душа не терпела беспорядка.

Наши все были целы, отделавшись ушибами и царапинами, лишь Игорь схлопотал ранение на запястье.

— Ну-ка, что там у тебя, показывай, — сказал я, сбросив рюкзак.

— Еще один, — вздохнул Игорь. — Только я убедил Владу, что это всего лишь царапина, как ты теперь…

— Дай гляну.

— Да отстань ты! Зубы у них мелкие, как у кошки. Ерунда!

— Игорь, блядь. Я волколаком стал после вот такого случайного укуса. А тебя ждет судьба похуже — ты превратишься в ушастого карлика!

Он с ворчанием сунул мне руку. Рана была действительно невелика, но рваная. Я забрал у Рюмина бутылку с водкой и хорошенько промыл укус. Сначала мне даже показалось, что в бутылке обычная вода — потому что Игорь при этой нехитрой процедуре сохранял суровое молчание.

Я тщательно перевязал ему руку походными бинтами, а потом грубо оттолкнул.

— Свободен, рубака!

Терехов сидел на краю пересохшего фонтана и трясущейся рукой зарисовывал одного из мертвых кырчей в полевой журнал.

— Ваше благородие, вы понимаете, что это? — поднял он взгляд. — Меня осенило. Их кырчи — это же наши щуры!

Я посмотрел на мертвую крысино-человеческую морду с ушами как у летучей мыши.

— Кто-кто?

— Щуры! Наши, державные. В старых копях и глубоких оврагах их издревле видали, в поверьях они, в сказках, горняки детей ими пугают. Я думал, кырчаки — отдельный народец, местный эндемик, а это одно и то же, та же морфология тела! — Он плюнул на пальцы и перелистнул страницу журнала. — Значит, они и там, и тут. Климат разный, а под землей всё едино. Огромный ареал, господа, растянулся на всю Державу.

— С ума сойти, — сказал я. — Что с добычей?

Сокровищ у этих оборванцев ожидаемо не нашлось, но была хорошая новость.

Батыр с Игорем разворошили гнездо, из которого выбежали кырчи, — один из домов, набитый всяким хламом. В хламе обнаружились припасы и бочки с водой.

Вода была чистая, холодная, набранная из какого-то подземного источника, который местная живность знала, а мы нет. Мой нюх подсказал, что вода пригодна для питья.

И еда: сушеные грибы, вяленое мясо непонятного происхождения (Батыр понюхал и сказал: «Хорошая ящерица»), какие-то пряные корни, даже мешок зерна — не иначе как спертый у предыдущей экспедиции.

— Вопрос с провиантом закрыт, — подытожил я. — Считайте, что это было не нападение, а курьерская доставка.

— Я погляжу, ты вернул свои пожитки, — кивнул Игорь на рюкзак.

— И не только. Я видел Аскольда.

— Живого? — ахнул Терехов.

— Очень живого. Но далеко. Нас ждет долгий путь на нижние ярусы. Сделаем это без спешки — надо разведать тут обстановку, чтобы не случилось сюрпризов.

Следующие два дня выдались муторными.

Мы искали приличный спуск, где пройдем все вместе и не уткнемся в тупик или обрыв.

Казалось бы — город идет ярусами вниз, спускайся себе. Ага, щас.

Лестницы обрывались в сквозящую холодом пустоту. Улицы упирались в завалы высотой с дом. Мосты между ярусами были обрушены — все, какие мы находили. Один раз мы полдня шли по галерее, которая, судя по всему, вела прямиком вниз, и уперлись в трещину шириной в пятнадцать шагов.

Влада перелетела, посмотрела, вернулась и сказала, что дальше завал. Все равно отпускать ее одну вперед я не собирался.

Терехов чертил схематические карты. Батыр ощупывал камень, определяя, где порода надежная, а где вот-вот сядет.

Провели две ночевки, выставляя усиленный караул вдобавок к неусыпному Третьяку. Голем, конечно, хорош, но когда имеешь дело с разумными врагами, то лучше перестраховаться.

Вот что странно. Всю дорогу от самых Красных Родников Влада изображала что-то среднее между мученицей и налоговым инспектором, а тут — с той минуты, как мы спустились под землю, — расцвела. Летала над провалами, смеялась, подкалывала Рюмина, интересовалась у Терехова древностями. И даже грибы кырчей ела без гримасы.

В один из вечеров, сидя вместе с Игорем у костерка, она положила голову ему на плечо, а он сидел не шевелясь, будто ему на плечо села дивная птица и он боится ее спугнуть.

Рюмин смотрел на них и молчал, попыхивая сигаретой.

— Что? — спросил я его.

— Ничего. Думаю: как хорошо, что я никогда никого не любил.

— Чего ж хорошего?

— Это ограничивает и привязывает к миру, — ответил он.

* * *

Путь нашел Батыр.

К исходу второго дня он вывел нас к месту, где обвалившийся ярус образовал каменную осыпь — крутую, ползущую вниз наискось, но проходимую. Здесь можно было спуститься сразу на три уровня.

— Утром, — решил я. — Сегодня все устали, а участок опасный.

Дом для ночевки мы выбрали у самого края осыпи — каменную коробку в два этажа, вырубленную прямо в породе. Внутри было пусто и сухо, вход узкий, одна дверь, три оконных проема без ставен. Место мне понравилось. С одной стороны стена, с другой — пропасть. Домишко крепкий как бункер.

После ужина Терехов уснул сразу, подложив под голову пузатую сумку с журналами и находками. Рюмин курил, усевшись в оконном проеме. Игорь что-то шептал на ухо Владе. Третьяк прислонился к стене дома и словно слился с ней. Раздавались мерные щелчки от четок Батыра.

Идиллия.

Именно на таком ровном фоне легче заметить неладное. Сначала смутное ощущение, которое не укладывается ни в какой из органов чувств, затем звук, потом случайный отсвет факела.

Я поднялся на ноги и увидел Батыра, который тоже что-то заметил. Он прижал ухо к каменному полу подземелья.

— Много ног, — сказал он. — Приближаются.

— Кырчаки? — подошел Игорь.

— Нет, — сказал я.

Кырчи бегают босиком. Легко шаркают по камню голыми лапами, почти беззвучно — я слышал, как они удирали от меня в галереях. А эти шли тяжело, стуча набойками сапогов.

Возникло движение воздуха, и до меня докатился запах. Конский пот, перебиваемый потом мужицким, овчина, бараний жир, сладкий базарно-восточный парфюм. И кислая вонь перегара с жареным луком.

— Подъем, — сказал я. — Встречаем гостей. Подготовьте оружие…

Сам я тоже подготовился. Сел на крыльце у затухшего костра, накинув на плечи бесформенный походный плащ.

Теперь уже все услышали шум. Вместе с ним замелькали факелы.

Факелы, факелы, факелы — десятки огней в темноте, и в их свете — рожи, бороды, кивера, тюрбаны, ощеренные зубы. Стучали сапоги, звенело железо, пришедшие подбадривали себя гиканьем и обрывистым хохотом.

Я насчитал десятка три, потом сбился, потому что они лезли и лезли. Вся ватага Шишигина — пресловутые «сорок сабель» пограничного атамана.

И сабли действительно были у каждого. И луки.

Вот луки мне не понравились больше всего. Я разглядел их сразу, еще до того как посчитал людей: короткие кривые луки за спинами, колчаны у бедра. Часть стрелков рассыпались полукругом и встали грамотно — так, чтобы бить с трех сторон. Скрипнули луки с наложенными стрелами.

Мы собрались у фасада домика. Шестеро.

Толпа расступилась. И вышел Шишигин.

За те недели, что мы не виделись, он не переменился: мясистая туша, лысина, лоснящаяся в свете факелов, косички с золотым бисером в бороде, серебряная серьга, оттягивающая ухо.

Новая деталь — тонкая серебристая кольчуга висела на нем до самых колен, словно платье. Я ухмыльнулся. Боится, что я шагну в пустоту и пырну его ножом. К слову, я оставил волчий след у входа в подземелье, но сейчас это не поможет.

В руке Шишигин держал здоровенную саблю с богато украшенной рукоятью.

Здесь его взгляд был другим.

На заставе он смотрел оценивающе, по-купечески. А сейчас в маленьких глазках стояло нечто другое. Так смотрят, когда цена уплачена и пришло время забирать товар.

— Господин баро-о-он, — проговорил он густо, с наслаждением выговаривая каждое слово. — А я-то думал, увидимся ли еще?

— Соскучился?

— Удивился! Что ты еще жив. Я уж побоялся, что тебя тварь какая-нибудь сожрала или в пустошах ты сгинул. Расстроился бы я. Шибко уж мне самому хочется тебя прихлопнуть!

Ватага загоготала.

Я осмотрелся.

Игорь стоял справа, обнажив меч, лицо каменное. Рюмин так и сидел в окне с сигаретой в зубах, засунув руки в карманы, и разглядывал разбойников с брезгливым любопытством.

Терехов вдруг шагнул вперед, в руке его появилась бумага с печатями.

— Господин Шишигин, но это незаконно!

Шишигин его проигнорировал, за него ответили несколько мужиков из ватаги — глумливым хохотом.

Влада стояла у стены. Прямая, бледная, с поджатыми губами.

Отдельный интерес представлял Батыр. Его лицо было непроницаемо.

Шишигин проследил мой взгляд и усмехнулся в бороду. Так усмехается хозяин, чья собака забежала в чужой двор: погуляет и вернется, куда денется. Он был уверен в своем человеке настолько, что даже глаз на нем не задержал.

— Слово ты мне давал, атаман, — напомнил я.

— Давал! — с готовностью согласился Шишигин. — И ты мне свое волчье слово дал, я помню, я такое не забываю. — Он поднял мясистый палец. — Только вот беда, барон: слово-то волчье, а ты — не волк.

Он выдержал паузу, наслаждаясь.

— Приехал ко мне человечек. На верблюде, ночью, загнанный весь. И такого понарассказывал! — Шишигин причмокнул. — Про сокровища из норы песчаного пса, например. Про золотишко, от которого горбы у скотины гнутся. И что вам этого мало, потому что здесь будет еще больше!

Он сделал шаг вперед.

— А главное-то, главное! Человечек мне и говорит: а барон-то ваш не волколак. Нету в нем никакого зверя. Не оборачивается он, даже в полную луну не может.

Я молчал.

— И вот стою я, слушаю, — продолжал Шишигин, — и вспоминаю, как этот самый барон у меня во дворе, при всех моих людях, фокус показал. Как я, старый дурак, чуть в штаны не наложил. Как я перед своими лицо потерял и добро задаром отдал. — Голос его стал низким и ровным. — А оно вон как, оказывается. Балаган это был. Ярмарочный балаган.

— Наш носильщик? — уточнил я.

Шишигин ощерился.

— Он самый. Хороший парень оказался, смышленый, я уж в долгу не остался. Добрые дела надобно поощрять.

Отпираться не имело смысла. Я решил выжать из словоохотливого атамана максимум.

— Ты видел, что я умею.

— Фокусы!

— Но скажи мне, о амбициозный атаман, куда ты со своей шоблой лезешь на двух магов?

Шишигин погрозил мне пальцем.

— Блефуешь, собака… Тарид не колдует, а барышня ваша… а-а-а, ты же не знаешь! — он расхохотался. — Это же ее сиятельство носильщика вашего и прислала!

Все повернулись к Владе. Игорь сделал к ней шаг и замер, словно парализованный.

Лицо Влады исказилось в возмущении.

— Что за бред, — фыркнула она. — Ты лжешь, грязная скотина.

Шишигин выглядел обиженным и тут же оставил официальное обращение.

— Э, зачем такое говоришь, женщина? Неприятные слова, плохие. Ты же сама записку написала, с печатью родовой. Орел и молния. Громовы. Э?

— Я. Ничего. Не. Писала, — сказала она с неприкрытой угрозой.

Ее волосы затрепетали от невидимого ветра. Воздух сгустился, как облака превращаются в тучи.

Голос у нее был твердый. И я, находясь в нескольких шагах, чуял: не врет. От вранья идет свой запашок — кисловатый, суетливый, я его даже в прошлой жизни различал. Но хотя Влада и говорила с уверенностью, в ее словах был страх. Не перед нами. Не перед Шишигиным.

Шишигин нервно заозирался. Судя по всему, он рассчитывал, что Влада если и не будет союзником в бою, то не выступит против.

— Госпожа Громова! — с привычной интонацией торгаша воскликнул он, выставив перед собой ладонь, — Секундочку…

Он полез в карман, вытащил оттуда клочок бумаги, не обращая внимания на вылетевшие на землю монеты.

— Вот, взгляните, будьте добры! — проблеял он, протягивая вперед записку.

Я, кажется, понял, что происходит.

— Влада, не смотри… — успел сказать я, но она уже взмахнула рукой, и записка порхнула к ней в ладонь.

Она вчиталась в текст, уставилась на печать, глаза ее расширились.

— Влада?.. — позвал Игорь.

— Я не посылала, — повторила она звенящим голосом, и повернулась к нам, к Игорю. — Я не… я даже не знаю, о чем он…

И вдруг замолчала.

Я видел, как это произошло. Как она открыла рот, чтобы договорить, — и осеклась. Как в глазах у нее что-то дрогнуло, поплыло, и они стали пустыми и растерянными, как у человека, который в разгар речи забыл, о чем говорил.

Она замедленным движением поднесла пальцы к виску.

— Я не… — начала она снова. — В ту ночь она…

— Кто? — тихо спросил Игорь.

У Влады закатились глаза, ноги подломились, и она рухнула на землю. Игорь рванулся и в последний момент подхватил. Влада обвисла у него на руках как тряпичная кукла, запрокинув голову.

Ватага атамана загудела.

— Нежная какая, — хохотнул кто-то. — Совесть, видать, замучила!

— А память-то девичья, насилу вспомнила.

— Заткнулись, — рявкнул Шишигин. К нему вернулась уверенность, как только пропал риск быть унесенным в пропасть магическим ураганом.

— Обморок, — прошептал Игорь и растерянно посмотрел на меня.

Люди, которых поймали на предательстве, ведут себя иначе. Они орут, оправдываются, бледнеют, дерзят, плачут — по-разному, но только не так. Я отметил эту мысль — и отпустил. Разберемся — но потом. Сейчас было достаточно того, что Влада не атакует нас и не поможет.

— Ладно, — сказал Шишигин, сплюнув. — К делу, барон.

Он помахал перед собой саблей, любуясь дорогим клинком.

— Значит, так. Золото, серебро — всё сюда, до последней монетки. Оружие — всё, вплоть до ножиков, которыми ковыряете в зубах. Складываете вон туда, к ступеням, и ручки за голову.

— И? — сказал я, водя взглядом по сторонам и запоминая расстановку сил.

— А потом пойдем наверх. — Он развел руками, бряцая кольчугой-платьем. — Я человек торговый. Мне ваша кровь без надобности, мне добро надобно.

Он врал.

Врал он хуже, чем Влада говорила правду. Даже при многократном численном преимуществе он пытался избежать боя, попахивая кислятиной. Пытался обмануть и зарубить безоружных.

— Предательницу можете оставить здесь, — добавил он, впившись взглядом в лежащую Владу. — У меня есть способ, как разбудить спящую красавицу.

По ватаге пронеслось ржание. Каждый таил в себе надежду приобщиться к пробуждению.

И вот тут Шишигина понесло. Я такое видел не раз: человек начинает говорить по делу, а потом старая обида поднимается изнутри, и он уже не может остановиться.

— Хотя знаешь, барон, что я думаю? — повысил голос он. — Думаю я, что наверх вам подниматься все ж таки не надо. Вы ж, столичные, начнете потом рапорты писать, жаловаться, приказные бумажки строчить. А мне тут жить-поживать да добра наживать.

— Шишигин, ты помнишь, что я тебе говорил? — спросил я.

— Э?

— Что не трону тебя и твоих людей до той поры, пока ты не нарушишь уговор.

— Так я ж говорю: слово я волку давал! — заорал он, и лицо у него пошло пятнами. — Волку, понимаешь ты⁈ Зверю! А ты кто? Никто! Ишак усатый, сын козы! Прощелыга ряженый, который меня, атамана, на посмешище выставил! Фокусом! Балаганным фокусом, как дурня последнего!

Он тяжело задышал, вытер лоб, сплюнул под ноги.

— Пустышка ты. Жынды! Шешенды сыгейим!

Я продолжал сидеть на ступенях крыльца.

Сидел, накинув на плечи пыльный походный плащ, слушал, смотрел, как пляшут факелы, и считал.

Три группы лучников, которые уже расслабились. Ватага с саблями. Тридцать шагов до толпы, десять — до атамана. Каменные стены за спиной, узкая дверь, три окна, обрыв справа. Я впитывал всю эту информацию, чтобы в решающий момент действовать наверняка.

— Всё барон, — отдышавшись сказал Шишигин. — Хватит разговоров. Всё решено. У тебя нет шансов. Сдайся красиво, и умрете быстро. Уж это я обещаю.

Я усмехнулся. В этом он не врал.

— Ты прав, атаман, — сказал я. Он облегченно выдохнул, но я продолжил: — Я действительно не могу превратиться. Сегодня не будет клыков и когтей. Вы умрете иначе.

Я рывком поднялся на ноги.

Плащ соскользнул с плеч и упал на камни.

Они даже не поняли, что видят.

В каждой руке у меня было по обрезу — каждый с четырьмя стволами, заряженными крупной картечью. Лютые монстры, Репеева поставка от каких-то маньячных заморских оружейников.

Я вскинул стволы и спустил курки.