Существо поднималось из осыпи медленно, дергаными движениями.

Голова была круглая, гладкая, без волос и без ушей. Одна из рук обрывалась на локте культей, другая загребала землю, освобождая тело. Существо было слеплено грубо, будто ребенок мял глину: комковатые бугры мышц, толстые пальцы, ноги-столбы.

И оно действительно было не из плоти, а из красно-коричневой глины.

Существо оперлось одной рукой об утоптанный пол и поднялось на ноги. Роста в нем оказалось почти с меня!

Терехов взвизгнул и выронил фонарь. Лампа перевернулась, свет заплясал по стенам, по костям, по глиняной фигуре, и от этого пляшущего света она казалась живее, чем была.

В этот момент я выхватил взглядом грязный лоскут ткани на плече существа. На шевроне еще можно было разобрать эмблему Императорского Исследовательского Корпуса.

Скрипела натянутая тетива — Батыр был готов спустить стрелу.

— Стоямба! — сказал я всем сразу. — Не стрелять. Кажись, у нас выживший.

Существо повернуло ко мне лицо.

Лица как такового не было, лишь обозначение: две продолговатые ямки вместо глаз, провал рта, бугорок на месте носа. Едва заметное сияние струилось из недр головы, у него был знакомый сиреневый оттенок. Кажется, там прятался кристалл кварцума.

По всему телу существа шли трещины, напомнившие мне дно пересохшей реки. Были на нем также следы когтей и зубов — видать, кротяра не единожды пробовал жертву на вкус, но каждый раз терял интерес.

Существо было побито и изуродовано, без одной руки, однако стояло на ногах твердо. При очевидном искусственном происхождении оно, тем не менее, казалось обескураженным и потерянным.

— Кто ты? — повторил я, глядя ему в лицо.

— Он тебе не ответит, — сказал Рюмин. — Это голем. Магическое создание. Он приучен слушаться своего создателя. Ну, или другого мага — может быть.

— Голем, — благоговейно выдохнул Терехов. Он уже поднял с земли фонарь и даже сделал шажок вперед. Руки у него тряслись, но глаза за стеклами очков горели. — Господа, да это же удивительная редкость! Работа мага Земли, причем недурная, я бы сказал — превосходная работа! Нынче таких уже не делают, секрет изготовления забыт.

— Каменские, видимо, не забыли, — сказал я.

— Ась? — повернулся ко мне Терехов.

— У него шеврон Корпуса и лежал он вместе с ребятами из экспедиции Аскольда.

Игорь до сих пор не опустил меч, смотрел на голема недоверчиво.

— Он живой или нет? — спросил он и глянул на Рюмина. — Ваше сиятельство?

Рюмин чиркнул спичкой и прикурил сигарету в мундштуке.

— Да как вам сказать, господа… — начал он. — И да, и нет. Это сложное рукотворное создание, знаете ли. Сомневаюсь, что смогу вам объяснить так, чтобы вы поняли.

С легким шелестом на дно оврага опустилась Влада, втянула эфирные крылья и рассмеялась.

— Так и скажи, что сам не знаешь, Корнилий!

— А ты знаешь, да? — пыхнул дымом Рюмин.

— Конечно. Я же прилежно училась в Университете, а не как некоторые.

— Ну-ну. Это магия Земли. Откуда тебе-то знать, воздушная моя?

— Вообще-то големов проходят по истории магии, а не по профильному, — сказала Влада. Оказавшись в центре внимания, она довольным тоном продолжила: — В големе заключен дух. Малый дух Земли, пойманный и посаженный в глиняное тело. Своей воли у него немного, разум примерно как у… ну, у крупной собаки, у обезьяны. Но он обучается! Голем, пробывший на службе лет десять, умнее иного простолюдина.

— Я не собака, — сказал голем.

Все вздрогнули. Голос был глухой, словно говорили в пустое ведро.

Я подошел к голему и сказал:

— Меня прислал граф Каменский, я тоже участник экспедиции. Что здесь произошло?

— Приказ… — проговорил он.

Рот его не шевелился и оттого напоминал отверстие динамика.

— Какой приказ?

— Приказ, — повторил он. — Ждать приказ. Приказа нет. Долго. Ждать приказ. Приказа нет… — Голос сбился, пошел по кругу: — … приказ. Ждать приказ…

Он замолчал. Просто стоял и смотрел на меня своими ямками глаз. Я почувствовал, как по спине ползет холодок. Так смотрит собака, привязанная у ворот дома, из которого хозяева съехали месяц назад.

Мы вытащили голема наверх на веревках — сам он вылезти не мог, в глиняных конечностях была сила, но недоставало ловкости. Весил он не меньше ста килограмм, и Влада только фыркнула на предложение поднять голема на крыльях.

— Я вам что, портовый грузчик? — прошипела она и глянула на Игоря. — Хватит с меня и этого.

К тому времени, как подняли голема на веревках, уже занялся рассвет. Небо на востоке из черного стало серым, звезды выцветали одна за другой. Пустошь вокруг лежала тихая и невинная, будто не ее порождение сегодня ночью сожрало нашего человека.

Голем проявил инициативу — отошел подальше от края вскрытой норы. Было видно, что ему там не понравилось. Однако после этого он чуть накренился в поисках баланса и замер. Никто не смог добиться от него ни слова.

Я подошел к Игорю.

— Организуй пока разграбление норы. Займи людей делом. А мне надо отойти посоветоваться.

— С кем? — не понял он.

Я поднял ладони к ушам, изображая куб кварцума, и сделал страшное лицо. Игорь с усмешкой кивнул.

Уединившись в своей палатке, я развязал рюкзак и достал голову Челищева, снял с нее холщовый мешочек на завязках (мешочек недавно освободился из-под сухофруктов, и я одарил им Челищева).

— Эх, это ты, Лютиков, — сказал Челищев. — Я уж надеялся на беседу с изгнанником Рюминым.

— А что толку? Я рассчитывал, что ты ответишь на его вопросы и он снимет антимагические браслеты. Но он по-прежнему аскет.

— Он снимет их лишь тогда, когда увидит в этом какой-то смысл. Я не в силах придумать ему смысл. Пусть ищет, а пока его сила копится. Тебе позарез нужен маг Огня?

— Ладно, проехали, — отмахнулся я. — Сейчас я пришел не за этим.

Я рассказал Челищеву о големе и явной поломке. Он оживился, задавал уточняющие вопросы, на часть которых я не смог ответить, услышав незнакомые магические термины.

— Как-то можно его починить в полевых условиях? — перешел я к встречным вопросам.

— Пораскинь мозгами.

— Разве что твоими, Калиныч.

— Человек тоже изначально сотворен из глины, это все знают, — сказал Челищев. — А откуда есть пошла жизнь?

— Ну, из воды.

— Вот и всё. Напои его!

Я вспомнил, как трещины на големе напомнили мне дно пересохшей реки, и хлопнул себя по лбу.

— Элементарно, Ватсон! — воскликнул я.

— Кто? А слово хорошее, мне нравится. Но лучше сказать «элементально», — проворчал Челищев, после чего его голос стал деловым: — В общем, дай этому глиняному ублюдку воды в зависимости от его иссушения. Излишек он не впитает, не боись. Следующее. У вас в провианте есть масло?

— Есть оливковое масло.

— Сгодится. Или топленый верблюжий жир. Три-четыре чарки пусть разом выпьет. Если голема делал не полный бездарь, то он поправится. Впредь при здешнем климате давай ему пить около одного штофа воды в день. Раз в неделю — чарку масла.

— Спасибо, — кивнул я.

— А однажды я ради эксперимента напоил голема свежей человеческой кровью…

— Об этом я не хочу знать.

Я уже запихивал Челищева обратно в мешок.

* * *

Уже рассвело. Отряд собрался вокруг голема, разглядывая его как диковинку на ярмарке. Разве что носильщики — два уцелевших — держались поодаль. Только что их приятеля слопала подземная тварь, и к голему из норы они тоже относились недоверчиво.

— Разойдись-ка, — сказал я, раздвигая плечами собравшихся. — Сейчас буду колдовать!

В одной руке я держал бурдюк с водой, в другой — бутыль темного стекла, где плескалось оливковое масло. Влада фыркнула, а Рюмин смотрел с интересом.

Я приложил бурдюк ко рту голема, поднял кверху. Вода с утробным хлюпаньем всосалась внутрь, словно в слив ванной. Бурдюк, в который вмещалось около половины ведра, опустел.

— Господин Лютиков, — сказал Терехов. — Я, конечно, уважаю ваш исследовательский интерес… мне и самому интересно. Но, как бы это сказать, воды у нас не лишку.

— Ничего-ничего, — вдруг сказал Рюмин. — Лично я пью только вино. А еще мы сэкономили на носильщике.

Пожалуй, это был первый раз в жизни, когда Рюмин публично меня поддержал. Я молча вылил в рот голема полбутылки оливкового масла, отступил на шаг.

— И? — сказала Влада, приподняв бровь.

Я не стал отвечать, а только показал пальцем. Глубокие трещины на теле голема начали медленно стягиваться. Шершавая поверхность разгладилась, заблестела, словно глазурь на глиняном горшке. Голем пошевелился, и движение его было более плавным, чем раньше.

— Благодарствую, — сказал он уже не так глухо.

Рюмин подошел, заглянул в глазницы с интересом энтомолога.

— Дух в глине, — задумчиво сказал он. — Слушай, существо, тебе там не тесно?

— Тесно, — ответил голем.

— И как оно?

Голем помолчал. Глина на лице размягчилась до консистенции теста, над глазницами выступили бугорки бровей, сложились домиком.

— Хорошо, — сказал голем.

Увидев мимику, Рюмин восхищенно крякнул и пробормотал:

— Занятно. Ему тесно, и ему хорошо. Знакомое чувство. До боли знакомое.

— Так, ты его такими разговорами не грузи, — сказал я. — С тобой даже голем в депрессию впадет.

Рюмин отошел и закурил, глядя на разгорающийся восток.

— Как тебя зовут? — спросил я у голема.

— Господин назвал меня Третьяк.

— Этот господин — Аскольд Каменский?

— Да.

— Он тебя создал?

— Да. До меня был Вторак, до него был Первуша. Я последний и лучший.

— Лучший? И что ты умеешь?

— О! Я могу работать, таскать, охранять, сторожить, сражаться, запоминать. Я хороший друг.

— Ясно, — присвистнул я. — Ты из экспедиции Императорского Корпуса?

Этот вопрос вызывал заготовленный ответ, который Третьяк отчеканил как солдат:

— Экспедиция графа Аскольда Владигоровича Каменского. Восемнадцать человек, один голем, двадцать шесть верблюдов. Цель: поиск змииной кладки в руинах Атрагосии.

— О! — Терехов чуть не подпрыгнул. — Он же писарь! Господин Лютиков, он не просто помощник, он ведет записи. Живой архив экспедиции!

А вот это хорошо. Я поглядел на эту разбитую глиняную куклу другими глазами. В големе живые черты характера причудливо перемешивались с искусственным поведением. Третьяк, значит.

— Что случилось с экспедицией? — спросил я.

В глазницах мигнул сиреневый свет.

— Нападение песчаных псов.

— Нескольких?

— Много, — ответил Третьяк.

Вклинился Батыр:

— Видать, они пошли через русло, Георгий-бек. А псы сюда останки утащили. Если этот не врет.

— Нападение произошло днем, — продолжал Третьяк. — Чудовища атаковали из-под земли, из склона берега. Мы отбили атаку. Шестерых из экспедиции чудовища унесли под землю. Потерь нет. Граф велел двигаться дальше.

— То есть как — потерь нет? — спросил я. — А те шестеро?

— Верно, шестерых людей унесли под землю. Вы их видели внизу вместе со мной.

— Они не выглядели живыми, знаешь ли.

— Они мертвы, — подтвердил Третьяк и нахмурился, смутно чувствуя нестыковку. — Граф сказал, потерь нет.

— Понятно, — медленно проговорил я.

Повисла пауза.

— Обычно при гибели более чем четверти отряда экспедицию сворачивают, — сказал Терехов.

— А как же выполнение задания? — нахмурился Игорь.

— Пардон, — поправил очки Терехов. — Экспедиция — это же не военная вылазка. Мы историки.

— Корпус вообще отказался лезть в Атрагосию, — припомнил я рассказ графа Каменского. — Экспедицией руководит Аскольд, люди Корпуса лишь сопровождают до руин.

— В норе не на всех трупах были кители Корпуса, — покачал головой Игорь. — Родовые цвета Каменских тоже. Ясно же, что Аскольд отправил отцу и Корпусу донесение, что все дошли, а сам треть положил тут.

Подделал отчет — хрен с ним.

— Он их не откопал, — сказал я.

Вот что меня грызло с тех пор, как я увидел тела из прошлой экспедиции.

Аскольд Каменский — маг Земли. Влада, маг Воздуха, стихии противоположной, ночью вскрыла эту нору вихрем — да, надорвалась, как сказал Игорь, но вскрыла. Аскольд же, для которого земля — родная стихия, мог бы разметать эти барханы как фантики. Но он и пальцем не пошевелил, лишь прикинул потери, счел приемлемыми, и двинулся дальше.

— Шестеро его людей наверняка орали под землей, как орал наш носильщик, — пояснил я.

— Может, не успел? — неуверенно предположил Терехов. — Может, чудища утащили их слишком быстро, и они уже…

— Два дня, — сказал Третьяк.

Терехов осекся.

— Они были живы еще два дня? — уточнил я.

— Да. Я слышал крики, а потом дыхание.

— Ты сам-то как оказался в норе, Третьяк?

— Я замыкал шествие при отступлении. Пес опрокинул моего верблюда и унес меня тоже. Я сопротивлялся. Спина треснула, когда дрался. А люди кричали. Потом кричал один. Потом никто. Я звал господина. Господин не пришел. Я не понимаю. Приказа не было. Господин не отдал приказ. Почему?

Никто ему не отвечал.

Я вгляделся в простодушное глиняное лицо.

— Разберемся.

Значит, вот кто нас ждет в Атрагосии.

* * *

Уходили мы часа через два, когда солнце уже поднялось и начало жарить.

Погибшего носильщика и останки людей из экспедиции Аскольда похоронили под каменной насыпью (в песке хоронить бессмысленно, разроют даже обычные звери, не говоря уж об этих кротярах).

Батыр сложил над ними горку камней и сказал несколько слов на своем языке. Уцелевшие носильщики стояли рядом с серыми лицами. Они явно не так представляли экспедицию.

Из логова мы вытащили всё, что стоило тащить. Серебро и золото ссыпали в два мешка — вышло изрядно, чего уж там.

Терехов набрал всякого исторически ценного хлама и что-то мурчал, перекладывая свои находки по разным ящичкам с ярлыками.

Игорь оставил себе найденный еще ночью одноручный меч с прямым клинком — старинный, но в полной сохранности.

Мой палаш остался в горле у крота, и лезть за ним я не стал: пусть подавится. Поэтому я тоже подыскал себе новый меч. Батыр, увидев его у меня в руках, завистливо зацокал языком. Это был тяжелый ятаган с вороненым клинком, который на конце раздваивался, напоминая змеиный язык.

— Это зачем? — спросил я у Батыра.

— Поймал клинок врага в зазор, затем крутанул, и он — потерял! Ха-ха!

Я никогда не видел Батыра таким эмоциональным и попросил показать прием, на что тот с радостью согласился. Выбивание клинка, пусть даже понарошку, привело его в буйный восторг.

Третьяка посадили на свободного верблюда, который отреагировал на это совершенно нормально.

И потянулся дальше наш караван.

* * *

К вечеру третьего дня пустошь начала меняться.

Барханы измельчали, зато чаще пошли каменные выходы — серые и черные растрескавшиеся сланцы, торчащие из песка, словно обломки зубов.

Идти стало легче, воды оставалось еще на четверо суток, и по всем расчетам Терехова до долины оставалось всего два перехода.

Мы встали лагерем между двух скальных гряд, на утоптанной каменистой площадке, где никакая тварь не пророет ход снизу, будь она даже величиной с мамонта. Батыр эту площадку выбирал долго и придирчиво, а я его не торопил — хватило с меня вздыхающего песка и ползания по норам.

Костер горел веселее обычного. Терехов расщедрился и заварил на всех чай из личных запасов — с сушеной вишней. На небе висела круглая луна. Лишь одного тонкого ломтика не хватало до полнолуния. Завтра ночью надо что-то с этим делать.

Я сидел, грел ладони о кружку и вел беседы с остальными.

Несложно было заметить, что Влада бросает на Игоря долгие взгляды, но при этом молчит. Когда она ушла в свою палатку, вскоре поднялся Игорь.

— Пойду извиняться, — негромко сказал он мне.

— За что?

— Я в ту ночь наорал на нее… Ну, когда заставил вихрь сотворить, чтобы тебя вытащить. Она с тех пор дуется.

Я ухмыльнулся.

— Чего? — насупился Игорь.

— Я бы не сказал, что она дуется.

— А что с ней?

— Ну… — развел я руками. — Ты иди, извиняйся. На свой страх и риск.

— Всё так плохо?

— Ты только шибко не расшаркивайся, а то всё испортишь.

— Гм.

Игорь удалился в задумчивости. Поскрёбся в палатку Влады. Она впустила его.

Судя по тому, что Игорь не вышел из ее палатки до самого утра, извинения были приняты.