На следующий день все делали вид, что между Игорем и Владой ничего нет. Да и что может быть между магичкой-баронессой из знатного рода и служилым офицером? Но уж я-то знал, что возможно всякое.

Наши носильщики и раньше проявляли к Владе подобострастие, а после того, как увидели ее вихрь и крылья, стали ее боготворить. На привале они даже подрались за право расседлать ее верблюда!

Влада охотно этим пользовалась и эксплуатировала парней по полной, гоняя их туда-сюда. В течение дня у меня сложилось впечатление, что эти двое служат не экспедиции, а ей лично.

Терехов, глядя на это, украдкой качал головой и цокал языком. Игорь был задумчив.

Я же думал о другом. Снова настало это время: очередное полнолуние.

Теперь оно не вызывало у меня томительного предвкушения. Чем полнее и ярче становилась луна, тем сильнее давило напоминание о затянувшемся кризисе. Будто прожектор высветил тебя в толпе, когда ты намеревался скрыться.

Луна выкатилась из-за гряды ближе к полуночи. Круглая, желтоватая, наглая, она поднялась над скалами и залила пустошь бледным светом.

Даже обычные люди почувствовали ее магнетизм. Весь лагерь как-то разом притих: разговоры смолкли, носильщики полезли в палатки, Игорь настороженно смотрел на меня.

Один лишь Третьяк не проявил никаких эмоций. Он по обыкновению стоял на пригорке и оглядывал окрестности, медленно поворачивая голову вправо-влево. Неусыпный страж.

Я поднялся от костра.

— Так, — сказал я, повысив голос, чтобы услышали все. — Ночью из палаток ни ногой, костер не гасить, лагерь не покидать. Я ухожу в скалы и вернусь к рассвету. Объяснять почему не надо?

Терехов часто закивал. Батыр посмотрел на луну, потом на меня и молча наклонил голову — все понял.

— Господин барон, — деликатно кашлянул Терехов, — вы пойдете один?

— Да.

— Но разве вас не должен сопровождать маг-куратор?

Я молча посмотрел на него. Терехов поспешно добавил:

— Нет-нет, вы не подумайте. Я же за вас беспокоюсь. Одному идти в пустошь опасно.

— Все будет хорошо, Игнат Тихонович. И если кто-то услышит ночью вой — это не повод бежать смотреть.

Перед уходом я заглянул в свою палатку и направился к рюкзаку.

Челищева внутри не было — голова снова была в гостях у Рюмина. На этот раз я пришел за другим.

Новый ятаган, конечно, хорош, но следует кое-что добавить. Я перекинул через плечо и прицепил к поясу портупею с увесистым револьвером. Полы пыльного походного плаща скрыли оружие от посторонних глаз.

То-то же. Самурай без меча подобен самураю с мечом — только без меча. С волколаком та же фигня.

Покидая палатку я наткнулся на Владу. Она стояла у входа, скрестив руки под вызывающим декольте, и смотрела на меня в упор. Лицо непроницаемо, алые губы в тени кажутся черными.

— Как бы мне не пришлось писать в отчете, что подопечное лицо, оно же волчья морда, сгинуло в скалах, — сказала она.

— Пишите что угодно. Ваше кураторство нужно только вам.

— Неужто? А я думаю, что мои отчеты могут заинтересовать Магический Сенат. Весьма заинтересовать.

— Разве что у них закончится туалетная бумага. Вы уж определитесь, на кого работаете — на Сенат или на Канцелярию. Или на кого-то еще?

Влада нахмурилась, и я прошел мимо.

Игорь проводил меня до края лагеря, и когда мы отошли достаточно, чтобы нас никто не услышал, он сказал вполголоса:

— Может, я с тобой?

— Нет.

— Георг. — Он взял меня за локоть. — Я же знаю, что ты не…

— Тем более нет, — покачал я головой. — Возвращайся в лагерь.

Он вздохнул и отпустил мой локоть. Похлопал по спине.

— Удачи.

Я улыбнулся.

— И лицо держи попроще, а то у тебя на лбу всё написано.

Игорь отпарировал с напускной гордостью:

— Я военный офицер, а не хитрожопый канцелярский волколак!

— Это точно. Владе не болтай. Приглядишь за ней?

— Она опять сама не своя, — нахмурился Игорь. — На головную боль жалуется.

— Это известная отмазка.

— Нет, с ней и вправду что-то не так.

— Тебе видней, — пожал я плечами. — Мне пора, брат.

Я пошел в скалы.

Подходящее место я приглядел еще засветло: плоский каменный выступ на середине гряды, в получасе ходьбы от лагеря.

Отсюда открывалась вся пустошь, серебряная под луной, до самого горизонта. Крики неведомых ночных тварей разносились по ней далеким эхом.

Я уселся на камень прямо напротив луны, словно в кинотеатре. Стянул сапоги, снял рубашку, положил рядом ятаган и портупею.

И стал ждать.

Первое полнолуние в моей новой жизни поставило под угрозу жизнь маленькой девочки и всего Пригорья. Я подчинил внутреннего зверя, открыл третью и четвертую формы.

Второе я встретил на арене и превзошел сам себя, явив магам такую мощь, что даже Челищев пересрался. А третье полнолуние превратило меня в волколака без Ярости.

Это было четвертое.

Луна поднималась. Свет ее становился гуще, наливался, тек по камням, как молоко. Я подставил ему лицо, грудь, ладони. Закрыл глаза. На секунду мне даже показалось, что мертвенный свет греет меня, словно летнее солнце.

Я обратил внимание внутрь себя, к Ядру.

— Ну, — сказал я вслух. — Просыпайся. Полнолуние, дружок. Твое время. Сила льется с небес, остается только взять ее.

Звенящая тишина.

Раньше в такие ночи Ядро само рвалось наружу — горячий яростный шар под ребрами, который приходилось удерживать за поводок, чтоб не наделал дел. Раньше ядро чуяло луну, как пес чует хозяина за версту, скулило, рвалось и требовало.

Сейчас там было пусто. Снова. Я знал, что оно там, я чувствовал его вес, форму, живое присутствие в глубине груди. Оно просто не отзывалось.

— Эй! — произнес я тихо, но весомо.

Я вложил в мысленный оклик все, что мог: злость, требование, приказ. Так я отдавал команды зверям, так я гнул людей, так я двадцать лет учил собак понимать меня с полуслова.

— Подъем!

Луна светила. Камень холодил спину. Где-то вдалеке тявкнула лисица.

— Ладно, — сказал я. — По-хорошему не хочешь.

Я стал вспоминать всё, что раньше разжигало Ярость. Такое я уже делал на операционном столе в палате для вивисекции.

Колян с автоматчиками в моем дворе… Рюмин, тычущий горящей веткой в пленного волколака… Небольсин, сжигающий родовую усадьбу… Волколаки, умирающие на Арене под улюлюканье толпы… Инесса в плену у Челищева… Предатель Рвот…

Сердце заколотилось быстрее, кулаки сжались до хруста. Такие воспоминания любому обеспечили бы бессонную ночь!

Однако Ядро молчало. Запечатанное, словно покрытое непроницаемой коркой.

Вот теперь, наверное, нормально было бы завыть. Или заплакать. Или сказать себе, что все кончено, что был волк да всплыл, что теперь я просто мужик с обостренным нюхом и клыками для красоты.

Ага, щас. Не дождетесь.

Дело было даже не в инициации.

Я не знал, что случилось с моей Яростью и вернется ли она, но я знал одну штуку, простую как топор: скулить бесполезно. Скулящих не любит никто — ни женщины, ни соратники, ни судьба.

Хочешь чего-то — иди и бери. Не можешь взять — узнай как. Не можешь узнать — иди дальше и ищи того, кто знает. (А не можешь идти — иди нахуй.)

Гардарот. Вот где ответ. Навьяр говорил — Гардарот, и Сигмар говорил — Гардарот. Все дороги в этом мире, куда меня заносило, поворачивали на север. Даже сейчас, на Юге, я на самом деле иду в Гардарот, просто путь — извилист.

Значит, доберемся до Гардарота. А если надо — до луны, которая от меня отвернулась. Я не злился на Ядро, ведь дело было в луне, этой богине волколаков, вервольфов и оборотней. Кто-то или что-то переключил какой-то тумблер, и лунный свет перестал питать меня.

Я рывком вскочил с камня. Прошелся туда-сюда по выступу, босиком по холодному граниту. Задрал голову и вглядывался прямо в лунный диск до тех пор, пока весь мир вокруг не растворился в темных пятнах, а вокруг диска не прорезалось голубое сияние.

Может, света недостаточно?

Я распустил ремень, стянул брюки. Остался полностью обнаженным и раскинул руки перед лунным светом. В былые времена меня бы от такого обилия света разорвало бы от силы и мощи!

Я продолжал вглядываться в луну, словно играл в гляделки, поставив на кон свою жизнь. Кто первый отвернется — я или луна? А⁈ А, с-с-ука⁈

Глаза покалывало от напряжения, но не обжигало — это все-таки не солнце. Луна лишь отражает солнечный свет…

В груди что-то дернулось — так внезапно, что я аж поперхнулся. Ядро!

Я мысленно бросился к нему, но оно продолжало спать. То было лишь мгновение, как будто зверь встрепенулся во сне, увидев во сне охоту.

Я улыбнулся и выдохнул. Это было уже что-то. Я уловил верную дорожку, сделал шаг к инициации.

Луна светила мне прямо в лицо — ровным, густым, белым светом, и я поймал себя на странном ощущении.

Свет не проходил через меня. Раньше в полнолуние, мне казалось, что лунный свет вливался в меня, наполнял горячей, звенящей, живой силой, льющейся через край. Полнолуние — время ярых, так говорил Сигмар.

А сейчас свет ложился на кожу и отражался. Скользил по мне и рассеивался, будто ему не за что было зацепиться внутри. Будто он искал там что-то и не находил. Вряд ли это доходчивое объяснение, но я чувствовал себя как зеркало, с которого стерли амальгаму.

Луна отражает солнечный свет, я отражаю лунный…

Я замер, вцепившись в эту мысль. Что-то в ней было. Что-то важное, огромное, лежащее совсем близко, руку протяни…

Мысль вильнула хвостом и ушла в песок.

— Тьфу, — сказал я. — Херня какая-то.

Я попытался поймать мысль обратно, покрутил так и сяк, но она рассыпалась, как рассыпается сон под утро. Осталось только смутное ощущение, что я сейчас чуть не наступил на что-то очень большое.

Луна прошла зенит. Ночь перевалила за середину.

Я просидел на камне до самого рассвета. Больше инсайтов не было, ядро так и не проснулось.

Эх, надо было взять у Рюмина бутылку чего-нибудь крепкого, чтобы сидеть было веселее!

* * *

В сорока шагах ниже по склону, в тени валуна, лежала на животе Влада Громова и не сводила с Георгия глаз.

Влада отправилась за ним спустя несколько минут после того, как он ушел. Сказала всем, что собирается спать, изнутри своей палатки завязала узел на пологе, повесила непроницаемую магическую защиту, а затем вылезла с другой стороны.

Все звуки и запахи она скрыла воздушным покровом, наложила искажающую воздух линзу от чужих глаз.

Последнее могло не сработать разве что на големе-дозорном. Реальных глаз у этого истукана нет, а сам он сотворен сильным магом как минимум пятого ранга, это превосходит ее способности. Поэтому она какое-то время шла в другую сторону так, чтобы между ней и големом находилась палатка.

А потом взмыла в воздух на эфирных крыльях и ушла по касательной.

Заметить крупную фигуру Георгия на фоне скал оказалось легко. Луна светила так ярко, что он даже отбрасывал тень.

Но главное — не дать заметить себя. Она свернула вокруг себя настолько плотный слой воздуха, что стала почти невидимой. Заклятие было простенькое, второго ранга, но она влила в него столько магической энергии, что могла бы кричать и смеяться — никто не услышал бы ни звука. То же самое с запахом.

Такая предосторожность ни к чему против обычного человека, но против волколака — обязательно. В Университете рассказывали, что за это твари. Георгий может учуять старый след на пустом песке, увидеть дорожку, тлеющую в пространстве. Зверь с разумом человека. Это и правда возбуждает… Но только таких дур, как Инесса!

Влада почувствовала глухую древнюю ненависть, которая поднялась из глубины сознания. От этого закружилась голова и снова нахлынула боль. Влада аж зажмурилась от вспышки мигрени, но заставила себя открыть глаза — идет полет, ты еще сознание тут потеряй, курва!

Она мягко приземлилась в сорока шагах ниже по склону от Георгия. Расстелила плащ на камнях и притаилась, наблюдая.

Как там говорили на кафедре? «Особый интерес представляет поведение подопечного лица в полнолуние. Надлежит установить: форму превращения, степень сохранения рассудка, наличие внешнего контроля».

Итак, посмотрим, что умеет этот… Она попыталась подобрать меткое оскорбление, и тут из глубины сознания всплыло: «Проклятый Волчий князь».

Влада тряхнула головой. Какой из него Волчий князь? Обычный волколак.

Она поерзала на камнях, устраиваясь поудобнее. Один гладкий камень уперся в пах, напомнив об Игоре. Влада на секунду замерла и закусила губу. Какого лешего она здесь делает? Могла бы лежать сейчас в теплой палатке, дура белокурая…

Она резко сомкнула бедра и отползла от коварного камня.

Первое полнолуние пропустила, но теперь увидит всё!

Она наблюдала превращение волколака дважды в жизни — оба раза в университете, на демонстрации, где клейменого волколака выводили в специальную клетку с серебряными шипами изнутри.

Зрелище было отвратительное и завораживающее: хруст, треск, вой. Тело будто выворачивалось наизнанку, увеличивалось, обрастало шерстью. Профессор говорил, что процесс занимает от десяти до тридцати ударов сердца, что в полнолуние это происходит непроизвольно.

Ну и? Вот полнолуние, а сердце уже устало биться, считая удары.

В какой-то момент Георгий ни с того ни с сего разделся донага. Покатые валуны мускулов заблестели в лунном свете.

Влада тихонько выдохнула. Неужели он заметил ее и теперь дразнит и насмехается? Да нет же, он собирается превратиться, а новая форма разорвет одежду, вот и…

Но он не превращался.

Ходил взад-вперед, что-то бубнил и размахивал руками. Совсем как… обычный человек. Глаза Влады сузились.

До нее начало доходить.

Она приподнялась на локтях, всматриваясь до рези в глазах. Луна стояла в самом зените, лила свет на голые плечи стоящего мужчины — и ничего не происходило. Не было ни хруста, ни шерсти, ни воя. Разве что глаза у него блестели желто-зелеными плашками, отражая крупицы света в сумраке.

Георгий сел и недовольно почесался. Обычный, крепко сбитый мужик с офицерскими усами, поцарапанной мордой и голым торсом. Мерз и злился.

Влада медленно опустилась обратно на плащ и приоткрыла рот, складывая факты воедино.

Он не превратился при нападении подземного чудовища — а ведь его засыпало заживо, и любой волколак обернулся бы зверем, чтобы вылезти. Он размахивал палашом, как обычный офицер. Он бился сталью, а не когтями. Он не превратился ни разу — ни разу! — за все время пути от самой заставы.

Да и на самой заставе, когда жирный атаман потребовал показать зверя, Георгий не показал зверя. Он показал фокус.

Влада беззвучно засмеялась в сгиб локтя.

Он не может!

Не «не хочет», не «бережет силы», не «скрывает способности» — он просто-напросто не может. Герой Пригорья, победитель лесного барона, чемпион Арены, тот, кто перегрыз горло Челищеву, единственный неклейменый барон-волколак Державы — сидит на камне в полнолуние, как дряхлый импотент перед молодой невестой!

Он пустой.

Влада лежала в камнях, прижав ладони к губам, и чувствовала, как внутри разливается что-то горячее и жуткое.

В ее руках оказалась вещь, стоившая дороже всей этой экспедиции, дороже яиц каких-то мифических змиев. Достаточно одной депеши в Вельград — и барона Лютикова разберут по косточкам.

Без Ярости он не страшнее любого служилого дворянина. Он был бы уже мертв, знай об этом хоть кто-нибудь. А она — знала. Этим знанием можно о-очень выгодно распорядиться.

Воспоминание напомнило о себе жжением ягодиц. Лютиков тогда отразил ее серп ветра. Об этом стоило подумать… Возможно, все сложнее, чем кажется.

Горячая древняя тьма поднялась из глубин сознания, и Влада едва сдержала крик — так сильно ударила мигрень. «Что же за напасть такая? Давно этого не было», — успела подумать она.

Она не помнила, как вернулась в лагерь, словно из памяти ножом вырезали кусок.

Следующим воспоминанием был провисший потолок ее палатки.

Она лежала на спине и улыбалась — широко, счастливо, во весь рот, как не улыбалась с самого выпуска из университета.

А где-то очень глубоко внутри нее, в том месте, куда она давно запретила себе заглядывать, что-то тоже улыбнулось и зашевелилось. И стало ждать.

* * *

Утром в лагере не досчитались одного носильщика.

Терехов с ужасом воззрился на меня, лицо его побледнело. Должно быть, он решил, что это я в ночь полнолуния обратился в зверя и пожрал бедолагу.

Вскоре обнаружилось, что не хватает и одного верблюда. Терехов задумался: пытливый ученый ум наконец-то превозмог суеверия — не мог же я сожрать и верблюда!

Батыр молча показал на линию следов, уходящих в обратном направлении нашего маршрута. Я и сам чуял дорожку запаха.

Окончательно разобрались, когда я спросил у голема, не видел ли он, что произошло.

— Человек уехал, — ответил тот безразлично. — Уехал налегке и очень торопился.

— Трус! — воскликнул Терехов. — Подлый дезертир!

— Игнат Тихонович, кажется, вы говорили, что экспедиция — это не военный поход, — припомнил ему Игорь, ухмыляясь.

Влада выглядела удивленной. Взгляд ее остановился на нашем последнем носильщике, который обескураженно топтался в сторонке.

— Придется тебе стараться за двоих, — промурлыкала она. — Приготовь мне горячую воду для умывания и поживей!

Носильщик сорвался с места, подняв тучу песка.